Текст книги "Вкус медной проволоки"
Автор книги: Геннадий Черкашин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 4 страниц)
МЕДАЛЬ
На Вовке была форма номер три – чёрные брюки, чёрная фланелька и бескозырка. А на груди висела медаль «За оборону Ленинграда». Вовка широко раскрывал рот и под аккордеон пел: «На нас девчата смотрят с интересом, мы из Одессы моряки...»
Девчонки хлопали ему безбожно. А медаль он все равно взял у матери. Взял после того, как хулиганка Нонка появилась вечером с медалью «За оборону Севастополя».
Вовка приехал к нам из Ленинграда, и поэтому он говорил: «Кто куда, а я в сберкассу». У нас таких плакатов не было.
У Нонки медаль была настоящая, не то что у Вовки. Но Вовке надо было пофорсить, и он взял её у матери. А Нонка не форсила. Она её получила за дело, но носила только по праздникам. В другое время носить медаль ей не позволяла мать. Она запирала медаль в комод. Кто поймёт этих взрослых? Нонка отлично дралась и в нужный момент всегда умела стукнуть коленкой. Было просто удивительно, что она носила платье.
Честно говоря, мне тоже было обидно, что ей дали медаль, а мне нет. Но, наверное, мне её давать и не стоило.
… Раненых было очень много. Они сидели на земле на площади Щорса возле школы, где был госпиталь. По их тёмным замученным лицам текли капли пота, и все они были небриты. Я никогда не видел так много небритых мужчин.
Некоторые из них стонали, некоторые нет, но пить хотели все. Тех, кто был ранен в руку, мы поили сами. Но они все равно поддерживали котелок грязной рукой, и если рука дрожала, то котелок стучал по зубам.
Котелки быстро пустели, и мы шли за водой на колонку, где сидела тётя Паша и открывала кран, только когда мы подставляли котелок, и закрывала, когда котелок наполнялся. А когда мы возвращались на площадь Щорса, то со всех сторон кричали: «Сынок, воды!»
Нас было немного, человек двенадцать. Самыми младшими были мы с Котькой Греком. Пока мы делали один рейс, ребята постарше – два, а Нонка с Гешкой – три. Они носились как угорелые.
Первым сдался я. Я ушёл искать осколок, такой же, какой был у Гешки, коричневый кусок металла с зазубринами. Мне надоело носить воду и слышать, как раненые кричат: «Сынок, воды!» У меня кружилась голова, хотя я пять раз мочил тюбетейку. Я ушёл, никому не сказав ни слова.
Вечером ко мне пришла Нонка.
– Ты почему ушёл? – спросила она, и я решил, что сейчас она мне даст по шее.
– Я устал, – сказал я. – Вы большие, а я маленький.
– Котька тоже маленький, – сказала она, – но он носил воду весь день. Мы носили воду до тех пор, пока её не перестали просить, и все время Котька был с нами.
Она смотрела на меня зелёными глазами, и я все ждал, когда она даст мне по шее.
– Твой отец геройски погиб под Киевом, – сказала она. Это была правда. Мой отец был первым с нашей улицы, кого убило на войне. Это случилось 9 августа сорок первого года. Его любили все мальчишки с нашей улицы и Нонка тоже.
– Ты не должен так себя вести, – сказала Нонка. – Если бы был жив дядя Саша... – и она вдруг ушла, так и не дав мне по шее.
На следующее утро я взял котелок и пошёл на площадь. Ребята не разговаривали со мной.
– Ничего, – сказала Нонка, – подуются и перестанут, а ты посмотри, как люди страдают... Кошмар.
Теперь я носил воду, стараясь не отставать от Нонки.
– Пейте, – говорили мы. – Пейте себе на здоровье, пока не напьётесь. Мы ещё принесём.
Раненые благодарили. «Молодцы, огольцы», – говорили они и улыбались. Когда мы совсем выдохлись и сели в тени передохнуть, прибежала Нонка и, вытирая потное лицо рукой, завопила, что нечего нам рассиживать в тени, а лучше устроить для раненых концерт.
– Давай! – обрадовался вдруг Дубай. – Я спою им «Цыплёнка жареного».
Концерт прошёл отлично. Цубана вызывали раз десять. Он пел, плясал цыганочку и изображал лай щенка. Я читал стихи, Вовка Жереб держал на руках стойку, а когда мы запели «Раскинулось море широко», её подхватили все, вся площадь.
Нонка сияла.
