Текст книги "Великий Краббен (сборник)"

Автор книги: Геннадий Прашкевич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

НК: Серп Иванович, а вы тогда уже догадывались, куда попали?

Сказкин: А чего догадываться? Вроде как под Сухуми.

НК: Да как же так? Из Института прямо в Сухуми!

Сказкин: А чего такого? Академик Угланов прямо из Института ездит даже в Японию. Самолетом, конечно, не на тележке. Рассказывал, что у японцев маленькие отпуска. Но я так думаю, что им больших и не надо, с их ростом-то, верно? А у меня было что пожрать, и Хам под боком. Меня только трехпалый злил. Он нервный оказался. Гора мышц, а нервы ни к черту. Как заметит на стене рыжий свитер, так кидается. А у нас тесно. Хам подрос. Ему гулять бы, а куда? В реку не сунешься, там глаз. Терпеливый. Вот Хам встанет носом к ветерку и сосет ветер. Хочется ему в лес. Я для него ростом не вышел. Стал стесняться меня. Папаша недоносок, чего хорошего? Я беспокоился, что запорет меня рогом по случайности. Но он меня уважал. Его бы в Бубенчиково к моим девчонкам – к Надьке и к Таньке. И про книжки мне больше ничего не говорите. Я твердо решил, что однажды выведу Хама на волю. Пусть даже покалечим кого-нибудь по пути, раздавим пару бабочек или лягушку, это дело второе. Если в будущем кто-то превратится в жукоглазого, значит, так и надо. Я бы, например, весь наш Первый отдел держал в коробочках. А то очень умные. В Бубенчиково жил такой. Телом как обезьяна, но умный, как не знаю кто. Вот его и убили первым по пьянке. Я это Хаму постоянно твердил. Он к концу нашего пребывания на реке уже не мальчиком был. Вырос чуть не со слона, только покрепче. Рога, костяной воротник, броня. Ласкаясь, прижмет к скале и клюв на плечо положит. Я посинею, тогда отпустит. Дважды чуть не передержал. Уважение.

НК: А вы слышали о гигантизме?

Сказкин: Это где про такое говорят?

НК: Был такой известный ученый Ефремов.

Сказкин: Не знаю Ефремова. Академика Угланова знаю.

НК: Ничего странного. Ефремов работал в другом институте. Изучал вымерших животных. Среди них динозавров. И считал он, что огромные такие они были только потому, что у них был сильно развит гипофиз.

Сказкин (подозрительно): Больные, что ли?

НК: Ну, почему? Такая особенность. Никто ведь не говорит, что слоны больные.

Сказкин: Да мне все равно. Я так и решил, что клеть в зале понадобилась академику Угланову под такое вот яйцо, из какого вылупился Хам. Знал, что ему надо. Грузи и отправляй, куда надо. Но я-то в Институт вернулся без яйца. Ну, в смысле… Вы понимаете?.. Меня ребята из Первого отдела скрутили прямо за бочками, где я пристроился, а потом втолкнули в клеть. Просто так три года никому не дают, даже условно. Правда? А я своего любимчика Хама кормил как на убой. Целыми днями, как обезьяна, прыгал по стенам, ломал грибы. А Хам жрал и качал мышцы. Одних рогов пудов на десять. Как ударит ливень, я залягу под его бронированный бок и одно думаю – не заспал бы, зараза.

Потому и решил поторопить ребят.

Всю ночь таскал влажные ветки папоротников, огромные, как опахала.

Я в Индии такие видел. Мы там с двумя ирландцами били десятерых индусов, они продали нам дырявое опахало. Вот однажды я и закидал ветками здесь, в своем убежище, этих уснувших придурков. Кардинально закидал. Считал, что пока Солнце к ним пробьется, пока они поднимут пары́ в котлах, мы с Хамом уйдем. Он на волю, я – в ущелье к тележке. Первый отдел в Институте к тому времени совсем с ума съехал, думали, что я Родину предал и все такое прочее. А я все это время оставался при малыше. Можно сказать, растил смену. Закидал низколобых влажными ветками, а бугру на спину натрусил сухого шерстистого хвороста. Он припал мордой к стене, спит. Его бы хорошенько пнуть, он спросонья дернулся бы и проломил стену. Но как пнуть? Он моего пинка не заметит. А вот поджечь вязанку хвороста… Да прямо на его спине… Он же как танк… Он навалится на стену, развалит ее, мы и выскочим в пролом…

