Текст книги "Золотые патроны (Рассказы)"

Автор книги: Геннадий Ананьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 6 страниц)

КРУГ ПОЧЕТА

Застава, на которую я собирался поехать, стояла в центре довольно широкой высокогорной долины, на берегу речки с символическим названием Токты (место для остановок и привалов); название это дали, видимо, купцы, водившие здесь караваны верблюдов с парчой, шелком и опиумом. Долина действительно была хорошим местом для отдыха: в рост человека травы, холодная и чистая вода, деревья на берегу речки – это был уютный уголок, окруженный хмурыми, скалистыми горами, снег на вершинах которых не таял даже летом. По старой караванной тропе, немного расширив ее, доставляли и сейчас доставляют на заставу людей и грузы. До перевала Куш-даван (Орлиный перевал) машинами, а оттуда лошадьми. Но иногда, если горы не были закрыты грозовыми тучами или туманом, на заставу летал самолет или вертолет.

Поездка намечалась на завтра, а перевал для самолета был закрыт. Значит, – на машинах. Я уже рисовал в своем воображении пыльную стокилометровую дорогу по утомительно однообразной степи; представлял, как шофер, когда подъедем к горам, выйдет из машины, постучит носком сапога по скатам, откроет капот и внимательно осмотрит мотор, потом мы будем медленно подниматься все выше и выше по узкой дороге, с одной стороны будут нависать гранитные скалы, с другой – зиять пропасти. Шофер останется ночевать в избушке, окутанной туманом, а мы сядем на сырые, холодные седла и осторожно, тихим шагом, ни на минуту не ослабляя поводьев, чтобы не споткнулась лошадь, станем спускаться по узкой тропе вниз – все это я представлял, потому что бывал уже на той заставе. Я даже заранее чувствовал ту усталость, которая будет в конце пути: полное безразличие к окружающему и только одно желание: спать, спать, спать.

Едва лишь начало светать, меня разбудил телефонный звонок.

– Куш-даван чистый, – сообщил мне дежурный по отряду. – Синоптики предсказывают хорошую погоду дня на три. Через сорок минут на заставу летит самолет.

К аэродрому я подъезжал перед восходом солнца. Восток розовел узкой полоской облаков, и на их фоне чернели вертолеты, похожие на больших головастиков, у которых уже начали расти ноги, но еще не отпал хвост; самолет стоял на взлетной дорожке.

Встретил меня командир экипажа майор Ивченко. Широкоплечий, кряжистый мужчина с черной, коротко подстриженной бородой. Взгляд его черных глаз был пронизывающим, неприятным, и, казалось, он был сильно на что-то рассержен.

– Считайте, вам повезло. Доставим за два часа, – сказал майор Ивченко.

Голос его был тоже сердитым.

Самолет набирал высоту, а я смотрел через иллюминатор на розовую полоску облаков; облака все ширились и приближались; теперь они были сбоку, на уровне нашего самолета, и стали похожими на огромное розовое море с неподвижными вспененными волнами, а берег этого моря был изрезан бухтами самой невероятной формы. Наблюдал я за этой удивительной игрой красок до тех пор, пока не взошло солнце и облака не стали серыми, обычными.

Степь постепенно изменяла свой вид, бугрилась, зеленела, все чаще начали попадаться стога сена. Вот впереди, между стогов, показался невысокий конусообразный холм. Чья это могила: полководца или почетного воина, захватчика или защитника родных степей, а может, богатого купца, так и не доехавшего до дома из дальней страны? Часто встречаются в степи такие холмы, и о многих из них рассказывают интересные легенды. Быть может, есть легенда и о том, как появился этот холм и кто покоится под ним?

Самолет вдруг плавно опустился на крыло, сделал круг, помахал крыльями и пошел круто вверх. Для кого этот круг почета, кого приветствовал летчик? Я не заметил ни одного живого существа, не увидел каких-либо построек. Под нами бугрились все те же стога сена и возвышался могильный холм.

