Текст книги "Вкус медной проволоки"
Автор книги: Геннадий Черкашин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 4 страниц)
КИНДЕР
– Понимаешь, матери опять очень плохо, вчера приступ был... – тихо произнёс Киндер. Он стоял передо мной и почёсывал руку – у него началась экзема. – Сейчас навалом идёт ставрида. Я помою ялики, и мне что-нибудь перепадёт, ставриды дадут или денег. Нужно купить мяса, поэтому я попрошу денег. Хоть немного мяса, чтобы сварить ей бульон. Посмотри, чтобы Юрка не съел весь хлеб или чтобы у него не отобрали его.
– Иди, – сказал я, – все будет в порядке.
Мы вышли из-за угла, и я стал в свою очередь. Подошёл Котька и с ходу примазался ко мне.
– Это ещё что такое?! – сказала женщина, которая стояла за мной.
– Я занимал, – сказал Котька. – Спросите у него.
– Он занимал, – соврал я.
– Ничего не знаю, – сказала женщина. – Я его здесь не видела.
– Я его просил занять, – сказал Котька.
– Он просил, – сказал я.
– И вам не стыдно обманывать старших? – спросила она.
– Подумаешь, всего полбуханки, – сказал Котька.
– Вот так всегда! – возмутилась женщина. – Стоишь, стоишь, и конца-краю не видно.
– И не говорите, – поддержали её другие. – И ещё пекло такое...
– Да, такого пекла весной ещё не было. Если опять летом засуха будет, то жди голода похлеще нынешнего, – грустно сказала женщина, которая стояла за мной. Котька подмигнул мне. Мог и не подмигивать – и без него я теперь знал, что они уже забыли о нем. Я знал, что они сейчас начнут делиться друг с другом своими бедами, рассказывать, кто у кого и где погиб, кто ранен, что пишут с фронта. Стоило им затронуть эту тему, как они переставали замечать что-либо – и ко мне могла примазаться вся наша улица.
Но тут я услышал заливистый лай щенка и, посмотрев за угол, увидел, что Юрка кружится на месте, а вокруг него носится щенок, гоняясь за сумкой, в которой было немножко хлеба.
– Опять за старое! – сказал я строго.
– А что, нельзя?
– Мы вон стоим с Котькой, и ты стой.
– Ладно, – сказал он с неохотой.
– Жди, когда мы получим.
– Я и жду.
– Ну и жди.
– Дай мне часы твои поносить? – неожиданно попросил он.
– Ну вот еще! Где ты видел, чтобы такие шкеты носили часы? Подрасти сначала.
Я вернулся в очередь и покосился на свои часы. Они были совсем как настоящие. Жаль только, что в них не было пружины, но стоило покрутить головку, как стрелки начинали двигаться и показывали время. Часы подарила мне мама, и все мальчишки завидовали мне. Мне предлагали за них две рогатки из противогазной резины, бензиновый коптильник, сделанный из снарядной гильзы, сто немецких патронов с трассирующими пулями и сломанную ракетницу. Но я не соглашался.
– Следующий, – сказала продавщица.
Я протянул карточки.
– Ты больше не мог их скомкать? – сказала продавщица и отрезала от каждой карточки по талону.
– Дайте с довеском, – попросил я.
Она дала с довеском.
Мы вышли и отдали довески Юрке.
– Уже всё? – спросил Котька.
– Ещё Жереб не приходил, – сказал Юрка.
– Жереба не жди, – сказал я. – Его мать стала перевешивать хлеб дома, ей надоело, что он не приносит всю порцию.
Мы с Котькой вернулись домой, а маленький Юрка поплёлся на базар искать Киндера.
Вечером я пошёл в штаб-халабуду.
Штаб мы построили в одной развалине из камней и покрыли его ржавым железом. Каждый вечер мы собирались в штабе, куда мы натащили травы и немецких винтовок. Они все еще валялись где попало, и патронов к ним всегда было вдоволь.