Вот под самое утро набросал я Хаму грибов, попинал под крепкий бок. Просыпайся, говорю, засранец. Подкрепись, тебе воля светит. А сам вылез из убежища и подпалил костерок на хвосте бугра. (Возможно, речь идет о виде, близком к таким динозаврам, как Ankilosaurus или Polacanthus). Нехорошо, конечно, но там уже и без моего костерчика было как в кочегарке. Гарью несет. Пятно Солнца еле проглядывает сквозь угарную пелену. Душно, страшно. И вдруг сразу – как настоящее землетрясение. Это я подогрел кровь старичку. Он все еще спал, но допекло – вперед двинулся. Полетели головешки, каменная стена рухнула. Из облака пыли явились выпученные черепашьи глаза, приплюснутая, иссеченная морщинами морда. Хам, конечно, сразу принял боевую позу. Но оказывается, и трехпалый (Tyrannosaurus?) тоже проснулся. Ветки папоротника сыграли для него роль пухового одеяла. Хромает за бугром, как чугунная башня. Рыжий свитер не дает ему покоя. И в довершение показался из-за бурой замшелой спины взволнованного бугра кожаный парус, растянутый на костяных шипах (Dimetrodon?). Хорошо, что бугор, потрясенный ожогом, не остановился на достигнутом. Руша камни, вспахивая песок, выкидывая вбок чудовищные кривые, выдвинутые, как подпорки, ноги, он выполз из пылевого облака как ужасная землеройная машина. Мы с Хамом невольно отступили, и бугор шумно сполз в запенившуюся, вскипевшую воду. Не знаю, выдавил ли он мимоходом глаз подводной твари, надеюсь, что выдавил. И мощно, как мшистый остров, двинулся вниз по течению.

НК: А трехпалый?

Сказкин: Ну, что трехпалый? Он недалекий. Никакой логики. Он похрипел, похрипел, подергал птичьими лапами. Беспомощные ручонки болтаются на груди, до носа не достают. Хам его, оказывается, испугал. Отступил перед его рогами.

НК: И как вы воспользовались своей свободой?

Сказкин: А поперли оба вверх по осыпи. Мне в голову не приходило, что Хам способен на такое. Думал, он просто рванет в лес, но трехпалый его тоже испугал. Оба они испугались друг друга. Хам так и давил по камням. В ущелье летящие пушинки мешались с какой-то сажей. Ножища Хама взрывали скопившуюся пыль. Обогнал меня, толкнулся рогом в тележку и… исчез! Вместе с тележкой!

НК: Вы догадывались, что это была Машина времени?

Сказкин: Да ну! С чего бы? Я в Бристоле видел однажды серебряное ведро размером с бочку. Вы бы догадались, что бочка эта сделана под шампанское? Я на другое тогда обиделся. Угнал Хам мою тележку! Я тележку угнал у академика Угланова, а Хам – у меня. Я его растил, я его кормил, подлеца! А он?

Забравшись на скалу, нависавшую над осыпью, долго всматривался я в мрачную зеленую страну, затянутую угарным дымом. Куда мог подеваться Хам? Куда он мог укатить на моей тележке? Если к академику Угланову в Институт, это еще ничего. Всех не перепорет, Первый отдел не спит, а Угланов догадается, где я. А вот если вдруг Хам двинулся в другом направлении? Что тогда мне-то делать? Провести всю оставшуюся жизнь в мохнатых лесах? Или построить плот и отправиться по реке? Я ведь тогда не знал, что до появления людей еще должны пройти десятки миллионов лет. Куда мог укатить Хам? Что могло мерцать в его маленьком сумеречном мозгу? Чего он мог хотеть и хотел постоянно? Да жрать он всегда хотел! – вот что дошло до меня. Жрать хотел, вот и толкнул тележку на расстояние своего желания, не больше. Значит, снова и снова прокручивал я в голове случившееся… вот Хам обгоняет меня… вот он толкает рогом тележку… да, конечно, толкает слегка, на расстояние именно своего желания… Скажем так, на расстояние ближайшего обеда…

НК: И сколько вам пришлось ждать на самом деле?