– Ну, что я вам говорила! – повторяла она, когда после концерта мы шли обедать. – Они же смеялись!
Когда школу разбомбило, госпиталь перевели в штольни, и раненые больше не сидели на площади. Город непрерывно бомбили и обстреливали снарядами. Из-под Бахчисарая била «Дора». Самая большая пушка в мире. Немцы специально перевезли её с линии «Мажино», чтобы ускорить взятие Севастополя. Снаряды этой пушки поднимали на воздух многоэтажные дома и оставляли глубокие воронки. Но город держался. Каждый день мы собирались в своём штабе и сообщали друг другу все, что удалось узнать:
– Обвязав себя гранатами, они бросились под танки и все погибли...
– Флот прорвался в бухту, и немцев вытурили с Северной. Мекензиевы горы снова наши...
– На Корабелке пустили трамвай, завтра идём кататься.
– Немцы потопили «Червону Украину»! У Графской...
– Эскадра ушла на Кавказ. Немцы сегодня бомбили в Инкермане стоянку линкора, а его уже и след простыл! Лихо обдурили!..
– Погибла «Абхазия»! Сволочи, санитарный транспорт бомбят, там же кресты!.. Эсминец «Свободный» тоже накрыли...
– Начался третий штурм. Теперь держись...
– Прорвался лидер «Ташкент»!!!
Мы ушли на этом лидере, последнем корабле, которому удалось прорвать блокаду. Погрузка шла ночью. В чёрной воде Камышовой бухты извивались оранжевые змеи. Город горел.
Мы вернулись в Севастополь через два года. В конце мая сорок четвёртого. И я снова увидел бабушку и своих друзей. Среди них не было только Жорки – его увезли в Германию.
– Представляешь, всего за четыре дня до освобождения, – сказал Гешка. – Немцы спасали технику и, чтобы наши не бомбили, брали с собой и женщин с детьми, на палубах держали.
– Изверги! – подтвердил Котька. – А чего стоит их «Лола»!
– Какая «Лола»? – поинтересовался я.
– Обыкновенная, – сказал Котька. – Был у них такой парусник. Во-первых, деревянный, во-вторых, мелкосидящий, а в-третьих, беззвучный, – никаких мин поэтому и не боялся, прямо по минным полям мог ходить, представляешь? Они на нем всякие там бумаги, документы, деньги, взрывчатку, все что хочешь перевозили.
– А что же наши лётчики? Куда они смотрели?! – удивился я.
– Вот в этом вся и штука, – сказал Котька, – что лётчики ничего не могли сделать. Немцы не дураки, похватали на улицах наших пацанов, девчонок; лётчики наши полетят, смотрят: дети на палубе – и айда обратно, кто ж детей бомбить будет. Да ты у Нонки спроси, она тоже на «Лоле» была.
– А-а, – отмахнулась от меня Нонка. – Была да сплыла. Пару рейсов на шхуне сделала в Констанцию, а как вернулись в Севастополь, я ночью за борт – и привет, а чего это ты интересуешься?
– Да так, – сказал я, – интересно.
– Что ж тут интересного?! Я вон от холода чуть ко дну не пошла, сам знаешь, какая вода в марте. Еле доплыла, а ты говоришь интересно, чудак человек. – И она отпустила мне в лоб такой шалабан, так щёлкнула, что у меня из глаз искры посыпались. – А скоро наши катерники освободили ребят. Понял?
– Ладно, поговорили, – сказал я и, повернувшись, пошёл к калитке. «Ну и вредина же она», – думал я, потирая лоб.
А Вовка Урбас сразу стал врать. Рассказывал, как он подрывал немецкие танки и стрелял по немцам из «максима». Нонка один раз не выдержала его трепотни и хорошо ему дала, так, что он заревел и пошёл матери жаловаться. А мать выскочила на улицу и орала во все горло, какая Нонка хулиганка. Урбаса мать, кажется, собиралась не только орать, но и еще кое-что сделать. Она схватила палку и пошла к нам.
– Посмотри, какая нервная, – сказала Нонка и смылась вразвалку.
А потом ей неожиданно дали медаль. Ей дали медаль после того, как в газете появилась статья и фотография. Один боец рассказывал, как они наступали на Севастополь, как они взяли Сапун-гору и как повели наступление на Херсонес. Когда наши дрались, изнемогая от усталости и жажды, худенькая девчонка, пробираясь ползком среди выстрелов и взрывов, стала приносить во фляжках воду. И каждая капля этой драгоценной влаги вливала силу в усталых бойцов. И на фотографии Нонка протягивала флягу улыбающемуся матросу с автоматом. И когда наш директор увидел фотографию, он очень удивился, потому что Нонка не была отличницей, а даже наоборот, но он всё равно куда-то пошёл, и Нонке дали медаль.
