Текст книги "Человек с миллионом. Что мы теряем, когда находим деньги"
Автор книги: Гэнки Кавамура
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
– Алло? До окончания забронированного времени осталось десять минут.
– Понятно. Продлим?
– Нет! – ответила Мадока.
– Не продлеваем, спасибо.
После короткого разговора Кадзуо предложил:
– А давай споем последнюю вместе?
Пять минут они искали песню, бок о бок листая каталог. В конце концов выбор произошел сам собой. Зазвучало легкое вступление:
Raindrops on roses and whiskers on kittens [60]60
Песня «Мои любимые вещи» («My Favorite Things») впервые прозвучала в бродвейском мюзикле «Звуки музыки» (1959). Позже стала популярной рождественской песней, исполнялась британской певицей Джули Эндрюс, американским эстрадным исполнителем Энди Уильямсом и др.
[Закрыть]
Капли дождя на лепестках роз и усы котенка,
Bright copper kettles and warm woolen mittens
Медные чайники, начищенные до блеска, и теплые шерстяные варежки,
Brown paper packages tied up with strings
Бумажные пакеты коричневого цвета, перевязанные бечевкой, –
These are a few of my favorite things
Вот несколько вещей из того, что я люблю.
Кадзуо и Мадока, стоя плечом к плечу, громко пели «My Favorite Things». «Мои любимые вещи». Масако просто обожала эту песню. В фильме «Звуки музыки»[61]61
Помимо мюзикла в 1965 году. был снят одноименный фильм.
[Закрыть] вокруг монахини Марии, работающей гувернанткой, собираются дети, испуганные грозой. Тогда Мария начинает петь. О том, какие вещи ей нравятся. И что стоит только вспомнить о них, как любые тревоги уходят и сердце успокаивается.
Образ поющей дочки наложился на образ Масако, хранившийся в памяти Кадзуо. Той Масако, что три года назад, в рождественскую ночь, встала и решительно запела эту песню. С радостной, по-настоящему счастливой улыбкой. Он вспоминал девушку, идущую по библиотеке в поисках книг. В те времена она еще бродила вдоль стеллажей, ища собственные «любимые вещи».
Девочки в белых платьях
с голубыми атласными поясами.
Снежинки, что замирают
на носу и ресницах.
Серебристые зимы с морозной белизной,
что тают, превращаясь в весны, —
вот мои любимые вещи.
Когда кусает собака
или жалит пчела,
когда становится невыносимо грустно,
я вспоминаю любимые вещи —
и мне уже не так тяжело.
«А есть ли у меня сейчас что-то любимое? И что сейчас нравится Масако?»
Когда они вышли из караоке, город был окрашен в оранжевый цвет. Кадзуо проводил Мадоку до станции. Их черные тени удлинялись и шагали впереди.
– Папа, ты выглядишь уставшим.
– Правда? Ну, я просто почти не спал.
– Что-то случилось?
Кадзуо не смог посмотреть Мадоке в глаза. Если бы он не упустил деньги, они могли бы сейчас снова жить вместе. Сдерживая охватившее его чувство досады и раскаяния, Кадзуо сказал:
– У твоего папы есть приятель… и похоже, что его обокрал близкий друг. Забрал много денег. Вот я и помогаю искать.
– Понятно. Это тяжело.
– Ну, по правде говоря, он сам виноват. Говорит, это его лучший друг, но они не виделись пятнадцать лет. И он доверил свои деньги такому человеку.
– Странно как-то. Даже если не виделись пятнадцать лет, все равно можно назвать кого-то лучшим другом?
– Вот именно. Может, тот человек уже перестал быть другом. Наверняка его просто обманули. А он все не может смириться. Говорит, что все равно не верит. Бред какой, да?
Кадзуо криво улыбнулся. Мадока, шедшая немного впереди, остановилась и обернулась.