Иногда мы устраивали «салют победы», и тогда по всей улице хлопали калитки и долго не смолкали собаки. Потом родители начинали звать нас. Они боялись бандитов. Говорили, что в Севастополе орудует банда «Чёрная кошка». Поздним вечером поодиночке ходить боялись, в каждой развалине мерещился бандит.
Все ребята были уже в штабе. В углу лежал Вовка Жереб и курил отличный «бычок». Не было лишь одного Киндера.
В этот вечер мы пошли в кино. По средам и субботам в воинских частях показывали кино, но, чтобы его увидеть, нужно было незаметно проскочить мимо часовых. Мы перелезли через стенку у самого моря, проползли мимо часового, потом еще метров сто бежали мимо казармы и причалов, где стояли торпедные катера, мимо складов, где хранились торпеды, пока не попали на киноплощадку. Здесь уже сидели другие ребята – и наши, и карантинские, но и среди них Киндера не было. Мы сели на землю перед экраном и стали ждать начала. Сзади нас на скамейках сидели матросы и девушки, которых они провели через проходную. Девушек они проводили, а нас никогда. Девушки громко смеялись, а мы должны были молчать, потому что в любую минуту мог появиться дежурный и вывести нас.
Дежурный появился и строго посмотрел на нас. Это был усатый мичман с голубой повязкой и пистолетом.
– Вот пацаньё, – сказал он, – в любую щель просочится. Ну щё мне с вами робыть?
Он ушёл, не тронув нас. Когда начался фильм, еще группа ребят прошмыгнула к нам. Но и с ними Киндера не было. Его вообще никто не видел в этот вечер.
Утро было такое же чистое, как и вчера, и так же сильно припекало солнце. Но её уже не было в живых.
Гроб стоял на столе, и они сидели перед ним и молча смотрели на мёртвую мать. Рядом стояла кровать с немецкими мешками вместо простыней. Мешки были жёлтыми, с чёрными орлами со свастикой. Поверх них лежало аккуратно сложенное лоскутное одеяло. Подушек не было вовсе.
Я сел в углу и тоже стал смотреть. Мне было жутко, но я не уходил. Юрка ковырял в носу и следил за мухой, которая кружила над мёртвой. Киндер не шевелился. Его губы были плотно сомкнуты, а грязные, в цыпках и царапинах руки неподвижно лежали на серых латаных штанах.
Потом пришли ещё несколько пацанов и сели рядом со мной. Стали заходить взрослые.
Вошёл одноногий дед Тарас-утильщик. У него был маленький ослик и маленькая тележка, и он ездил и собирал утиль. Дед Тарас один поднял гроб, обхватив его двумя руками, словно маленького ребёнка, и понёс к выходу. Его деревянная култышка застучала чаще и громче.
– Словно пух дочка. Кожа да кости остались, – Гроб он поставил на тележку и, взяв ослика под уздцы, пошёл со двора.
Мы пошли следом.
На улице к нам пристроились несколько старушек. Они вытирали слезы уголками косынок.
Все ребята с нашей улицы, с Шестой Бастионной, с Батумской, и с других улиц присоединялась к нам, и, когда мы вышли на шоссейку, которая вела на кладбище, за тележкой с гробом шло около полусотни мальчишек и девчонок.
Мы спускались по шоссе, а навстречу нам поднималась колонна пленных. Когда они приблизились к нам, конвоиры вдруг остановили колонну и развернули немцев лицом к дороге. Теперь мы шли вдоль серо-зеленой стены, но кое-где были чёрные пятна бывших гестаповцев и эсэсовцев. Вес они были высокие и сильные, и по их лицам не было заметно, чтобы они голодали.
Колонна была длинная, Мы долго шли вдоль колонны, потому что наш маленький ослик не торопился, ведь он привык ходить с дедом Тарасом, а одноногий дед быстро ходить не умел. Ему и так сейчас было туговато: шоссе спускалось под гору, и от этого он старался идти мелкими шагами и еще рукой опирался о тележку.