А теперь Вовка тоже нацепил медаль и пришел на утренник в школу. Он стоял в кругу и во всю глотку горланил: «На нас девчата смотрят с интересом, мы из Одессы моряки». Тоже мне Лемешев нашёлся.
Когда он кончил петь, девчонки ему безбожно зааплодировали, и он стоял и сиял, как электрическая лампочка.
Потом я видел, как Нонка подошла к нему и пожала ему руку.
– Ты меня извини, – сказала она, – что я тебя тогда...
– Чего уж там, – сказал Вовка. – Кто старое вспомянет, тому глаз вон.
Меня чуть не стошнило от этой сцены. Еще вчера его мать приходила к нам и показывала моей маме фотографии, и везде она была с медалью. Она рассказывала про блокаду и говорила, что Вовка был дистрофик и не вставал с кровати, что даже она на него махнула рукой.
Тут ко мне подошёл Котька. Он был в новой белой рубашке с пионерским галстуком.
– Видел Вовку? – восхищённо спросил он. – Морячок. С медалью. Я потрогал – настоящая.
– Дистрофик твой Вовка, – сказал я, – а медаль у него известно откуда.
– Завидуешь, – сказал Котька, и в глазах у него появилось то самое выражение, после которого у нас с ним всегда начиналось...
– Ну что, сейчас? – спросил я.
– Хоть сейчас, – сказал Котька.
– Рубаху твою жалко, – сказал я.
Котька совсем разволновался.
– Да?! – сказал он.
– О чем это вы? – спросил Вовка и положил руку Котьке на плечо.
– Слушай, Вовка, дай Котьке поносить медаль, пока у тебя мать не отобрала. Он отличный парень, не хуже тебя. Сам он стесняется попросить, – сказал я.
Вовка не понял, что ему я сказал. Он посмотрел на Котьку, потом похлопал его по плечу и важно сказал:
– Её, Котька, заслужить надо. Я, брат, у Средней Рогатки два танка поджёг, зря её не дают. – И он ушёл походкой бывалого моряка.
– Иди, Котька, и тоже поджигай танки, – сказал я.
– Ладно, Игорь, с тобой я завтра поговорю, – пообещал Котька и пошёл догонять Вовку. Ну и прилипчивый же был характер у этого Котьки!
ЛЁКА
Мы стояли у выхода из кинотеатра и ждали Котьку. Единственный в городе кинотеатр «Красный луч» помещался в подвале под разрушенным четырёхэтажным домом на улице Ленина. Из бывшего бомбоубежища наверх вела узкая чугунная лестница, и мы, чтобы не пропустить Котьку, повисли на перилах прямо над ней. У меня болела голова и немного тошнило, но я об этом ни капельки не жалел. Еще бы! Нам только что удалось второй раз подряд посмотреть новый фильм «В шесть часов вечера после войны». Это был неслыханный фильм! Это был фильм, где показывали ПОБЕДУ! Самую настоящую победу, с салютом на Красной площади, с танцами и цветами... Это было потрясающе!
Мы смотрели на лица выходящих из кинотеатра людей, и это тоже было потрясающе. Даже после знаменитых кинокомедий с участием Жарова или Ильинского ни у кого не было таких лиц, таких сияющих глаз, таких улыбок.
Котька вышел из кинотеатра последним. Он шмыгал носом.
– Чего это ты? – спросил Гешка и пожал плечами. – Смотри как растрогался.
На кончике Котькиного греческого носа висела какая-то мутная капля. Он снова шмыгнул носом, стараясь её загнать внутрь, но из этого ничего не вышло.
– Ничего не растрогался! Просто у меня в кино стащили кепку.
– Кто стащил?
– Не знаю, – сказал Котики. – Я смотрел кино. Я только сейчас увидел, что её нет.
Котька боялся своей бабки Яки. Она ему подарила копку, а теперь её украли, Котьку можно было не утешать – все ребята знали, что такое Яка. Она сожгла наш кирзовый мяч, который случайно перелетел через стенку к ней во двор. Она сожгла мяч Шурки Цубана да ещё дала по шее Котике. Лучшему нападающему нашей команды!