Самолет летел уже над горами совсем низко; таинственные и величественные ледники, глубокие ущелья с клочками спрятавшегося от солнца тумана, и скалы – коричневые, острые, как зубы чудовища. Между этими скалами медленно ползла грузовая машина, похожая на черепаху. Дико и красиво. Красиво своей неприступной суровостью. Началась болтанка.

Не отрывая взгляда от иллюминатора, я старался рассмотреть и запомнить все, что можно было увидеть через небольшое круглое стекло, но мысли мои все же были там, в степи, где самолет сделал круг почета; меня интересовал вопрос: кого приветствовал летчик? Ответить на него мог майор Ивченко. Я хотел было встать и пройти в кабину летчиков, чтобы расспросить майора, но передумал и решил задать интересующий меня вопрос после посадки, в спокойной обстановке. Самолет наконец развернулся и пошел на снижение. Вот под колесами и земля.

Через несколько минут мы уже сидели в столовой и пили чай. Я попросил майора рассказать, ради чего сделан круг почета. Ивченко улыбнулся. А глаза остались все такими же сердитыми.

– Могилу приветствую. Какого-то тамерлановского вояки, своего самолета и почти свою.

Я ничего не понял: сердитый голос, сердитые глаза и улыбка. Улыбка человека, понимающего, что своим ответом он ничего не пояснил.

– А если немного поподробней? – спросил я его и тоже улыбнулся.

– Подробней я еще никому не рассказывал. Только те и знают, кто здесь тогда служил.

– Что ж, придется разыскивать их.

– Настырный вы народ.

Ивченко неторопливо отхлебнул несколько глотков из кружки и неохотно поставил ее на стол.

– Молод я был тогда, а авиация и того моложе. У-2 – лучший самолет на границе. Летал и я на двукрылом тихоходе. Всего один самолет был в отряде. Когда сильные морозы, старались в воздух не подниматься – замерзал мотор, и приходилось делать вынужденную посадку.

Застава здесь и тогда стояла. В отряде получили данные, что на заставу готовится нападение. Какая-то недобитая банда намеревалась пройти по ущелью. А связь тогда какая была? Рвалась то и дело. Стояла зима. Куш-даван в снегу, в степи снег. Суток трое на конях ехать от отряда, от силы двое с половиной. А если на машинах до гор, а через перевал пешком, то суток за двое. Дороги-то в степи были едва проходимы для тех машин. А банда могла и не дождаться, пока предупредят заставу.

Вызвал меня начальник отряда и спрашивает, готов ли самолет к вылету. Конечно, готов, отвечаю, только мороз сильный. Помню, что около тридцати было, да еще ветерок. А он говорит: «Надо!»

Над степью ничего летели, а как перед горами стал я высоту набирать – чих, чих мотор. Потом ничего, Снова – чих, чих, чих. Мерзнет мотор, и все тут. Почихал-почихал и – заглох. Тихо стало, только ветер шуршит по крыльям. Повел на посадку. Степь, что не сесть? А вот не рассчитал – в холм врезались. Хвост в стороне, крылья переломаны. Щепки на растопку, а не самолет. Помяло и нас немножко, но ничего – живы.

Вторым пилотом был у меня Семен Ярмышенко.

Здоровенный парень, как ломовая лошадь. Веселый, шутник. Все спрашивал меня, как я живу с такими сердитыми глазами. Что ответишь? Что бог дал. А то начнет донимать, почему голос у меня, как у злой тещи. Ему, наверное, хотелось увидеть меня возмущенным – какой тогда буду, если разозлюсь на его шутки. Увидел наконец. В степи, у того холма.

Заматываю я ремнем штанину и голенище: разорвало и икру задело. Руки тоже побиты. Ничего не получается, а он, ему меньше досталось, обтирает кровь с лица и смеется. Давай, говорит, костер из самолета разведем, а потом думать будем, что дальше делать. Не попремся же, говорит, в эти горы пешком. Зло меня взяло такое, какого никогда в жизни не бывало. Может, оттого, что так глупо разбился, может, что кровь идет из ноги и тело мерзнет, а я не могу хорошо штанину затянуть, но, скорей всего, потому озлился, что и у самого были мысли двойные: идти на заставу или зарыться в стоге сена и дождаться, пока машины подойдут. Людей на усиление начальник отряда готовил. Тут Семен под руку со своим: «Сутки на морозе – не беда. Отогреемся потом спиртиком!»