– Это не бред, – сказала она, глядя на Кадзуо светло-карими глазами. – Мне кажется, и твой друг, и тот, кто сбежал, хорошие люди.
– …Почему?
– Потому что он до сих пор называет его лучшим другом, правда? Даже после того как тот украл деньги, он продолжает верить. Поэтому мне кажется, что они оба хорошие… ну, просто такое ощущение.
Когда они подошли к станции, небо уже совсем потемнело. Кадзуо ждал с дочерью поезд. Провожать Мадоку – привычный ритуал. То ли из-за аварии, то ли по другой причине, поезд опаздывал, и платформа была забита людьми. После захода солнца внезапно похолодало. Белые облачка дыхания растворялись в свете люминесцентных ламп. Почему зимой на станции особенно холодно? Может быть, из-за бледно-голубого света? Или из-за серого бетона? А может, потому, что это место, где люди расстаются?
– Мадока, прости, что все так скромно сегодня.
– Мне понравилось в караоке. Неплохая встреча получилась.
– …Ты велосипед от мамы получила?
– Нет. Ты же сказал, что сам купишь.
– Извини, просто твой папа…
Сейчас мне и так хорошо. Мадока перебила бодрым голосом, словно хотела заглушить слабеющий голос отца. Она с самого детства очень заботилась о чувствах родителей. Кадзуо всегда хотел, чтобы дочь была более открытой, прямолинейной, чтобы она жила так, как ей самой хочется.
– Когда сможешь, тогда и купишь. А есть у тебя деньги или нет – мне это, знаешь, не так уж важно.
– …извини.
Раздавленный и жалкий, он не смог продолжать. По громкоговорителю объявили, что поезд выехал с предыдущей станции с пятиминутным опозданием.
– Но знаешь… – сказала Мадока, не глядя на Кадзуо, смотря прямо перед собой. – Когда ты расплатишься с долгами, ты ведь вернешься, да? Мы снова будем жить вместе – мама, я и ты. Ты ведь для этого стараешься? Значит, велосипед пока не нужен.
Проговорив это чуть более высоким, чем обычно, голосом, Мадока опустила взгляд и тихонько взяла отца за руку. Ее маленькая ладошка была совсем холодной. Кадзуо бережно сжал ее в ответ.
– Да… мы снова будем жить вместе. И велосипед я тебе куплю. Папа постарается.
– А, точно! Чуть не забыла! – Мадока вдруг громко заговорила, будто хотела скрыть смущение. – Мама просила передать: в следующее воскресенье не хочешь пойти вместе с ней на мой балетный концерт?
– Правда? Можно?
– Да. Кажется, она не против. Ты ведь давно не был, да? На концерте.
– Да.
– Рад?
– Очень.
Переполненный поезд плавно въехал на платформу. Малышка Мадока ловко пролезла между людьми и юркнула внутрь. Двери закрылись, и тяжелый состав, полный пассажиров, тронулся. Мадока прижалась лицом к стеклу и слегка помахала рукой, уезжая прочь. Кадзуо невольно улыбнулся и стал энергично махать в ответ.
Здание, где проходил концерт, казалось больше, чем два года назад. Поток нарядных родителей с детьми плавно стремился внутрь, словно само пространство его поглощало. На лицах сияли улыбки перед торжественным выступлением. В вестибюле звучала «Весна» Вивальди, а на столах стояли поздравительные букеты. Потрясенный давно забытой атмосферой торжественности, Кадзуо вошел в видавший виды концертный зал – внутри было тепло. На отполированную деревянную сцену был опущен большой занавес с замысловатой вышивкой. Зал, рассчитанный примерно на восемьсот мест, заполнялся, начиная с первых рядов. Среди зрителей (в основном это были родители выступающих детей) можно было заметить и пожилые пары, вероятно, бабушки и дедушки. Тихий шум голосов мягко разносился по залу. Кадзуо стал искать взглядом Масако. Пришло сообщение: «Самое последнее место слева от сцены». Он поднял голову – в углу последнего ряда сидела Масако. Кадзуо поспешно поднялся по лестнице и сел рядом с ней.