Сказкин: Ну, сколько. Я же говорил следователю. Пришлось ждать, конечно. Бегал я постоянно от всей этой допотопной шпаны. Тот, который с парусом, пытался подняться в ущелье, но парус ему мешал, да и я не дремал, спустил на него камнепад. Летающие клещи меня здорово донимали. Я тайком спускался к реке, прятался за шерстистыми деревьями, путал следы. Трехпалый, гоняясь за мной, переломал кучу деревьев. Иногда кидалось под ноги верткое стадо ублюдков, которые воровали все, что им встречалось на пути. И все чаще и чаще возвращался я мыслями к мудрому бугру, сплавившемуся по реке… Разыскать его… Устроиться рядышком… Завести садовый участок… Но в тот день, когда я уже почти решился строить плот, из переломанного трехпалым леса вывалила влюбленная парочка.

Хам! Представляете?

И с ним такая же рогатая подруга.

Они не шли, а прямо плыли. Царапали друг друга бронированными боками, высекали яркие искры, фыркали от удовольствия. Глаза узкие, костяные воротники поблескивают, как натертые маслом. «Хам! – заорал я. – Где моя тележка?» Но он даже не обернулся. «Ты же Хам! У тебя же это на лбу написано!» Но они шли под скалой и не смотрели в мою сторону. Любовь, любовь.

НК: Но ведь тележку вы нашли?

Сказкин: Еще бы!

НК: В Институте обрадовались вашему возвращению?

Сказкин: Иначе и не скажешь. Не успел пристроиться за бочками, как на меня навалились…

НК: Вы объяснили им?

Сказкин: Да как? Следователи хотели, чтобы я сразу, вот в сей момент, отвечал на их вопросы. Где да с кем? Сколько давали, и сколько я не взял? Не верили ничему, только кореш в камере поверил. Ему сестра-массажистка рассказывала, а ей один больной говорил. Будто бы давным-давно шваркнуло о Землю метеоритом величиной с гору. Вот там, в прошлом, все и горело, затянуло небо пылью и гарью, твари, понятно, вымерли из-за того. Но следователи про свое…

НК: Что же интересовало следователей?

Сказкин: Ну, спрашивали, знаком ли я с Луисом Альваресом? – «Если плотник, – говорю, – то, наверное, из кавказцев? У нас в Бубенчиково кавказцы телятник строили». – «Да нет, – бьют кулаком по столу. – Мексиканец. Физикой занимался. Ты это у него набрался всякого?» – «Да нет, – говорю, – из физиков я знаком только с академиком Углановым». – «А с Уолтером?» – «А это кто?» – «А это брат Альвареса». – «А, это которые телятник строили в Бубенчиково?» – «Заткнись! – кричат. – Ты знаешь Фрэнка Азаро? Ты встречался с Хелен Митчелл?» – «Тоже шабашники?» – «Химики!» – «Нет, – говорю, – по химии у нас Ляшко проходил. Тут за меня сам академик Угланов может поручиться». – «А он уже поручился». – «Ну, вот видите!» – «Он так и сказал, что ты скотина и сорвал ему великий эксперимент. Все спецслужбы страны полгода из-за тебя стоят на ушах». – «А химики, про которых вы говорите? Они тоже шпионы?» – «Нет. Они нашли в тонком слое осадков на границе мелового периода с третичным аномально большое содержания иридия – элемента, не характерного для земных пород. Доходит?» И опять в крик: «Ты угнал Машину времени! Ты сорвал великий эксперимент! Ты уронил репутацию отечественной физики! Знаешь Раупа и Секолски?» – «Тоже химики?» – «Заткнись! Отвечай только на вопросы!» Ну, и все такое прочее… Три года… Условно…

НК: А Хам? Вы вспоминаете малыша?

Сказкин (со вздохом): Ну, что Хам? Он теперь – отрезанный ломоть. Известное дело. Ростишь, ростишь, мучаешься, не спишь ночей, а дитя – раз! – и запало на самку. А я что? Я простой плотник…

СЛЕДУЕТ СНИМОК:

Стеклянная запаянная колба.

На дне проглядывает что-то вроде седого пушистого одуванчика.

На конце каждой пушинки – клещ. А на склянке выведено фломастером: «Ixodes putus Skazkin. Представитель верхнекампанской фауны (предположительно)».

Вся правда

О последнем капустнике

1

Не говорите мне про открытия.

Какие, к черту, открытия в наши дни?

Открыть можно дверь, но никак не древнего зверя.