Глянул я на него да как крикну: «А застава кровью умоется за твой спиртик!»

Кажется, ничего он мне больше не говорил. Помог мне ногу привести в порядок и пошел следом. Вижу, не хочет, а идет. Оробел, видно. Потом, правда, когда уж высоко в горы поднялись и снег стал почти по колено, пошел первым пробивать. Увидел, что я стал из сил выбиваться. А перед перевалом, когда километра два осталось, помогали друг другу. Снег почти по пояс, дорогу не различишь, того и гляди в обрыв загремишь.

Майор рассказывал, а я представлял себе, как два человека, чудом уцелевших при катастрофе, упрямо лезли все выше и выше; они, среди бесконечных нагромождений скал, беспомощны и жалки, но их ведет вперед цель, и они, наверное, не замечали своей беспомощности, они не чувствовали страха, не чувствовали своего одиночества, ибо шли к людям, чтобы спасти их от смерти, ежеминутно рискуя ради этого своей жизнью. И так просто, будто о самом обыденном, вспоминает обо всем этом майор, может быть, потому, что уже прошло много времени, а с годами все сделанное кажется проще и незначительней, а может, и тогда он не видел в этом ничего геройского – просто он выполнял приказ и беспокоился о судьбе почти незнакомых ему людей чуть больше, чем о своей.

Так хотелось на перевале отдохнуть, но разве можно – замерзнешь, стоит только лечь. Пошли вниз. Вроде бы легче стало. Если бы не нога, можно кое-где даже бегом. На заставе с вышки увидели нас, послали лошадей, а я сесть на коня не могу. Солдаты едва посадили. В общем, мы успели. Банда подошла на рассвете, и встретили ее хорошо. Мы-то не слышали боя – спали как убитые. Только потом видели пленных. Человек двадцать. А начальник заставы сказал, что никто из бандитов назад не ушел, разгромлена банда.

Меня и Ярмышенко наградили. Одно только нехорошо получилось… Когда машины, которые начальник отряда послал с людьми, подошли к горам, увидели разбитый самолет. Погрузили солдаты самолет на машины, сами – на заставу. Самолет же в отряд, на аэродром. Прямо мимо моей квартиры. С женой плохо. Врачи, начальство – все утешают, что все, мол, в порядке, да разве поверит… А мы дней пятнадцать на заставе отлеживались.

Ивченко замолчал, поправил упавшую на лоб прядку волос и посмотрел на меня вопросительно: «Ну что? Все, наверное?» Но у меня был вопрос. Собственно, не вопрос, а недоумение: неужели все эти годы он прослужил здесь, в небольшом городишке, затерявшемся в степи?

– Предлагали, – немного помедлив, ответил Ивченко. – Хорошие места предлагали, в штаб. Отказался. А почему, собственно, я должен уезжать отсюда?! – голос майора стал еще сердитей, и я почувствовал, что задал бестактный вопрос. А майор продолжал: – Почему, скажите?! Чтобы еще кто голову сломал?! Здесь маршруты с горы да в ущелье, из ущелья – на перевал. Сейчас солнце, а через минуту – туман. Смотри да смотри. А я уже – тертый калач. Вот Ярмышенко, тот перевелся. Звеном сейчас командует. Теперь-то я себе, можно сказать, подготовил смену, теперь можно и на пенсию.

Ивченко встал из-за стола, крикнул повару: «Спасибо, кок!» – и направился к выходу.

Я увидел, что он чуть-чуть хромает.

НА ПОЛНОЙ ВОДЕ

Начальник заставы капитан Юдин еще раз прочитал сообщение синоптиков: «Ветер два-три метра в секунду, днем незначительное усиление» – вложил пистолет в кобуру и вышел из канцелярии.