Длинные черные волосы были аккуратно собраны, открывая шею цвета белого мрамора. В ее образе не было ничего кричащего, одежда неброская, но качественная. Узкий черный костюм, серый свитер с круглым вырезом, небольшое ожерелье из жемчуга и подходящие к нему серьги. С тех пор как они познакомились, а прошло уже больше десяти лет, она по-прежнему любила монохромный стиль.
Рядом с ними большинство мест пустовало, при этом, несмотря на последний ряд, сцена прекрасно просматривалась. Это было так на нее похоже. Когда все устремлялись вперед – она выбирала самый задний ряд. Когда все спешили – шла медленно. Когда все были раздражены – оставалась спокойной. Не из упрямства, просто она знала, что именно такой выбор является правильным.
– Мадока нервничала? – спросил Кадзуо, стараясь отдышаться.
Масако тихо улыбнулась:
– Очень. Сколько бы ни занималась, все равно волнуется.
Они казались счастливой супружеской парой, пришедшей посмотреть на звездный час дочери. Словно вместе проснулись утром, позавтракали, сели в одну электричку и приехали сюда – отец и мать. Еще не слишком поздно, убеждал себя Кадзуо.
– Мы ведь в прошлый раз были в позапрошлом году, верно?
– Да.
– Спасибо, что позвала. Я рад.
– Я хотела, чтобы ты увидел Мадоку сейчас, повзрослевшую.
В зале погас свет, раздались аплодисменты, словно шум прибоя. Громко зазвучал «Щелкунчик» Чайковского. Восемь девочек – еще совсем маленьких, лет трех или четырех – выбежали из-за кулис и начали танцевать, больше похожие на заводные куклы, чем на щелкунчиков. Тук-тук-скрип-скрип. Нельзя ни закружиться легко и свободно, ни подпрыгивать.
– Милые. Мадока ведь тоже когда-то была такой.
– Шесть лет уже… Как она начала заниматься балетом.
– Вот как? Это уже столько времени прошло?
– Да, держится, не передумала. Это же было первое, чего она по-настоящему захотела.
Интонации Масако не изменились с тех пор, как они познакомились. Эта мягкость приободрила Кадзуо.
– Точно… ты права.
– Ты ведь был против.
– Это было дорого, и, главное, я думал, она быстро бросит.
– Ошибся, выходит.
Под звуки трубы маленькие балерины на сцене начали кружиться. Вдруг одна из самых маленьких девочек, танцующая позади остальных, упала. Возможно, подвернула ногу. Не двигалась, ее унесли со сцены. Это напомнило Кадзуо случай из прошлого, когда Мадока, будучи примерно в том же возрасте, тоже упала на сцене. Музыка продолжала звучать, пока она сидела неподвижно, согнувшись, на полу, а затем занавес опустился. Кадзуо и Масако бросились за кулисы. «Я не смогла нормально станцевать. Папа, мама, простите…» – слезы полились по ее лицу. Она плакала и извинялась. Кадзуо вытер ей щеки, а Масако обняла.
– Такая ностальгия… – прошептал Кадзуо.
– …Да, – ответила Масако.
Стало понятно, что они вспоминают одно и то же.
– Извини за то, что было недавно.
– Ты о том звонке?
– Я был пьян, – Кадзуо натянуто улыбнулся. – Но все, что я тогда сказал, – правда. Скоро я получу большую сумму. Отдам долги. Мы снова сможем быть семьей.
– …Правда?
– Конечно, – произнес он, как будто убеждая самого себя. – Раньше я боялся денег. Все время убегал от них. Но теперь все по-другому. Я наконец-то понял: если распорядиться ими правильно, все проблемы можно решить.