Все в тот полевой сезон шло криво. Рабочего разрешили (из экономии) брать только на островах, а там – путина, там мужиков нет. Ну, кроме богодула с техническим именем – Серпа Иваныча Сказкина. А еще навязали двух практиканток с биофака ДВГУ. Пусть, дескать, увидят настоящую полевую жизнь. Достоевщина какая-то. Маришка все время плакала, что-то там с ней творилось, возраст такой, а Ксюша с первого дня отказалась ходить в маршруты и одна часами пропадала на берегу. Говорила, что работает с практическим материалом. А Сказкин запил. Рюкзак с камнями таскал, не спорю, но несло от него так, что приходилось отставать или наоборот обгонять, только бы не идти рядом. Зато Паша Палый, обслуживающий сейсмостанцию на острове Симушир, увидев практиканток, немного съехал с ума, постоянно принюхивался, моргал голубыми глазами и не отходил от печки. После макарон и тушенки мы глазам своим не верили. Наверное, уговорил старшину с погранзаставы, у тех бывают деликатесы. Рано утром успевал сделать пробежку по берегу и снова к печке. Перед обедом менял ленту на сейсмографе и опять к печке. К вечеру менял ленту – и снова к печке, к печке, только бы перехватить взгляд Ксюши или Маришки.

Плохо, бедно, но маршруты я отработал. Побывал в кальдере Заварицкого, поднялся на пик Прево. Японцы за красоту называют Прево Симусиру-Фудзи. Согласен. Облазил лавовые поля Уратмана, показал практиканткам блестящую полосу пролива Дианы с мощными течениями и водоворотами. И само собой бухту – залитую солнцем, округлую, запертую на входе рифами.

Бакланы, увидев девиц в бикини, орали дурными голосами.

Так и шло лето. Маришка плакала. Ксюша рылась в водорослях на берегу, отлавливала сачком какую-то отвратительную насекомую живность. Серп иногда ночевал на птичьем базаре. Как забирался на скользкие от помета скалы, не знаю, но несло от него бакланом. А Палый готовил второе и первое, сходя с ума от девчонок, ни разу, впрочем, не отказавшихся ни от хорошо прожаренных бифштексов, ни от домашних колбасок. Ксюша все-таки следила за собой, а вот Маришка быстро округлилась, дышала тяжело, смотрела на мир овечкиными глазами.

Лето плавилось над Курильскими островами – безумное сухое лето 1973 года.

Ни одного дождливого дня от Камчатки до Японии. Каменный остров нежно покачивался в центре отсвечивающей, мерцающей, колеблющейся океанской Вселенной. Накат вылизывал галечные берега, под обрубистыми скальными мысами медлительно колыхались подводные сумеречные леса. Это околдовывало не меньше, чем белые колечки тумана, висящие над мрачной громадой горы Уратман. Однажды, правда, на берег выкинуло тушу кита, и она быстро зацвела, отравив все вокруг, зато Ксюша теперь, занявшись крупным млекопитающим, возвращалась в домик Палого довольная. Стирала купальник, подмазывалась, волосы коротко стрижены, губки пылают. Маришка просила: «Не подходи» И от запаха дохлого кита рыдала еще отчаяннее. Ксюша огрызалась: «Ты бы меньше ела!» И под чилимов, отваренных в морской воде, иногда даже потребляла маленький стаканчик спирта, конечно, разведенного на соке шиповника. Брюнетка, знающая, чего ждать от жизни, Пашу Палого она как бы не замечала, намеков на прелесть семейной жизни не принимала вообще, со мной разговаривала свысока, а Серпа Иваныча держала за небольшое неопрятное животное.

Серпу, впрочем, было наплевать. Он тоже немного съехал с ума.

Такие, как Маришка, ему нравились. Невысокий чистенький лоб, тугие щечки, блондинка, значит, можно говорить с девушкой без напряга. Милые складочки на шее, так он считал. Вздыхает мягко. Вот, Маришка, говорил Сказкин, пусть не вышла ты фигуркой, зато щечки мяхкие!

Маришка обижалась и уходила на отлив. Там снова плакала.

Мрачные черные воронки крутились перед осыхающими рифами, суетились на камнях крабы, длинные языки наката валяли по берегу подмокшие луковицы, смытые с борта зазевавшегося сейнера. Маришка печально всматривалась в горизонт. Она не любила живую природу. Она обожала «Девятый вал» Айвазовского, но никогда бы не села в шлюпку без необходимости, никогда бы не пересекла Охотское море по своей собственной воле.

Печально всматривалась она в блистающие воды пролива.