На кладбище у могилы деду помогли снять гроб, и старушки подвели детей прощаться.
Киндер поцеловал мать в лоб, Юрка тоже. Потом Юрка заплакал. Дед Тарас нагнулся пониже, забивая гвозди.
Киндер молчал. Молчал он и когда мы руками бросали нашу белую, как мел, каменистую землю, и она дробно стучала по крышке гроба, и когда насыпали маленький холмик под кипарисами, и когда уходили о кладбища. Короткие неуклюжие тени у ног утюжили пыльную выгоревшую траву. «Траве уже все безразлично, – думал я, глядя себе под ноги, – ей не страшно солнце, потому что солнце, как бы ни палило, никогда не убьёт её корней, и она не ждёт дождя, потому что дождь уже никогда не вернёт ей зелени». Глаза Киндера тоже казались сухими и пыльными.
Я шёл рядом, и мне хотелось сделать ему что-то приятное, как-то утешить его. Но что я мог сказать ему... И вдруг я увидел свои часы. Они были почти как золотые. С чёрным циферблатом и золотыми стрелками. Покрутишь головку – стрелки вертятся. Я поискал глазами Юрку и увидел, как он уже, наверное, всё позабыв, сидел на тележке, дёргал вожжами и понукал ослика деда Тараса. Я снял часы и протянул их Киндеру.
– Возьми, они так нравились Юрке.
Киндер кивнул и положил их в карман. У его дома мы расстались. Мы по очереди пожали ему руку. Мы знали, что больше его не увидим, – на следующий день рано утром их должны были отправить в детский дом под Бахчисарай.
ВОЗВРАЩЕНИЕ ЭСКАДРЫ
Утро 8 ноября было пасмурным. С северной стороны порывами дул ветер, гнал серые волны на каменную стенку Приморского бульвара, пена подлетала высоко, падала на стены бывшей биостанции, где до войны был аквариум, У выхода из пустынной бухты сиротливо чернел маленький вахтенный буксирчик. Над Инкерманом собирались тучи. Казалось, что пойдёт дождь. Поэтому по время переменки мы с Котькой остались в классе доигрывать в морской бой.
Мы играли в морской бой и ни на кого не обращали внимания, хотя в углу боролись два брата-близнеца Кравченко по прозвищу Пчёлы. Их прозвали так потому, что они напоминали пчёл, вечно шумели и задевали друг друга. Сначала они боролись, но потом Игорь вылил Борису в рот чернила, и дальше их уже пришлось разнимать. Это сделал Вовка Жереб. Но тогда они вместе напали на Жереба, потому что им всегда было всё равно с кем драться: друг с другом или вместе против третьего. Пришлось бросить морской бой и разнимать их. Потом уже весь наш класс разнимал друг друга. Драка кончилась, потому что вдруг раздался грохот. Я решил, что обвалилась школьная стена. Все притихли и уставились на потолок. Грохот повторился снова и снова. Где-то стреляли из орудий. Мы бросились наверх. Под ногами затрещала штукатурка и зазвенели осколки стёкол.
На втором этаже я увидел Гешку и протиснулся к нему.
– Смотри, – взволнованно сказал он. – Возвращается…
В бухту медленно входила эскадра; трёхтрубный крейсер с высокими башнями заслонил от нас стены Константиновского равелина.
– «Красный Крым», – сказал Гешка.
Гешка узнавал корабли, которые мы не видели три года. Они шли в кильватер, пять великанов, четыре крейсера и линкор.
Эскадра салютовала. Линкор стрелял из главного калибра. Грохот стоял такой, что можно было отдохнуть. В ушах звенело.
– Открывай рот, когда стреляют, – крикнул мне Гешка. Сбоку появился Котька.
– Айда на Приморский! – крикнул он. Мы побежали в класс за портфелями. Когда в классе собрались все, вошла учительница Мария Сигизмундовна.