– Ясно! – сказал Гешка. – Подались за мной.
И он вдруг пошёл совсем в другую сторону от дома. Мы с Котькой пошли за ним.
– Может быть, придётся драться, – сказал Гешка. Я вздохнул, У меня болела голова. Мне хотелось домой. Но делать было нечего. Я нагнулся и положил в карман камень.
– Выбрось, – сказал Гошка. – А то нам не уйти.
Я нехотя выбросил.
– Будете оборонять меня с тыла, – говорил он, не останавливаясь. – Бейте, если что, ногами и не забывайте, что длинных хорошо брать на головку. Или в живот, или в зубы.
Он вёл нас к Владимирскому собору, в склепах которого были похоронены адмиралы Лазарев, Нахимов, Корнилов и Истомин.
Мы обошли собор и у стенки увидели всю банду хромого Лёки, и сам он стоял у стенки, прислонившись к ней спиной, а его костыль стоял рядом.
У меня похолодело внутри. С кем, с кем, а о ними драться не стоило. По вечерам они с криком проходили по нашей улице, провожая домой Лёку. В небо летели ракеты, пущенные из рогаток, а под стены домов – дымовые шашки. Ракеты сыпались на дорогу, как падающие звёздочки, и улица заволакивалась пахучим дымом. Они всегда пользовались этими шашками, когда хотели скрыться. Они прятались в развалинах домов и оттуда отбивались камнями, пока густой дым не заволакивал все вокруг. Когда мы дрались с карантинскими, побеждали те, с кем был Лёка.
И вот теперь мы подходили к ним. Мне было страшно, но отступать было поздно.
Впереди шёл Гешка, засунув руки в карманы. Лёка безразлично смотрел на нас. Ему и в голову не приходило, что кто-то осмелится с ними драться. Это было смешно.
Гешка подошёл к нему вплотную. Он стал так близко, что все остальные оказались дальше. Их было шестеро, кроме Лёки, и все старше нас с Котькой. Белобрысый Кугут сидел под стенкой и курил шикарный бычок. На прошлой неделе он отнял у нас обрез, и хотя он был один, а нас пятеро, мы не посмели и пикнуть. Если бы с нами был Гешка! Кугут боялся Гешки.
Гешка посмотрел на Лёку. Лека задумчиво смотрел на него.
– Ему надо отдать кепку, – спокойно сказал Гешка и кивнул в сторону Котьки.
– Какую кепку? – сказал Лека. – Что ты выдумал?
– Кепку, – сказал Гешка.
Кугут поднял голову.
– Двигай отсюда, – сказал он, – пока у нас хорошее настроение.
Похоже, что он говорил правду. Пора было двигать.
– Ну ладно, – сказал Гешка, – я предупредил по-хорошему.
И вдруг он, быстро схватив Лёку за грудь, поменялся с ним местами.
Теперь он стоял спиной к стене, и перед ним на единственной ноге стоял Лека. Он не падал только потому, что Гешка держал его одной рукой, а другая была занесена для удара.
– Я сейчас двину тебе. Потом я тебе не завидую, – сказал Гешка.
Кугут вскочил на ноги.
– Стоять! – крикнул Гешка. – Раз... – И он вывел Лёку из состояния равновесия.
Кугут застыл на месте.
– Я уложу его, а потом его костылём уложу вас, – сказал Гешка. Мы встали с ним рядом.
– Кугут, отдай ему кепку, – процедил Лека.
– Иди возьми, – сказал Гешка.
– Выбирай, – сказал Кугут, вытаскивая из-за пазухи кучу кепок. Котька взял свою.
– Пока, – сказал Гешка и поставил Лёку на место. Лёка улыбнулся:
– А у тебя это неплохо получилось.
Гешка тоже улыбнулся.
– Пошли, – сказал он.
– Ну, попадись нам! – крикнул Кугут.
– Заткнись, – сказал Лёка.
Мы спустились с Владимирской горки. Я задыхался от какого-то не знакомого мне чувства... Я чувствовал себя самым смелым, самым сильным человек ком. Я обожал Гешку. Я жалел, что никто не видел нашей победы.
– Здорово ты этого вора разделал, – сказал я, глядя на Гешку. Гешка остановился.
– Вора, – повторил он и посмотрел на меня. Он смотрел на меня, и я понял, что сказал что-то не то.
– Вора, – сказал он еще раз и вздохнул. – Ты видел, как он живёт?
Я отрицательно мотнул головой.