Неведомо было ей, что за колеблющимся проливом лежат другие острова.

Она страстно мечтала увидеть судно, могущее подбросить нас до Камчатки или до Сахалина, в крайнем случае, до Южно-Курильска или Находки, а уж оттуда мы найдем дорогу. Что-то, видимо, предчувствовала. Вздрагивала, когда под ее ножками звякали пустые бутылки из-под виски «Сантори» и «Оушен», шуршали пластиковые упаковочки, украшенные хитрыми иероглифами.

Японские презервативы.

Виски «Ошен» и «Сантори».

Никакого выбора. Маришка пугливо оглядывалась.

Ее пугали даже голотурии, путающиеся в водорослях. Космато и мокро. Взгляните в атлас человека, а потом в «Жизнь животных», сразу поймете, почему Маришка краснела. Вся в нежных складочках, ее трогать хочется, волосы гладить, а тут толстая порочная голотурия. Ксюша иногда водила Маришку купаться в океанской воде. Паша Палый страдал, когда не мог видеть этого. Но держал себя в руках, вел себя правильно. Не плакал, не шел спать на рельсы. Не заглядывал в дюзу готовящегося к взлету истребителя. Не играл с разозленным медведем, посаженным в металлическую клетку.

Все путём.

2

На птичий базар Серп попал в первый же вечер.

Выпили не так уж много, но разливал Палый – то есть часто.

«Ты говори, говори», – всех просил Паша. Он соскучился по людям, месяцами никого не видел. А Серпа знал и любил. С похмелья сам учил его заново разговаривать и правильно держать стакан. Но в тот вечер Сказкин надрался быстрее, чем мы ждали. Вышел из домика сменить воду в аквариуме и вернулся только под утро. Совсем неумытый, глаза выпучены. По выражению глаз и по некоторым другим движениям Палый перевел нам небогатые мысли Серпа Иваныча. Вот де уснул Серп на птичьем базаре. А край непуганый, бакланы так обделали бывшего боцмана, что даже перестали замечать. Зато, проснувшись, Сказкин сразу увидел бурун и несущееся на скалу веретенообразное тело.

Так решил, что военные моряки упустили торпеду.

В проливе Диана между островами Кетой и Симушир торпедные катера часто отрабатывают свои атаки. Вот Серп и решил, что несется к скале упущенная моряками торпеда – чуть притопленная, с бурунчиком. Сейчас трахнет, и всем привет! Пропадет Серп Иваныч в массиве гуано, пока через много сотен лет, а то и тысячелетий, умные потомки Маришки и Ксюши не отыщут в земных слоях его тяжелый кривой скелет. Он, может, и закричал бы, да забыл, что именно надо кричать, когда утром на тебя несется в упор торпеда. А потом дошло до него: торпеда ныряла бы под накатывающуюся волну, а эта не ныряла, шла прямо по волнам, а потом вообще остановилась и подняла голову.

– Ты разглядел голову?

– Ага, – переводил Палый.

– И какая голова? Как у человека?

– Ага. – Палый отлично понимал бывшего боцмана.

– А еще что ты видел?

– Ну, это…

– Что это? Плечи круглые, нежные? – Палый в душе был романтик.

– Ага.

– То есть русалку видел?

– Ага.

– Заманывала?

– Ага.

В общем, ничего нового.

В жизни Серпа Иваныча русалки случались.

Еще в детстве видел таких в селе Бубенчиково. Туда цирк в село приезжал, и одна русалка по пьяни чуть не утонула в кадке с водой. А сейчас в Бубенчиково живет у Серпа жена. Правда, с местным милиционером. Вспомнив про жену, Серп якобы страшно закричал со скалы на русалку: «Ага!» А она отставила толстую губу и заржала, как лошадь. Все испортила, сука. Бок крутой, как у Маришки. И немного погодя еще помет ее вынесло на галечный берег. Тьфу на Сказкина с его рассказами!