– Наряд, товарищ капитан, на катере, – доложил дежурный.

Море было на редкость спокойным. У песчаного берега, который начинался сразу же от заставы, оно голубело, как утреннее небо; а уже в полмиле от берега цвет его напоминал нежную зелень весенней травы; зелень эта, удаляясь от берега, постепенно темнела, становилась почти черной. Милях в пяти от заставы, среди неподвижного, будто уснувшего моря, возвышались пять скалистых островов; над самым высоким островом, который стоял прямо против заставы, медленно двигалось по-северному тусклое, огромное и холодное солнце, цепляясь своим лохматым краем за острые вершины скал. Юдин посмотрел на часы – три ночи. Начался прилив. Вода в устье реки, где находился заставский причал, уже поднялась, и катер мог свободно выйти в море.

За четыре года, которые прослужил Юдин здесь, на Кольском полуострове, он привык к тому, что летом солнце кружит по горизонту, не поднимаясь вверх и не прячась за мшистые гранитные гребни, а зимой не показывается вообще; он знал, когда начнется прилив, и всегда безошибочно планировал выход катера на осмотр островов или береговой кромки; он и по лоции, и практически изучил, на какой воде в какую губу можно заходить, знал каждую банку по всему берегу на участке заставы – за четыре года Юдин приобрел репутацию опытного начальника заставы.

Первый год его раздражал шум моря: то монотонный накат прибоя, то глухие, со стоном, удары волн о берег; но потом Юдин привык к этому шуму, и, когда Баренцево море успокаивалось, ему будто чего-то не хватало, он становился раздражительным, а в душе его невольно появлялась тревога.

Беспокойство Юдина возникало, конечно, не потому, что не шумел привычно прибой. Причина была иная, которую он даже не осознавал. Если море не штормило, то по нему один за другим шли иностранные торговые суда – но не все торговые суда безобидны. На одном из островов стоял маяк, на другом работала научно-исследовательская экспедиция – вот и мотался заставский катер днем и ночью осматривать то острова, то берег. А что представлял из себя катер? Он был не очень быстроходный, но устойчивый на волне. Но Баренцево море обманчиво. Ветер здесь может налететь неожиданно, и редко сила его бывает меньше девяти-десяти баллов. Высылая катер, Юдин всякий раз переживал за солдат, боялся, не случилось бы с ними беды, да и сам он в погожие дни старался чаще выходить в море, сильно уставал, поэтому становился раздражительным.

Море уже шестой день нежилось под скользящими лучами солнца, шестой день капитан Юдин спал всего по нескольку часов. Сейчас ему вновь предстоял выход в море: с поста наблюдения сообщили, что «купец», проходя курсом за островами, дважды стопорил ход. Могло у иностранного судна что-либо случиться с двигателями, но могло быть иное – за борт спущен аквалангист или контейнер с опасным грузом. Юдин выслал пограничные наряды в те места, где могла произойти высадка на берег, а сам решил осмотреть все острова.

Юдин подошел к причалу. Мотор катера работал на малых оборотах; старший моторист, как официально назывался командир катера, ефрейтор Верховцев стоял у штурвала, за фанерной будкой; будку эту сделали сами мотористы, чтобы предохранить мотор от дождя, снега и брызг во время шторма; а Верховцев переоборудовал штурвал так, чтобы управлять катером можно было стоя в будке, высунув из нее лишь голову.

Моторист рядовой Лавренин доканчивал протирать паёлу[1]1
  Частые деревянные решетки, которыми выстилается дно катера.


[Закрыть]. До армии он работал трактористом в совхозе и никогда не видел моря, но за полтора года службы привык к нему, гордился тем, что он не просто солдат-пограничник, а еще и моряк. Даже ходить стал Лавренин, копируя рыбаков-поморов, вразвалку, а письма домой писал только на катере, чтобы, как он говорил, пахло от конвертов соленой морской волной и соляркой. На заставе подшучивали над Лаврениным, но он не обижался и даже, казалось, испытывал от этого удовольствие. А катер он содержал в идеальной чистоте.