– Эх, – сокрушенно сказал Котька. – Не успели...
Я не ответил. Я смотрел на учительницу. Только теперь я заметил, что она в новом платье и вообще какая-то необычная.
– Дети, – сказала она и улыбнулась, – Ну вот и вернулись ваши отцы. Идите встречайте их.
Мы крикнули «ура» и бросились к выходу.
У выхода из школы уже стоял Витька Барабанщик и во всю силу наяривал марш турецких янычар: «Туту, ту-ту, па-па, па-па, ту-ту-ту-ту, па-па, папа». К нему бежал горнист, на бегу вставляя мундштук.
Мы не стали ждать, когда все соберутся, потому что там, где барабан, там и знамя; там, где знамя, там и строй, значит, надо идти в ногу. А кто же хочет идти в ногу, если вернулась эскадра. Её ждали с 9 мая 1944 года. С тех пор, как освободили Севастополь. И вот она вернулась. Это значит – будет салют. Это значит – победа.
Мы с Котькой бежали по улице, но бежали не только мы. На Приморском уже было тесно. Мы протиснулись вперёд и присели на камни.
Ветер стих, но море всё ещё было неспокойно. Брызги летели на наши лица, на одежду. Мы не замечали. Совсем недалеко от нас у огромных бочек стояли серые гигантские корабли. На кораблях семафорили. К берегу неслись катера с крючковыми на корме. Катера швартовались у Графской пристани.
– Вечером нас отпустят на берег, – кричали матросы женщинам, которые толпились на причале, – вечером!
Это нам быстро надоело. Мы решили бежать на Телефонную пристань, куда швартовались только что прибывшие эсминцы, но тут к нам подошёл Шурка Цубан.
– Пацаны, что это вы здесь делаете? – спросил он.
– Смотрим, – сказал Котька. – На катера смотрим.
Шурка вдруг понизил голос:
– Аля со мной! Вот такая идея, – и он вытянул большой палец.
Мы следом за ним перебежали на другую пристань, где стояли яличники и курили. Они ждали пассажиров.
Катера ещё не ходили. Их просто не было. Ни старых, ни новых. Пока через бухту переправлялись на яликах. На Корабельную сторону стоило три рубля, на Северную – пять. На Корабельную ещё ходили два автобуса, на Северную – только ялики.
– Стойте здесь, я сейчас, – сказал Шурка и осмотрел яличников. Все это были старики. Они ловили рыбу и зарабатывали на перевозе. От них всегда пахло рыбой. Утром они привозили рыбу на базар и оставляли там своих жён, а сами мыли ялики и гребли к Графской. Мы знали многих из тех, кто стоял здесь. Шурка подошёл к дяде Остапу, у которого был моторный баркас. Дядя Остап как раз подтягивал свой баркас поближе, чтобы он не бился о соседний ялик. Шурка махнул нам рукой. Мы подошли.
– Дядя Остап, – сказал он, – пошли в море к кораблям.
– Катись, – сказал дядя Остап, не обращая на нас никакого внимания.
– Чудак, – сказал Шурка, – ты что, зыби испугался?
Дядя Остап посмотрел на Шурку так, будто его тридцать лет не видал. На Шурку это не подействовало.
– Сам подумай, – сказал он, – мы первые. Они нам сейчас папирос, махорки набросают. Свои ведь вернулись.
– А ты ведь дело говоришь, – сказал дядя Остап. – Прыгайте в лодку, Цубан, на руль.
Оттолкнулся от пирса и крикнул остальным:
– Мы пошли до эскадры. Может, махоркой разживёмся.
– Садитесь на весла, – приказал он нам. и склонился над мотором.
На пирсе забегали рыбаки. Они быстро отвязывали концы и прыгали в свои ялики. Перевоз вмиг опустел. Как назло, наш мотор завёлся не сразу. Несколько раз он было зафырчал, но через два-три оборота глох. Дядя Остап ругался и откачивал насосом замасленную воду. Наконец мотор заработал.