– Сегодня вечером пойдём, посмотришь, – сказал он.
Лёка жил недалеко от стадиона. Мы прошли через отверстие в стене, над которым красной краской было написано:
«Мин нет. Проверил сержант Еремеев. 15. 05. 44».
Гешка шёл впереди, я за ним. Стены дома сохранились, и на них еще держалась побеленная штукатурка.
– Вот здесь их накрыло, – шёпотом сказал мне Гешка. – Его мать, отца и бабку. А ему оторвало ногу. Еще в сорок первом.
У одной стены стояли ржавые остатки кровати. В углу торчала ручка самоката. Лёкиного самоката. Она торчала из-под земли и камней, и, наверное, самокат можно было откопать.
– Это была небольшая бомба, – сказал Гешка. – Просто прямое попадание.
Мы вошли во двор. За кустами сирени стояло что-то вроде сарая. Какая-то халабуда, сложенная без глины. Дверь была открыта, но вход был завешен немецким мешком.
– Можно? – крикнул Гешка.
– Заходи, – донеслось изнутри, и мы вошли.
Лёка лежал на кровати, подложив руку под голову, и курил. На днище перевёрнутой бочки лежал кусок хлеба и в газетной бумаге хамса. На земле стояло ведро с водой.
Гешка подошёл и сел на кровать, я на табуретку возле бочки.
Лёка покосился в нашу сторону, но продолжал пускать дым. Потом спросил:
– Шамать хотите?
Гешка качнул головой.
– Ну, как хотите, – сказал он. – А я еще не обедал.
Он тяжело поднялся и сел, облокотившись на бочку. Отломил по куску хлеба и подвинул нам.
– Давай, пацан, – сказал он,, глядя на меня. – Хамсу ешь. А то страху сегодня натерпелся, до сих пор бледный.
– Я-то... – протянул я растерянно и немного хорохорясь.
Он улыбнулся. У него было худое и, наверное, красивое лицо. У него были белые ровные зубы и печальная улыбка.
– Всё равно молодец, – сказал он, – стоял трясся, а не бросил его.
– Пропадёшь ведь, – сказал Гешка.
Лёка перестал жевать и снова откинулся на кровать. Он смотрел в потолок остановившимися глазами и молчал.
Мы тоже молчали.
– Я до войны мечтал быть моряком... Как отец… А теперь у меня нота чешется! Та, которой нет... – Было слышно, как тяжело и судорожно он дышит. Наконец, ему удалось перевести дыхание. – Сегодня пацаны кепок понатаскали. Ты думаешь, это много? Три кепки мне досталось. Надо бы теперь загнать, а загонять неохота. И вообще мне ни черта неохота. Разве только что жрать... Это мне всегда охота.
Он чиркнул зажигалкой и прикурил потухший «бычок».
– Заберут, хуже не будет, – сказал он, затягиваясь.
– Говорят, что протезы... – начал Гешка.
– Говорят, кур доят, оборвал его Лёка. – Протезы денег стоят, думать надо.
Гешка растерянно замолчал. Потом, легонько ткнув меня в затылок, сказал:
–Ладно, пошли.
– Сначала, синьоры, прямо, потом направо и налево, – сказал Лёка.
– Не заблудимся, – улыбнулся Гешка.
– Учти, что на тебя пацаны теперь зуб имеют.
– Как-нибудь, – сказал Гешка. Он еще что-то хотел сказать, но не сказал.
Гешка шёл какой-то сумрачный. Видно было, что ему не по себе. Да и мне сегодняшнее наше геройство уже не казалось чем-то замечательным, лучше бы набили морду Кугуту.
ВЕЛОСИПЕД
Я сидел во дворе и смотрел на велосипед. На свой собственный велосипед. Он мне нравился. Все больше и больше. Моим он стал пять минут тому назад. Парень, который продал нам этот велосипед, наверное, еще не дошёл до угла нашего квартала. В кармане гимнастёрки он уносил тридцать зелёненьких десяток. Он хотел сорок, но сошлись на тридцати.
– Ну что? Нравится?
Я посмотрел на маму. Она улыбалась, но улыбка была у неё не очень весёлая.
– Спрашиваешь! – сказал я бодро. – Пойду покатаюсь.
Мама кивнула головой.