Солдаты, назначенные в наряд, тоже были на катере. Рядовой Захарченко, молодой солдат, удерживал катер у причала за трос, который уже был отвязан, а ефрейтор Федосеев курил сигарету, полуразвалившись на скамье, и время от времени небрежно сплевывал за борт.

– Курс на Дальний, – скомандовал капитан, спрыгнув с причала на катер, и встал на свое любимое место – к носу.

Катер вышел из реки и развернулся вправо, держась вначале у самого берега; берег здесь был высокий, скалистый, на выступах скал сидели плотно друг к другу чайки-глупыши, и казалось, что весь берег обсыпан грязным снегом; а как только катер приближался к этим снежным комьям, они, будто брошенные сильной рукой, взмывали вверх, рассыпались и с тоскливым криком кружились над пограничниками; но стоило катеру отойти подальше, чайки вновь возвращались на свои места, усаживались плотно друг к другу и снова становились похожими на комки снега – с новой силой взлетал новый комок, рассыпался и тоскливо стонал.

– Загорланили! – недовольно проговорил Юдин, потом повернулся к ефрейтору Верховцеву и громко крикнул: – Самый полный!

Эта команда была вызвана не простым желанием поскорее отойти от чаечного базара – чайки раздражали его своим криком, но из-за этого он не стал бы торопить моториста, не стал бы давать максимальную нагрузку на мотор. Вчера, позавчера – все дни штиля – чайки плавали большими стаями на воде, а сегодня перебрались на скалы; а если чайка ушла с воды – жди шторма. Заметил Юдин, что нет на море ни уток, ни кайр, ни атаек; не вынырнул еще ни один тюлень – они всегда в хорошую погоду, высунув из воды свою черную голову, с любопытством разглядывали катер и людей, – притаилось море, насторожилось, хотя для неопытного глаза оно оставалось дремлющим, ласковым. Юдин понимал, что нужно спешить, чтобы успеть осмотреть остров.

Через полчаса катер подошел к острову Дальний и высадил капитана Юдина, ефрейтора Федосеева и рядового Захарченко на берег.

Остров был небольшой, но высокий, издали он напоминал огромный кувшин; на макушке острова поляна – почти круглая, метров двести в диаметре; а если обойти эту поляну по краю, то можно рассмотреть сверху все расщелины и губы – туда, вверх, сейчас и карабкались офицер и солдаты. Катер тем временем зашел в небольшую губу с отвесными и высокими, как стены старинной башни, берегами. Мотористы решили, пока наряд осматривает остров, половить на поддев треску.

Верховцев, житель Уральских гор, поначалу не верил тому, что треска такая глупая рыба, что ее можно зацепить якорьком за бок, за жабры или даже за хвост; когда ему первый раз показали снасти для ловли на поддев, он недоверчиво ухмыльнулся:

– Без наживки как ты ее, рыбу, возьмешь?!

Но потом он сам увидел, как ловят. Небольшой якорек с грузилом (гирька от ходиков), метров пятнадцать тонкой веревочки – вот и вся снасть. Опускают в море якорек, почти к самому дну, и начинают ритмично дергать веревку вверх и опускать вниз до тех пор, пока не вопьется зуб якорька в мягкий рыбий бок. Верховцев пристрастился к такой рыбалке и всякий раз, когда выходил к островам, брал с собой снасть, и, пока наряд осматривал острова, Верховцев успевал надергать на уху – он уже знал, какие места больше любит треска. Сейчас Верховцев, опустив снасть в воду, стал дергать, но прошло уже много времени, уже устали руки, а рыба не попадалась. Верховцева сменил Лавренин, вновь взял снасть Верховцев – все бесполезно. Мотористы вывели катер из бухты и подошли к тому месту, куда должен был спуститься наряд после осмотра острова.

Капитан Юдин спрыгнул на катер последним, и Верховцев, передав управление катером Лавренину, перешел к капитану.

– Товарищ капитан, рыба ушла. Попряталась. Похоже, шторм идет.

Капитан промолчал.