– Правь на линкор, – велел дядя Остап. Шурка круто повернул руль, и нас залило.
Дядя Остап выругался и сам сел на руль.
Встречная зыбь била в скулы баркаса, обдавая нас холодными солёными брызгами. Время от времени нас заливало, и тогда по дну баркаса начинала перекатываться вода. Мы черпали воду консервными банками и выливали её за борт.
Линкор вырастал впереди из моря, как скалы на мысе Фиолент. Он был широк, раза в два шире, чем крейсер. Из бортов торчали орудия.
Мы подошли к линкору почти вплотную. Чтобы увидеть людей на палубе, пришлось сильно задирать голову. Зыбь налетала на броню. Звук был как от пощёчин. Нас могло разнести в щепки. Дядя Остап не глушил мотор. Он обвёл баркас вокруг линкора и подвёл его с подветренной стороны.
На палубе толпились матросы. Они махали нам бескозырками, что-то кричали, но из-за мотора их не было слышно.
– Отталкивайтесь, когда надо будет! – крикнул дядя Остап и заглушил мотор. Он сел на весла.
Мне хотелось кричать «ура». Мне хотелось потрогать линкор руками. Мне хотелось подняться на его палубу. «Милый, хороший линкорчик», – шептал я. Я вёл себя, как девчонка.
– Корешки, – вдруг крикнул Шурка, – махорочки киньте!
Дядя Остап, бросив весло, дёрнул его за штаны. Шурка плюхнулся на мокрые рыбины.
– Чего ты? – заорал он.
– Молчи, – сказал дядя Остап. – Ты что, не видишь, линкор вернулся. – Он шмыгнул носом.
«Вот так черт», – подумал я.
– Братцы! – кричали сверху. – Земляки...
Кто-то крикнул в мегафон;
– Отец, подвали к трапу!
У трапа стоял мичман.
– Ну, как там? – спросил он. – Сильно, да? Все глаза в бинокль просмотрел. Содом и Гоморра.
Дядя Остап сокрушенно махнул рукой.
– А твой дом где?
– На Розочке.
– Ну, Розочка ещё ничего! – крикнул дядя Остап. – На улице Розы Люксембург уже кое-что восстановили. Строится уже народ. Халабуды понаделали, мазанки.
Ему хотелось поговорить, но нас качало, и баркас было трудно держать у трапа.
Наверху застучали матросские ботинки, и матросы, став цепочкой, стали передавать мичману хлеб, банки с тушёнкой, коричневые пачки с махоркой и даже две пачки папирос «Дюбек».
Шурка кланялся и кричал:
– Спасибо, корешки...
Мичман засмеялся.
– С такой гвардией мы мигом город восстановим, а?...
– Восстановим! – крикнул дядя Остап. Мы крикнули «Спасибо» – и дядя Остап подналёг на весла.
Когда он завёл мотор, мы с Котькой открыли банки с американской колбасой. Шурка нарезал хлеб. Колбаса попалась уже нарезанная. Мы уничтожили бутерброды и смотрели на удаляющийся линкор.
– Житуха, – сказал Шурка.
Мы выкурили ещё по папиросе. Потом дядя Остап разделил тушёнку и хлеб. Папиросы и махорку он забрал себе.
– Вам баловаться, а мне курить, – сказал он.
К вечеру море утихло. От кораблей отвалили большие серые баркасы. Они выбрасывали партию матросов на берег и возвращались за следующей.
На берегу играл духовой оркестр. На берегу стояли тысячи севастопольцев. На площади Ленина обнимались, кричали и плакали, и смеялись. Народу было так много, что приходилось протискиваться. У памятника Ленину я потерял Котьку. Собственно говоря, памятника не было, сохранилось лишь основание.