Он обязательно найдет Цукумо и вернет триста миллионов. И тогда получит ответ на вопрос о деньгах и счастье. Произнеся это вслух Масако, он почувствовал, что приближается к воплощению своих планов в жизнь.
– …И тогда мы действительно сможем стать счастливыми?
– Конечно. Ты, наверное, боишься, что, получив большие деньги, мы свернем не туда. Но все будет хорошо. Я не ошибусь. Ради этого я и разговаривал с богатыми людьми. Мы отдадим долги и купим дом. За те трудности, что вы с Мадокой пережили, вы получите все, чего только захотите. Машину, поездки – что угодно.
На сцене оставшиеся семь девочек продолжали танцевать. Несмотря на то что их стройное построение и нарушилось, они все равно старались изо всех сил.
Глядя в никуда, Масако пробормотала:
– Все-таки… ты изменился. Деньги отняли у тебя кое-что важное.
– Что именно? Я не изменился. Я просто хочу, чтобы мы были счастливы как семья.
– А тебе самому действительно нужны новые дом и машина? Чего ты прямо сейчас всем сердцем хочешь?
«Какие у вас желания? Что бы вы сделали, будь у вас куча денег?» Кадзуо вспомнил сессию у Сэндзю. Тогда он написал бесконечный список, где были кругосветное путешествие, небоскреб, шикарный автомобиль, вилла на побережье, круизный лайнер, первый класс, черная карта[62]62
Престижная банковская карта для привилегированных клиентов, для людей с очень высоким социальным статусом и состоянием.
[Закрыть], ужин в замке, идеально выполненная пластическая операция, роскошные бриллианты, брендовая обувь… Целая вереница желаний пронеслась в его воображении.
– …Я ничего не хочу. Просто отдам долг, верну семью, куплю все, что вы с Мадокой захотите, – и все.
– Ты уже назвал правильный ответ.
– Что ты имеешь в виду?
– То, что деньги отняли у тебя самое важное. Желание.
Голос Масако утратил эмоции. Казалось, она уходит куда-то далеко, поэтому Кадзуо заговорил быстрее:
– Я не понимаю, о чем ты. Из-за желаний люди и теряют голову. Я это не раз видел.
– …Действительно, жадность сводит людей с ума. Но одновременно наши желания поддерживают нас, наполняют жизнью, – сказала Масако, медленно произнося слова, как будто разгадывала загадку. – Например, представь, что ты принес сюда сегодня кучу денег. Закончится балет, мы выйдем из зала, расплатимся с долгами, купим все, что захотим, и вернемся домой. И, казалось бы, нам больше ничего не нужно. Но так не бывает.
Кадзуо молчал, как солдат, который не может точно оценить обстановку на поле боя и просто стоит в растерянности. Масако продолжила, не меняя интонацию:
– Потому что люди всегда хотят чего-то, им это нужно, чтобы продолжать смотреть в завтрашний день. Мы хотим вкусно поесть, куда-то поехать, что-то получить. Именно эти желания позволяют нам жить.
Звук ксилофона разлился в воздухе. Начался танец Феи Драже в исполнении маленьких балерин. Тревожная, словно полная иллюзий, мелодия заставила зрителей почувствовать себя блуждающими в лабиринте.
– У тебя этого нет, – продолжала Масако, пристально глядя на мужа светло-коричневыми глазами, как будто прожигала взглядом насквозь. – Если бы ты действительно чего-то хотел, мы могли бы начать все заново даже без денег. Но этого не случилось, потому что в глубине души ты готов потерять нас.
Это просто не могло быть правдой. Он почувствовал, как его голос дрожит. Масако сказала, что они могли бы начать все заново, эти слова, как острый меч, пронзили его сердце.
– Так, а ты… чего же хочешь ты?