Небо чистое, море спокойное, синоптики обещали хорошую погоду, но Юдин по поведению птиц уже определил, что шторм приближается, а теперь выяснилось, что ушла и рыба; Юдин верил синоптикам, однако знал и то, что птица и рыба чувствуют изменение погоды, – об этом говорили ему поморы, это же подтверждали и ученые, работающие здесь, на островах. Когда начнется шторм – через час или через пять – Юдин не мог предугадать, но, что начнется обязательно, в этом теперь он был уверен. Он, однако, надеялся, что успеет осмотреть острова, прежде чем шторм начнется и наберет силу. А ефрейтор Верховцев, подождав немного, заговорил вновь:

– Вернуться бы надо, товарищ капитан. Треска хоть и дурная, да чует опасность.

– А если что с маяком или с экспедицией случится? Ты об этом подумал? – спокойно спросил его капитан Юдин.

– О чем речь?! – вмешался в разговор ефрейтор Федосеев. – Будет или нет – бабушка надвое гадала. Риск – благородное дело.

Юдин повернулся к Федосееву:

– Знаешь, дорогой, мы не бабушки, нам думать следует.

Капитан немного помолчал, потом сказал, обращаясь к Верховцеву:

– Мотор сильно не перегружай, но давай побыстрей. Может, действительно успеем.

Осмотрели второй остров – ни тучки на небе, и полный штиль. Впереди – третий, на котором располагалась гидрологическая экспедиция.

Гидрологи встретили катер на берегу, в бухточке, где он обычно останавливался.

– Мы приняли штормовое предупреждение. Ветер северо-западный, девять-десять баллов. На заставу передали, – сразу же после приветствия сообщил пограничникам профессор Воскобойников, высокий, уже начинающий полнеть мужчина с черной густой, как у староверов, бородой. – На вашем вельботе нельзя в такую погоду, к причалу надо бы.

– Можно бы и уйти, да вот «иностранец» ход дважды стопорил – не выбросил бы чего.

– Было такое, мы тоже в бинокль за ним наблюдали. Первый раз, когда ход сбросил, по палубе человек пять пробежали, второй раз – ни души. Будто замерла жизнь на судне. Пока было видно, так никто и не появился. Говорил я с заставой, ответили, что вы сюда выехали.

– Подозрительно, – будто про себя проговорил Юдин. – Почему притихли? Почему бегом?

Обычно, когда проходили торговые суда, на палубах всегда находились люди, но никто не спешил – для чего спешить на море, когда впереди путь в несколько недель; если бы подходили к причалу – тогда другое дело. Юдин знал это, потому сообщение профессора вызвало у него еще большее беспокойство. «Что-то они спустили на воду!» – решил он.

Пока ефрейтор Федосеев и рядовой Захарченко осматривали остров, Юдин расспрашивал гидрологов, успешно ли идет работа, не нужна ли какая помощь, и под конец напомнил, что они должны быть всегда готовы к любым неожиданностям. Он попросил обо всем подозрительном сразу же, не дожидаясь очередного сеанса связи, передавать на заставу.

Из-за мыса вышел наряд. Федосеев неторопливо двигался у самой кромки воды, внимательно осматривал берег; немного поотстав от ефрейтора, шел Захарченко – он нес что-то большое, голубовато-зеленое.

– Товарищ капитан, – доложил ефрейтор Федосеев, – на острове обнаружен контейнер с листовками.

Контейнер перенесли на катер. Верховцев завел мотор и ждал команды, куда идти дальше. Юдин махнул рукой в сторону острова Маячного.

– А что там делать? Домой бы нужно. Листовки забрали, а больше ничего не будет, – вполголоса проговорил Федосеев, но капитан Юдин, услышав эти слова, удивился: как мог опытный пограничник заявить категорично, что больше «ничего не будет»? Так можно сказать лишь тогда, когда все проверишь, осмотришь и убедишься, что действительно ничего нет.

«Испугался, видно, узнав о штормовом предупреждении», – подумал капитан, но тут же отогнал эту мысль: вся застава считала ефрейтора смелым, этого же мнения был о нем и сам капитан. Оно особенно укрепилось у Юдина и у всех солдат после той зимней штормовой ночи.