3

Пик Прево…

Хребет Олений…

Кальдера Заварицкого…

Руины Иканмикота… Уратман…

Кстати, с горы Уратман мы сами видели в океане боевые корабли. Даже слышали залп главного калибра. Не зря над нейтральными водами всю неделю ходил любопытствующий американский разведчик. Маришка в такт залпам пыхтела на осыпях, зато Ксюша по-прежнему на берегу рылась в ворохах выброшенной приливом морской капусты. Песчаные блохи дымились над Ксюшей облаком. Серп спускался на берег, показывал Ксюше японские презервативы, вот, мол, нашел. Ксюша недовольно отдувала нежную губу, зачем, дескать, такое маленьким неопрятным животным? Ну и так далее. Разница в возрасте между Серпом и Палым с одной стороны и практикантками с другой была откровенно геологическая, но беседам это не мешало. Маришка так действовала на Сказкина, что увиденной под птичьим базаром русалке он сразу придал ее черты. Пытаясь сравнить, пил. Не успеет Паша заново обучить его хотя бы некоторым словам, как он снова скособочится и лезет на скалу.

– Ты это зря, Серп, это у тебя воображение, – по-товарищески предупреждал Палый, работая с шипящей, стреляющей паром посудой. – Какая тут у нас русалка? В бухте-то? Зачем ей жопу мочить?

– Так на ней жир рыбий!

Маришка плакала, Палый кивал: «Ну, если так…» И ставил на стол чашку с чудесным топленым жиром, вовсе не рыбьим, заправленным мятым чесноком. Так у него было принято. Жир сразу и не поймешь какой, но вкусно, вкусно. Загадочно ухмылялся, глаза голубые. Вот не макароны с тушенкой едите, а жир с чесноком и куски нежного обжаренного мяса! А еще маленькие колбаски.

Маришка балдела.

4

Короче, Ксюша ловила чилимов, рылась на отливе, изучала береговые отвалы, копалась во всякой морской дряни, вела полевой дневник. Маришка тоже вела полевой дневник, но почему-то его прятала. Только вечером, делая очередную запись, поджимала миленькие губки. Серп Иваныч сразу ревниво начинал коситься:

– Вот, скажем, подсушенные на малом огне кузнечики. Пробовала…

– …дура, – подсказывала Ксюша.

– А я пробовал, – распускал небогатый хвост Сказкин. – Или, скажем, белые бабочки в сметане…

– Капустницы? – робко догадывалась Маришка, но Ксюша подсказывала:

– …ночные.

Маришка закашливалась.

– А вот если про будущее говорить…

Серп Иваныч начинал похотливо облизываться.

На Ксюшу он не смотрел. Знал, что Ксюша из богатой интеллигентной семьи. Там ему ничего не обломится, разве что по зубам. Знал, что отец Ксюши крупный ученый, плавал вдоль Курильских островов, отлавливал морских млекопитающих, написал толстую книгу «Моря Северного Ледовитого океана». Поэтому Сказкин смотрел в основном на Маришку. Знал, что отец у нее простой учитель истории, а мать – русского языка и литературы. Поэтому разговаривать с ней легко.

5

– Вот если говорить про будущее… – туманно намекал Серп и даже лоб морщил для приличия. – Мы там, в будущем, всех коров съедим, никакие кролики не угонятся кормить нас. Никакой свинины или телятины. Всех рыб заодно. И птиц. Скалы опустеют.

Морщил лоб, спрашивал:

– Что останется?

– …насекомые, – подсказывала умная Ксюша.

– А сколько нынче насекомых, если считать на всей Земле?

– …процентов восемьдесят от всего живого.

– Ну вот, я и говорю. Не умрем с голода.

– Как это? – пугалась Маришка.

– Насекомые, они, конечно, невелики, – радовался Серп тому, что разговаривает с людьми равного интеллекта. – Зато насекомых много. В отличие от зубров или слонов, да? – Серп с наслаждением обнюхивал крупные куски хорошо прожаренного мяса, грудой выложенного Палым в большую эмалированную чашку. – И размножаются они быстрее…

– …чем китайцы, – подсказывала умная Ксюша.

– А если взять самую обыкновенную муху, то она за год…

– …может покрыть всю поверхность земного шара.

– А если их промышленно выращивать…

– …тогда всем на земле хватит протеина.

– А точно хватит? – вдруг обеспокоивался Серп.

Чувствовалось, что не хочет обмануться в ожиданиях.

– …а вы сами считайте, – прикидывала умная Ксюша, производя в полевом дневнике какие-то нехитрые выкладки. – В курятине протеина двадцать три процента, в рыбе и в свинине еще меньше. Кажется, что-то около семнадцати. А вот в личинках домашних мух – целых шестьдесят три!

– Ну, Ксюша! – зеленела Маришка.

– А чего ты хочешь? Это все так. Природа! – умно вступал в беседу Палый.