На улице никого не было. Я подумал, не свистнуть ли мне Котьке? Нет. Надо сначала покататься самому. Я вскочил на велосипед и нажал на педали. Я с трудом разогнал велосипед, хотя жал на педали с такой злостью, что выпрыгивал из седла. Ничего удивительного в этом не было. Вместо камер под покрышками были противогазные трубки. Зато потом я долго катил, поставив ноги на раму, отдыхал.
Я помчался в сторону крепости, где дорога не так была побита снарядами. На повороте у бывшей голубиной почты я обогнал парня, продавшего велосипед. Он помахал мне рукой. На нем была застиранная гимнастёрка и галифе. Продавая велосипед, он говорил:
– Мы его вдвоём с корешом собирали. Не скупитесь, всего по двести на брата приходится...
Но на триста он все же согласился. Правда, мама отдала ему еще кусок сала, потому что денег больше не хватило. Он нёс еще и это сало, завёрнутое в газету.
Я сделал круг и поехал обратно. Попробовал без рук, но чуть не влетел в стену. В последнюю секунду я вывернул, задев стенку рулём. Руль был немецкий – перекидной. Его можно было поставить, как на гоночном, рукоятками вниз, а можно было наоборот. Но за рукоятки никто не держался, разве только девчонки. Руки надо было держать у самой рамы. Рама была нашей, от «Украинки». Рама и переднее колесо. Заднее колесо было немецким, чуть поменьше нашего. А крыльев не было вовсе. И багажника тоже.
«А, достанем!» – подумал я и увидел Вовку Дорофеева.
Он склонился над своим поставленным на попа полувзрослым велосипедом с одной педалью. Второй педали у велосипеда не было, даже шатуна не было.
Именно на этом велосипеде все наши мальчишки и научились кататься. С одной педалью тоже можно было кататься, а сам Вовка ездил даже без рук.
Проехать на Вовкином велосипеде до стадиона и обратно стоило двадцать копеек. По десять копеек два квартала.
– Кто хочет без рук, – говорил Вовка, – пусть платит по тридцать копеек.
Кататься можно было и в долг. Но только три ездки. На большее Вовка не соглашался.
Деньги он собирал на новый велосипед.
– А-а... – увидел он меня. – Ты, значит, купил этот драндулет.
– У тебя у самого драндулет, – сказал я. – Даже еще хуже... Калека, одним словом.
– Это еще какая калека?! – закричал он. – Какая еще калека, я тебя опрашиваю?
– Обыкновенная, – сказал я. – С одной педалью.
– Зато ход какой! Тебе и не снилось.
– Брось, – сказал я. – Расхвастался!
Вовка рывком поднял и перевернул свой велосипед.
– Кто кого до угла!
Мы помчались. Пока я набирал скорость, Вовка вырвался вперёд метров на двадцать. Пригнувшись к рулю и поставив левую ногу на раму, он быстро крутил правой ногой, отчего казалось, что он непрерывно лягается. Или отбивается от собак, которые его хватали за пятки. Я чуть не расхохотался, глядя на его старания. Анекдот, да и только, вроде чечётки одноногого деда Тараса, утильщика. Тот, как выпьет, так всегда на базаре цыганочку танцует.
И всё-таки до угла он домчался раньше меня, хотя я его уже почти догнал, и при этом у меня была такая скорость, что я даже не сразу рискнул тормозить и промчался мимо Вовки.
– Ну что? – крикнул он. – Съел?
– Если бы я не сделал... – сказал я задыхаясь, – Если бы я не прокатился до крепости и обратно, я бы тебя обставил.
– Держи карман шире!
Я слез с велосипеда и поставил его к стене.
– Сколько дал? – спросил он.
– Триста, – сказал я.
– Ого! Три буханки хлеба на базаре, – присвистнул Вовка. – Мне он предлагал за двести. Нашёл дурака! .. Хе-хе-хе! Мой двести стоит, а то и больше. Сразу отвязался.
Я вспомнил, как мама смотрела на меня после покупки. Мне стало обидно. Вовке предлагал за двести, а мы отдали триста, да еще сало.
– Брось, – сказал Вовка, – машинка и вправду хорошая. Надо только купить камеры. Новая камера на толкучке – полсотни. За полсотни можно купить и две латаных, если не больше пяти латок на камере. Если больше пяти латок, то уже пятнадцать рублей стоит. Понял? Купишь камеры – ход будет вот такой! – И он показал мне большой палец.
«Где достать деньги?» – подумал я. Из головы не выходило мамино лицо, когда она протягивала сало.
«Вот, возьмите вместо денег, если хотите». – И вздохнула.