Ветер тогда налетел, как всегда, неожиданно – сильный, со снегом, северный ветер, от которого прячется все живое. По установившимся в Заполярье правилам наряды, несущие на границе службу, как только начинается пурга, выходят на связь с заставой, чтобы получить новые указания начальника. В ту ночь Юдин дал команду всем нарядам вернуться на заставу. Но наряд, который нес службу недалеко от поста наблюдения, почему-то на связь не выходил.

Уже один за другим стали возвращаться с границы солдаты, замерзшие, облепленные снегом, а те, чьего звонка ждал Юдин, молчали.

Капитан поднял заставу: старшину Патрикеева с солдатом послал на пост наблюдения, чтобы они периодически взрывали гранаты, пускали ракеты и давали очереди из автоматов; всех остальных, определив каждому маршрут, Юдин повел искать пропавших пограничников, наметив пунктом сбора для всех пост наблюдения. Решение рискованное: могли и те, кто шел на поиск, сбиться с пути, но другого выхода не было – те двое, быть может, нуждаются в немедленной помощи.

Когда пограничники, принимавшие участие в поиске, никого не обнаружив, стали сходиться к посту наблюдения, их встретил старшина: «Нашли пропавших. Ефрейтор Федосеев заметил следы, догнал наряд и привел его на заставу».

Виновники ночного переполоха рассказали, что, когда начался шторм, они решили выйти к посту и оттуда позвонить на заставу, но потеряли ориентировку, попали в какую-то лощину, пошли по ней, надеясь, что она выведет их или к морю, или к реке. Они действительно вышли по лощине к речке, однако не заметили этого и могли уйти далеко в глубь тундры, но тут их нагнал ефрейтор Федосеев.

Ефрейтор Федосеев ходил в героях, да и как же иначе: он в такую погоду заметил следы («хороший следопыт»), не побоялся отклониться от определенного маршрута, не побоялся, что заблудится сам («отлично знает участок»), не думал Федосеев о себе, он думал о товарищах – такого мнения были все на заставе, об этом говорили вслух. Юдин объявил ефрейтору благодарность. Федосеев принял благодарность как должное.

Не только в ту ночь отличился Федосеев, он всегда был на виду – выступал на собраниях с предложениями о том, куда и когда целесообразней высылать наряды, чтобы охрана границы была надежней: он критиковал даже своих друзей за промахи в службе.

И такой человек вдруг высказался явно легкомысленно.

Юдин удивился бы еще сильней, если бы знал мысли Федосеева. Тот был уверен, что больше ничего с судна не выпустили и что рисковать сейчас просто бессмысленно. Он, основываясь на опыте службы, считал свой вывод верным, а капитана обвинял в чрезмерной подозрительности.

Поддержал его и рядовой Захарченко. Часто начальник заставы поднимал по тревоге кого-либо из пограничников, сообщал данные по обстановке. Солдаты после этого или бежали по тропе к месту, указанному капитаном Юдиным, либо спешно выходили в море на катере, но всегда тревога оказывалась ложной. Молодому солдату рассказывали о том, как задерживали нарушителей, находили листовки, но он не видел этого сам, поэтому, хотя и верил, все же, когда возвращался усталый на заставу, не обнаружив никого и ничего, думал: «Зря капитан гоняет!»

У Юдина сейчас и не было возможности вдумываться в причины, побудившие Федосеева высказать неприемлемый вариант действия, присмотреться, как остальные солдаты реагируют на это предложение, – слова ефрейтора не только удивили Юдина, но заставили задуматься и о другом: правильно ли поступил он, Юдин, приняв решение продолжать осмотр островов. Теперь Юдин точно знал, что до начала шторма осмотреть два оставшихся острова они не смогут; и, хотя он принял решение продолжать идти по намеченному маршруту, сомнение у него все же было; теперь он стал взвешивать все «за» и «против». Юдин хорошо осознавал, что необходимо возвращаться к причалу и также необходимо убедиться, нет ли кого на оставшихся без осмотра островах. Первые подозрения после доклада поста наблюдения подтвердились: в катере лежит контейнер с листовками; а может, листовки только для отвода глаз, может, главный объект – маяк? Он, начальник заставы, обязан убедиться, что никто не высажен. Для этого он послал по берегу наряды, а сам вышел в море. Он обязан осмотреть все острова! Вместе с тем Юдин знал, что на малом катере запрещается выходить в море, если волнение его больше четырех баллов. Оправдан ли риск? Кто ответит на такой вопрос, кто определит меру того, когда риск необходим, а когда бесцелен.