Сначала я пробрался к самой пристани и стал смотреть, как матросы выходят на берег. Творилось что-то непонятное. Один матрос обнимал мраморную колонну на Графской, гладил её. Другой плакал в объятиях слепой женщины. Я не знал, что матросы умеют плакать.
На Приморском бульваре уже никто не плакал. По аллеям ходили девушки под ручку с матросами. Напротив памятника Погибшим кораблям стояли братья Кравченко, держа за руки невысокого моряка, и на их рожах было написано, что это их отец. Братья ничего не замечали. Они орали оба сразу и размахивали руками.
«Сегодня вернулась эскадра, сегодня праздник... Сегодня весело... Дети, вы дождались своих отцов… своих отцов!»
Я влез в пулемётное гнездо на спуске к морю и скрутил самокрутку. Самокрутка получилась мокрой и толстой. Спички у меня были. Я закашлялся – махорку я курил впервые. Кашлял и думал: «Почему я не плачу, ведь я очень любил своего отца?»
От махорки кружилась голова. На полу валялись гильзы. Это были немецкие гильзы. С ободком. Я ткнул одну ногой, она зазвенела.
– Там кто-то есть, – прошептал женский голос за стеной. Отверстие заслонило чье-то лицо. Лицо уплыло. Остался кусок неба с рваными, как у осколков, краями. Тёмно-сиреневый осколок с голубыми звёздами. Я затянулся в последний раз.
... Возле моря стоял Шурка. Он держал в руках флотский ремень.
– Видал? – сказал он. – Совсем новый. Хочешь, тебе достану? Они сегодня все добрые.
– Не стоит. Иди достань себе бескозырку, – сказал я.
– Идея, – сказал Шурка, примеряя ремень. Он всё ещё был велик, и Цубан повозился с ним, пока ремень не стал как раз. Он ушёл за бескозыркой.
Я сел на камни у самой воды. Море горбило свою спину. Море почёсывалось о чёрные камни и звонко хлюпало. Утренний шторм поднял зелёные скользкие листья морской капусты и облепил ими скалы. И запах был сильный, запах моря.
Если броситься в море, то сначала будет очень холодно, и в воде рассыплются короткие голубые искорки... В голове плыло... Вспомнилось что-то очень далёкое... Было холодно, и отец был в шинели, когда я поскользнулся и хлопнулся в воду. Отец выдернул меня из воды и укутал в шинель. Потом мы ехали на такси, и у меня стучали зубы. Но заболел не я, а он – «от переживаний», как сказала мама. Это произошло на этом самом месте, где теперь сидел я. Отец вообще любил сидеть на этом камне…
Я вздрогнул, когда почувствовал на своей спине чью-то большую тёплую руку.
– Ты не дождался его?
Я кивнул. Я не поворачивался, чтобы человек не убрал свою руку.
– Ну ничего. Дождёшься.
– Нет, – сказал я, – девятого августа сорок первого года под Киевом...
– У меня тоже, – сказал он. – Всех. Здесь, в Севастополе. Я ходил сейчас туда. Одна стена стоит. Других нет... Спинка от кроватки сына... Он твой ровесник... был...
Позади слышалась буйная чечётка под аккомпанемент аккордеона.
– Знаешь, им всем повезло. Они уже отвоевались. Слышишь, как танцуют?
– А тебе?
– Для меня война ещё не кончилась. Подал рапорт. Думаю, отправят после праздников.
Сначала стало светло, потом раскололся воздух.
Со мной рядом сидел старшина второй статьи. Он был какой-то очень большой. Ещё я заметил глубокий шрам через всю левую щеку. Старшина взъерошил мне волосы.
– Не бойся, – сказал он. – Это салют. Боевыми бьют.
Ракеты опускались медленно. Некоторые падали в воду, и в том месте вода светилась. С Хрусталки били трассирующими из автоматов. Чечётка позади стала совсем бешеной. Когда взлетали ракеты, видно было, как мелькают ноги матросов. И сверкали клавиши трофейного аккордеона...