– Где достать деньги? – сказал я. – Даже если по пятнадцать, это уже тридцать.
Вовка засмеялся.
– Чудак! Каждый рейс – двадцать копеек. Я вон себе новые камеры поставил: на переднем две латки, на заднем только одна. Понял?
Я кивнул головой. Пять мальчишек за вечер – это уже рубль. Через пятнадцать дней – одна камера, через месяц – две.
Котька прибежал ко мне через час. Сначала он свистнул – два коротких, один длинный, но, не дождавшись ответа, отворил калитку и заглянул во двор.
– Ну, машинка! – заорал он. – Мать купила, да?
Он присел и покрутил рукой педали.
– Блеск! Прокачусь?
– Гони до стадиона и обратно, – сказал я.
Котька побежал, толкая велосипед перед собой, и с ходу впрыгнул в седло. Высоко задрав нос, он покатил к стадиону.
– Отличный ход, – сказал он, вернувшись. – Еще можно? – Котька улыбнулся. Он был рад до чёртиков.
– Нет, Котька, – сказал я, – гони двадцать копеек, тогда поезжай еще раз.
Котька удивлённо посмотрел на меня. Он думал, что я шучу.
– Серьёзно, – сказал я. – Надо собрать деньги на камеры. Ты видишь, какой ход... Здесь же противогазные трубки!
– Противогазные трубки, – повторил Котька. Он сразу стал грустным. – Сейчас я принесу тебе двадцать копеек. Для Дорофея собирал.
Котька вернулся и сунул мне двадцать копеек. Они были тёплыми и чуть мокрыми. Он их сжимал в кулаке, когда нёс.
Котька поехал к стадиону, а я сел на углу на розовое крыльцо.
Котька вернулся и прислонил велосипед к крыльцу. Он сел рядом. На его лбу блестели капельки пота, он стирал их рукой.
– Говорят, скоро будет солнечное затмение, – сказал он. – Станет темно, как ночью. Надо стёкла коптить.
Велосипед стоял внизу и ждал пассажиров. Уже стемнело, а желающих покататься все не было.
– Интересно, отчего пушка бьёт, когда солнце закатится? – опросил Котька.
Я пожал плечами. Мне было не до пушки. Я ждал пассажиров. Наконец, хлопнула калитка напротив. Подошёл Вовка Жереб.
– Твой, что ли?
– Его, – сказал Котька. – Двадцать копеек, и гони до стадиона.
– Подожду лучших времён, – сказал Жереб и звонко сплюнул сквозь зубы. Он достал из кармана бычок и закурил. Дым Жереб выпускал через нос, и его широкие ноздри шевелились. Я решил, что дам ему покататься, когда никого не будет.
Шурка по прозвищу Цубан принёс восемьдесят копеек. Он проехал четыре раза. Последний раз он взял на раму маленького семилетнего Витьку.
– Не велосипед, а танк, – сказал он.
В это время, накручивая одну педаль, подъехал Вовка Дорофеев.
– Дай прокатиться, – попросил его Котька.
Вовка подмигнул мне,
– Бери, – сказал он. – Двадцать копеек, и лады, – Он поставил свой велосипед рядом с моим, – На выбор, Тариф тот же.
У Тольки Чугунка было сорок копеек. Двадцать досталось мне, двадцать – Дорофееву.
– Здесь не разживёшься, – сказал Вовка, – поеду к карантинским.
Он сел на велосипед и закрутил своей правой.
В этот день я заработал рубль двадцать. За неделю я набрал шесть рублей тридцать копеек. Дорофеев больше не приезжал на наш угол. По утрам, когда мы стояли в очереди за хлебом, он интересовался, как у меня идут дела. Он зарабатывал больше, У него было три места, где он мог зарабатывать.
Каждый вечер я выводил велосипед на угол и ставил его у розового крыльца. Котька катался в долг. Чугунок тоже. Шурка всегда платил. Жереб не катался, Мне никак не удавалось остаться с ним один на один. Вообще все было, как прежде, и всё-таки...
В субботу вечером мы играли в футбол. Я с Котькой против Жереба, Цубана и Тольки Чугунка. В воротах стоял Витька. Мы выигрывали со счётом 2:1. Мне удавалось обводить и Вовку Жереба и Шурку. Потом я пасовал Котьке.
В кармане у меня звенели шестьдесят копеек. Велосипед лежал у ворот. Вдруг я увидел, что мяч, пробитый Чугунком, угодил в велосипед. Прямо по колесу.