Он прекрасно понимал, о каком будущем мечтает Маришка, и со страстью подкладывал в ее чашку самые нежные, самые шипящие на сковороде колбаски.

– …а в пауках, например.

Маришка зеленела еще сильнее.

– …в пауках все шестьдесят процентов протеина. А в саранче – семьдесят пять. Хотя, если честно, термиты еще питательнее.

– Чего это с ней? – дивился Серп, глядя на выбегающую из-за стола Маришку.

– Вырвало ее, – определяла жестокая Ксюша и вытягивала по скамье красивые ножки.

– А ты, Ксюша, сечешь в продуктах, – радовался Серп. – Любишь жить, да? О детях мечтаешь?

И прикидывал:

– Термитов точно держать легче, чем свиней.

– …а шелковичный червь, Серп Иваныч, за месяц увеличивает собственный вес почти в десять тысяч раз.

– Вот я и говорю: ты умная. Пробовал я шелковичника. В Шанхае их куколки обжаривают в яичном белке, приправляют перцем и уксусом. А саранчу пекут, как картошку. Ночью под фонарем ловят на белую простыню, ноги-руки отрывают, ну, в смысле ноги-головы… Ты чего это, Маришка? – волновался он. – Чего это тебя опять вырвало?..

– …дура, – подсказывала Ксюша.

– А ведь ты даже еще заливное не пробовала, – дивился на сложный Маришкин характер Серп. – Заливное из мучных червей. Ты представь только! И рубленых жуков-плавунцов ты не пробовала. А вот если еще потушить в горшочке гусениц… Нет, Паша, ты посмотри, как травит девчонку! Ты чем ее кормишь?

6

– Ой!

Ксюша уставилась на косточку, попавшую ей в котлетке.

Котлетка маленькая и косточка маленькая. Но тяжелая. Это было видно. Ксюша даже взвесила ее на ладони.

– Ой, Павел Васильевич, а где вы мясо берете?

– Если телятину отбить… – начал Палый.

– Какая же это телятина?

– Ну не личинки же.

– А что? Человеческая косточка? – простодушно заинтересовался Серп.

Маришка позеленела:

– Как человеческая?

– Ну, мало ли… – уклончиво пожал Серп покатыми плечами, обтянутыми застиранной тельняшкой. – Жизнь такая, что всего жди… Помнишь, Паша такое же мясо тушил с морской капустой? Как в Африке.

– Почему как в Африке? – слабо спрашивала Маришка.

– А там искусство кулинарии переходит от отца к сыну.

– Ты это чего это? – обалдел Палый. – Там сын отца поедает, что ли? Ты это мне брось, Серп! Я сам из семьи технических интеллигентов.

– Лектор тоже считался интеллигентом, – неназойливо напомнил я.

– Какой еще лектор? – не понял Палый. – С погранзаставы?

– Да нет. Я про другого. Про Ганнибала.

– Который через Альпы шел?

7

Сытый, счастливый, валялся я на отливе на хорошо прогревшихся на солнце плоских плитах. Мир был мне по душе. Работу я сделал. Будущая диссертация вырисовывалась отчетливо. Что стоит хотя бы материал по кальдере Заварицкого! Помимо сольфатарной деятельности, тут явно были извержения и после шестнадцатого года, когда извержение отметили японские вулканологи. От замкнутого конуса с озерцом в кратере, отмеченного на старых картах, осталась лишь половина конуса, а в кратере вырос новый купол, и рядом еще один. Извержение с выжиманием сразу двух экструзивных куполов, это не везде найдешь! – я радовался работе. Плевать на Пашу Палого, на его телятину, на японские презервативы. Вот спихну Серпа на твердую землю и забуду про его тяжкие сны и видения.

Мне так легко стало, что я откликнулся на голос Ксюши.

Она, конечно, спортивная, слов нет. Подошла в купальнике, тряхнула своей упругой биомассой:

– Нет, вы только взгляните.

Я взглянул. Топик заманчиво был округлен.

– Что вы таращитесь на меня?

– А разве ты не просила взглянуть?

– Вы на грудь таращитесь, а нужно – на пятно.

На Ксюшином топике впрямь темнело небольшое неопределенное пятно. Будто слабенькой кислотой капнули. Впрочем, тронуть пальцем я не решился.

– Да вы понюхайте, вы не бойтесь, понюхайте.

– Грудь понюхать? Зачем? – испугался я.

– Да ну вас. Пятно понюхайте.