– Раньше я жила, читая книги, которые ты давал мне в библиотеке, одну за другой, они направляли меня к завтрашнему дню. Я жила, представляя, какую книгу я хочу прочесть следующей. Мы были счастливы, хотя просто передавали друг другу книги. Я брала одну за другой, заполняя книжную полку в моем сердце. Когда она наполнилась, смогла найти то, чего действительно хотела. Это был ты.
Отзвучала музыка Чайковского, и девочки на сцене глубоко поклонились. В зале захлопали, и отраженные эхом аплодисменты опустились на зал с мягким стуком падающего дождя. Масако глубоко вздохнула:
–Я не могу жить с тобой,– сказала она, как бы выплевывая слова.– Сейчас у тебя есть только смутное намерение быть семьей. Даже если бы ты получил огромное состояние, утраченные желания не вернулись бы. Точно так же, как мы больше не сможем быть счастливы, просто одалживая и возвращая книги. Занавес снова поднялся, и яркий свет на сцене озарил пространство: Мадока в легком голубом леотарде[63]63
Гимнастический купальник из эластичной ткани, плотно облегающий корпус и оставляющий ноги открытыми. Леотард используется в хореографии, спортивной и художественной гимнастике, акробатике, фигурном катании и т. д.
[Закрыть], высоко подняв одну руку, вышла на сцену. За ней следовали еще три девочки. Собравшись в центре, все четыре глубоко поклонились. В зале снова раздались аплодисменты, словно забарабанил дождик.
– Прости меня за это. Но сейчас я другой. Сейчас… я точно смогу сделать вас счастливыми.
Кадзуо сжал кулаки и с трудом выдавил слова, хотя его тело предательски дрожало. Масако посмотрела на него грустными глазами. Это не было ни жалостью, ни презрением, только беспристрастным напоминанием, что реальность такова.
После долгого молчания тихо заиграл гобой. «Павана на смерть инфанты». Равель написал эту пьесу, представляя маленькую принцессу, танцующую в испанском дворце. Когда шел дождь, Масако всегда включала это произведение.
– Когда я слушаю эту музыку, мне кажется, что настоящее счастье и настоящая печаль так похожи, – прошептала она, словно воскрешая в памяти забытые воспоминания. – Мадока… – сцена вдруг показалась Кадзуо очень далекой. – А как же она? – …Вчера я сказала ей, – Масако посмотрела на танцующую дочь. – Мадока плакала. Она спрашивала: «Неужели нельзя будет вернуться, разве мы не будем когда-нибудь снова вместе?» Но в конце концов она поняла. И просила за нее не переживать. Я, может быть, неправильно поступаю и могла бы оставаться с тобой ради дочери. Но я думаю, что это была бы жизнь без надежд. Если все оставить как есть, сначала мы потеряем вкус к жизни, а потом утратим и любовь. Я не хочу, чтобы Мадока жила в такой атмосфере, в беспросветном месте, где что-то важное постепенно исчезает. Поэтому я решила снова «наполнять свою полку новыми книгами». Для того чтобы жить с Мадокой.
Скрипка, альт и виолончель. Звуки струнных инструментов, сливаясь, создавали удивительную мелодию, которая, казалось, напоминала слушателям, что наш мир полон печали, но также благословлен надеждой. Мадока танцевала, раскидывая в стороны руки и ноги, как веточки маленького, хрупкого дерева. Кадзуо вспомнил ее первый крик, затем тот момент, когда она неуверенно встала на ноги. Когда сладко спала у него на коленях. Радостно размахивала фейерверками. Пошла в школу с красным ранцем. Бежала на спортивных соревнованиях с другими детьми. Пела с матерью в караоке. В день прощания плакала и махала рукой. «Мы снова будем жить вместе?» – спросила она тогда на платформе вокзала чуть более высоким, чем обычно, голосом. Она по-настоящему хотела, чтобы мы были семьей. Это была ее «любимая вещь»[64]64
Отсылка к песне «Мои любимые вещи», которую Кадзуо и Мадока пели в караоке.