– Ты чего это? – спросил я.
– А чего ты калечишь? – крикнул он.
– Кто, я?
– Да, – крикнул он, – ты!
– Врёшь, – сказал я, – я тебя не трогал. А ты по велосипеду трахнул нарочно.
– И правильно, – сказал Чугунок. – Чтобы не валялся на дороге.
Я подошёл к нему вплотную:
– Получить захотел?
Он был пониже меня и уже в плечах.
Мальчишки встали кругом.
– До первой кровинки, – сказал Жереб.
Чугунок сразу же бросился на меня. Я попробовал поймать его встречным ударом, но он увернулся. Он был увёртлив, и мне никак не удавалось хорошо приложиться, хотя он несколько раз попал мне по лицу. Наконец он пригнулся, он метил в мой подбородок. Я только этого и ждал. Я поймал его голову и дал ему коленкой по носу. Он упал. Когда он поднялся, под его носом растекались усы. Было уже так темно, что я не видел их цвета. Они казались чёрными. Котька и Цубан подбежали к нему.
– Всё, – сказал я и собрался уходить.
Жереб молча смотрел на меня.
– Нет! – крикнул Котька. – Это не кровь. Ты поцарапал старую болячку.
У Чугунка не было болячки.
– Это кровь, – сказал я.
– Где?
Чугунок повернулся. Цубан прятал в карман носовой платок. Жереб, засунув руки в карманы, смотрел на меня... Они не били меня только потому, что у нас был закон: «Двое одного не бьют».
– Давай дальше, – сказал Чугунок.
– Давай, – сказал я. Но драться мне уже не хотелось. Я почувствовал вдруг безразличие ко всему на свете. И я перестал ощущать боль. Я отбивался и думал: «Когда это кончится?» Наконец мне удалось хорошо попасть Чугунку по носу. Он упал. Меня тоже не держали ноги, и я лёг рядом.
– Довольно, – сказал Жереб. – Хватит.
Ребята подняли Чугунка, и я слышал, как они пошли на угол к водоколонке. Ко мне никто не подошёл. Я встал и побрёл к велосипеду. Меня качало. Я поднял велосипед и попробовал поехать. Петляя, я проехал немного, но у меня закружилась голова, и я упал, ободрав колено. Я выполз из-под велосипеда и потёр ушибленную ногу. Переднее колесо продолжало вращаться, мелькали спицы.
Прихрамывая, я дошёл до водоколонки. Здесь уже никого не было. По дороге шли домой рыбаки. В руках они несли плетёные, похожие на чемоданы корзинки. Пахло свежей рыбой.
Я подставил голову под струю. Лицо защипало, как будто в него вонзились сибирские клещи. В эвакуации один впился мне в висок. Врач долго пинцетом вытаскивал его. Сначала туловище. Потом головку. С тех пор у меня сохранился шрам, похожий на след оспы.
Я снял майку и вытер ею лицо. Потом пошёл к дому. «Надо лечь спать, пока мама не вернулась с работы», – подумал я. В бабушкином окне мерцал свет от коптилки. Я заглянул в окно. Бабушка стояла на коленях и молилась богу:
– Господи, верни ребёнку отца, хоть без рук, хоть без ног, только верни... Может, он в плену, разыщи его, господи, и верни, я прошу тебя...
Из угла на бабушку смотрела икона. Ветерок через крытую марлей форточку шевелил пламя коптилки. По иконе бегали блики.
– Верни отца ребёнку. Не оставь его. Не делай его сиротой...
В комоде теперь лежали два извещения. Одно на отца. Другое на моего дядю. Он погиб под Новороссийском. Бабушка просила господа уже не первый раз. Мы часто слышали о том, что возвращаются люди, которых все считали погибшими. Мать тоже на что-то надеялась. Я это видел. Она не раз мне говорила: «А вдруг и он вернётся?»
Спал я во дворе под виноградником. Я пошёл и лёг на кровать – вот-вот должна была вернуться с работы мама.
Я слышал, как хлопнула калитка, а потом, как звякнул крючок.
– Что, уже спит? – удивилась она.
– Этот чёртов велосипед, – сказала бабушка. – Он совсем замотался.
– Но он так хотел его, – сказала мама.
«Только бы не подошла меня поцеловать», – подумал я и зарылся лицом в подушку. Она подошла ко мне и постояла надо мной. Потом её тёплые пальцы пробежали по моим волосам, и она ушла в комнату.