При северо-западном ветре нечего и думать о заходе в реку, к причалу, – очень опасно. Левый берег пологий, и волны беспрепятственно катятся с моря и разбиваются о правый – отвесный, гладкий и высокий. Катеру придется идти вразрез ничем не сдерживаемых волн, мотору может оказаться не под силу перебороть их, и катер разобьет о гранит. Однажды такое несчастье едва не случилось.

…Прошло месяца два, как Юдин принял заставу. Он часто выходил в море, чтобы изучить участок, несколько раз ему уже приходилось укрываться от шторма в губах, и Юдин уже начал считать себя настоящим моряком. Как-то раз, во время одного из выходов, их застал в море шторм. Ветер подул с северо-запада, поднял волну баллов на шесть, и старший моторист (катер тогда водил ефрейтор Лоненко) предложил уйти по волне в губу Крестовую, которая находилась за рифовым мысом, но Юдин посчитал это предложение недостойным моряка и приказал идти к причалу. Лоненко подчинился.

Во время захода в устье Лоненко вел катер как можно ближе, насколько позволяла глубина, к пологому берегу, и только это спасло их от гибели. В самом устье крутая волна развернула катер и понесла на каменную стену правого берега, но не швырнула о гранит – Лоненко успел включить задний ход, и катер остановился метрах в десяти от скалы. Мотор работал на предельных оборотах, катер дрожал как в лихорадке, но выйти из устья реки не мог. Сколько времени коричневая стена стояла перед глазами капитана Юдина: то, когда набегала волна, приближаясь совсем близко, то, когда волна спадала, немного удалясь, – сколько времени десяток метров отделяли и катер, и команду от гибели, Юдин ни тогда, ни после сказать не мог. Он хорошо запомнил лишь высокую, отполированную волнами, без единой трещины коричневую скалу, запомнил напряженную дрожь катера и тот момент, когда, наконец, катер пересилил ветер и волны и медленно-медленно начал отходить от берега в открытое море. Они прошли тогда мимо Вторых песков, большой участок пологого берега на правом фланге заставы, обогнули рифовый мыс, который начинался сразу же за Вторыми песками, и зашли в губу.

Тогда было шесть баллов, сейчас ожидается девять, поэтому Юдин сразу же отбросил мысль о том, что можно будет вернуться к причалу. Он решил: если начнется шторм, то – в Крестовую. По волне, с попутным ветром. Правда, пока они от Крестовой дошагают до заставы, пройдет много времени, задержится донесение о найденных листовках, но это не такая уж большая беда, ибо «иностранцу» все равно не предъявишь обвинения – капитаны торговых судов отвергают любое обвинение, если их не задерживают, как говорится, «с понятыми».

Осмотр острова Маячный занял около двух часов, и, как только Юдин и солдаты вернулись на катер, он сразу же, набрав полный ход, пошел к последнему острову. И тут произошло то, чего никто не ожидал. Ни Юдин, стоявший на носу, ни Верховцев, управляющий катером, ни остальные пограничники не заметили, как под катер попал топляк.

На море топляки не редкость. То шторм сорвет бревна с палубы лесовоза, то вынесет в море плот из реки, по которой сплавляют лес, – блуждают эти бревна по воле волн и течений, а когда намокнут, то скрываются под водой сантиметров на двадцать-тридцать. Много неприятностей приносят топляки судам, особенно небольшим: катерам, малым рыболовецким тральщикам.