[Закрыть]. Но теперь Мадока знала, что Кадзуо и Масако расстались. Она знала все и танцевала – одинокая и потерянная.
Сцена начала расплываться, и перед глазами Кадзуо появилась прежняя Масако. Ее мягкая, красивая улыбка. Она трогает свой большой живот. Это было за месяц до рождения Мадоки. Кадзуо читал книгу. Масако вязала, смотря на него. В ее животе была Мадока. Начало семьи. Дочка родилась. Масако улыбалась счастливо. Кадзуо плакал от радости. Спасибо, спасибо, что ты появилась на свет. Мы переехали в дом с зелеными деревьями, дальше от города. Игровая площадка, прогулки вдоль реки.
Как-то они пошли в книжный магазин, Кадзуо купил книгу в мягкой обложке, Масако – журнал, Мадока – книгу с картинками. Каждому – по книжке. На обратном пути зашли в кафе и за семейным столом решили, куда поехать в следующий выходной. Купили пирожных с заварным кремом на десерт и хлеба к завтраку. Взяли в прокате старый фильм. Приняли ванну, посмотрели кино и уснули все вместе, как обычно. Счастье заключалось в таких моментах. Они связывали их жизнь в единое целое, вдохновляли, давали силы двигаться вперед. Мягкие полотенца, качающиеся от ветра шторы, белье на балконе, зубные щетки в ряд. Свежий хлеб, сладкие яблоки, свежесваренный кофе, скромный тюльпан в вазе.
Мадока танцевала на сцене. Еще и еще. Это был последний концерт для них как для семьи. Она знала это, и поэтому танцевала изо всех сил. Даже находясь далеко от сцены, Кадзуо видел, как ее ноги дрожат, как она задыхается. Он сжимал кулаки, наблюдая за маленькой фигуркой мужественной дочери. Во время очередного пируэта Мадока вдруг споткнулась и упала. В зале кто-то коротко вскрикнул. Девочка не смогла встать, осталась сидеть на полу. Музыка заиграла жестче, безжалостнее, зал зашумел. В точности как в тот день. Держись, Мадока! Держись! Он хотел крикнуть. Но не мог.
– Мадока! Танцуй! – вдруг крикнула Масако. Все зрители в зале обернулись и посмотрели на нее. – Мадока! Держись, ты сможешь!
Как будто не замечая взглядов, жена встала во весь рост и закричала. В ее глазах блестели слезы. То ли ее голос был услышан, то ли произошло что-то еще, но дочка встала. Ее руки и ноги дрожали, но она твердо посмотрела перед собой, расправила грудь и подняла обе руки. Затем она встала на мысочки и продолжила танцевать. Кадзуо почувствовал, как у него сжалось сердце. «Так держать, Мадока! Давай! Давай!» – кричал он в своем сердце. Слезы потекли из глаз. Это было невыносимо. Так нельзя. Нужно быстрее сказать ей. Держись! Держись! А потом он должен подбежать и обнять. Но он не мог произнести ни звука. Не мог даже пошевелиться. Он вспомнил, как Мадока сидела в гримерке плача. «Прости, папа. Прости, мама. Простите меня…» – шептала она. Тогда, в той гримерке, Масако плакала, обнимая Мадоку. Кадзуо тоже плакал, вытирая слезы дочки. Тогда мы точно были семьей. Скоро больше семьей не будем. И все же, как в тот день, они снова плакали.
Будущее миллионера
– Жил как-то среди торговцев рыбой один ужасный пьянчуга, ленивый и неопрятный. Жена, конечно, постоянно его пилила: «Давай работай! Вставай уже, сходи на рыбный рынок. У нас денег нет…» А он отвечал: «Вот как напьюсь саке вдоволь, тогда и на рынок пойду», – начал Цукумо, закутанный в черную ткань. Вершина дюны стала сценой для его выступления. Внизу расстилались бескрайние пески пустыни. Под бледно-лиловым небом Цукумо рассказывал историю, как всегда, звонким, звучным, певучим голосом. В пустыне ранним утром царила тишина, не было слышно ни единого звука. И только голос друга доносился до Кадзуо, как будто через наушники.