Я потянул носом. Ничего особенного.

Ну, немножко потным девичьим телом… Немножко агрессивными духами… Ну, может, мылом, не знаю… И как бы немножко какой-то мерзостью… Как бы дохлятиной… Затертый запах, но чувствовался… Ксюша прямо рассвирепела:

– Чем это отстирать?

– Золой и хозяйственным мылом.

Все-таки грудь у Ксюши была красивая.

– Снимай сейчас, и попробуем.

– Ага, разбежалась!

– Сама же на запах жалуешься.

– А почему вы не спросите, где это я так?

– Ну и где же это ты так? – обвел я взглядом берег. – Опять дохлого кита выбросило?

– Видите вон те дальние лавовые потоки?

– Давно собираюсь туда сходить. Только кита туда выбросить никак не может, – не поверил я. – Там сильное отбивное течение…

– При чем тут течение? Там пещеры на берегу. Видите? Чуть левее. Мягкие породы выветрились, выкрошились, под лавовыми козырьками образовались дыры, некоторые забиты льдом с прошлых лет. Так вот, в одной пещере валяются кости. Даже верхняя челюсть. Загнута, как клюв, только вместо зубов пластинки.

– Искусственная челюсть? – удивился я.

– Да ну вас, – рассердилась Ксюша. – Я говорю о пахиостозисе.

– Это еще что такое?

– Уплотнение тканей, – торжествующе заявила Ксюша. – Поэтому кости такие тяжелые? Я чуть с ума не сошла. Никогда такого не видела.

– Как туда попали кости?

– Ой, уж не знаете?

– Ой, уж не знаю.

– Да Павел Васильевич их там хранит.

– Паша Палый? Зачем ему такое?

– Ледник у него там.

– Неужели телятина протухла? – обеспокоился я.

– Да где вы видели телку с такими конечностями? – Ксюша агрессивно вынула из рюкзачка полевой дневник и быстро-быстро набросала на чистой страничке нечто вроде коленчатой ноги.

– Видите?

– А почему тут целых два сустава?

– Да потому что это не нога, а ласт!

8

И Ксюша рассказала.

У нее отец известный биолог, всю жизнь занимается сиренами.

А сирены – это такой вид млекопитающих. Морские коровы. Звери огромные, тяжелые. Обитают у берегов Атлантики – от Флориды до Мексиканского залива и до лагуны Манзанарас в Бразилии. Там их называют ламантинами и дюгонями. Российские сирены, кстати, отличались от ламантинов и дюгоней еще большими размерами и тем, что жили только на Командорских островах. Капустниками назвали наших северных сирен моряки командора Витуса Беринга, штормом выброшенные на остров. А описал их под именем манаты натуралист Георг Стеллер.

– Какие еще манаты?

– Ну, морские коровы!

– Стеллер что, казахом был?

– Почему?

– Ну, бир сом, бир манат…

– Да ну вас. Это же по-киргизски.

Большая часть моряков Беринга и сам командор погибли, рассказала Ксюша, сердито оттягивая на груди топик, неотчетливо, но отдающий дохлятинкой. Снег, голые камни, мерзлый песок – усталые моряки, посланные на поиски Америки, умирали один за другим. Обвалилась стена землянки, засыпала Витуса Беринга до пояса. Не откапывайте, попросил он, так теплее. А рядом плескались в ледяной воде нежные морские твари – до десяти метров в длину и под сто двадцать пудов весом. Ложились спинами на валы, ржали, как лошади, складывали на груди плоские ласты. Им все было нипочем, радовались жизни. Подпускали людей вплотную, подставляли бока для почесывания и для острого ножа, смотрели нежными овечкиными глазами, блеск ружей их не пугал. Эти живодеры, горестно заявила Ксюша, имея в виду несчастных моряков, резали капустников.

Жалко, конечно.

Зато на нежном мясе манатов, на их нежном растопленном жире выжила часть команды. Хотя не все этого заслуживали. Ксюша прижала маленькие кулачки к груди. Господин Стеллер, например, не заслуживал. Он ради науки мог выколоть ножом глаза морскому котику, а других дразнил камнями. Слепой котик слышал, что бегут на него, и, конечно, начинал отмахиваться. А эта скотина господин Стеллер сидел на камне и наблюдал, как котики дерутся. Слепой ведь не понимает, за что его бьют. Одна тысяча семьсот сорок второй год, такие нравы.