«Утро, вставай! Ты же обещал пойти на рынок, а ну пошевеливайся!» – жена настойчиво продолжала. – «А что нож?» – «Уже заточен». – «А сандалии?» – «Готовы». – «Черт тебя подери, и ведь приходится идти… Уу-у, как же холодно!» Торговец рыбой был мастером своего дела, но любил выпить, поэтому не работал, и его семья жила в глубокой бедности.
Жена, потеряв терпение, растолкала его рано утром и заставила пойти на рынок закупиться товаром – рыбой. Однако было слишком рано, и рынок еще не открылся. Торговец решил скоротать время на пляже и вскоре заметил кошелек в воде. Подняв его, обнаружил большую сумму денег. Вдохновленный, пьянчуга вернулся домой, собрал друзей и, конечно же, устроил веселую пьянку. В конце концов он напился и уснул.
«Вставай! – снова раздался голос жены. – Что ты валяешься? Чем мы будем платить за еду и выпивку?» – «Платить? Деньги, которые я вчера нашел, – вот ими и расплатимся за все!» – «Нашел деньги? Ты о чем? Ты что, не помнишь, что пролежал все это время?» – «Да как же, не может быть…» – «А, так ты из-за сна тут такие сцены устраиваешь? Совсем с ума сошел? – Жена все больше раздражалась. – Да ты действительно жалок, пропойца несчастный! А такие сны из-за нищеты снятся, верно люди говорят».
Небо постепенно меняло цвет от нежно-лилового к насыщенному синему, яркому, как море в южных странах.
«Этот сон, где я разбогател, ух, как мне стыдно! Все из-за проклятой выпивки. Брошу пить! – уверенно сказал торговец рыбой. – А деньги с неба не падают, их нужно зарабатывать. Все, я проснулся, – решительно добавил он и с этого дня начать работать, как сумасшедший».
Можно было почувствовать, как воздух постепенно прогревается, вдали все четче и яснее проступали очертания дюн. Цукумо продолжал свою историю нараспев, а в финале положил руку на песчаную сцену и склонил голову. Кадзуо, воодушевленный его рассказом, захлопал в ладоши, не сдерживая восторга. Прошло чуть больше пяти часов с того момента, как друг, задыхаясь, вбежал в роскошный особняк гончара, затерянный посреди пустыни. Приняв душ, отмывшись от песка и пыли и получив от хозяина дома новый наряд, черную одежду и тюрбан, Цукумо решил прилечь отдохнуть (в комнату, где разместили Кадзуо, поставили еще одну кровать). Да только сон никак не приходил. Возможно, от перевозбуждения, а может быть, свет полной луны, льющийся в комнату через окно, был слишком ярким. Или и то и другое. Он молча лежал, изучая мозаику на потолке. Постепенно небо начало светлеть. Цукумо, поворочавшись еще немного, не выдержал и вскочил, надел сандалии и вышел из комнаты. Кадзуо, тоже не спавший, поспешил за ним.
Луна еще освещала песчаные дюны, заливая их серебром. Цукумо, увязая в песке, взбирался на одну из самых крутых – высотой в несколько сотен мет-ров. Кадзуо старался не отставать. Мягкий песок обхватывал щиколотки, как будто руками, мешая двигаться вперед. Ночь вытянула из пустыни тепло, а песок был холодным. Без единого слова они продолжали карабкаться вверх. Сердце билось все быстрее, в горле пересохло. Монотонный песчаный ландшафт лишал ощущения перспективы, и, несмотря на все усилия, казалось, что они стоят на месте и не могут достичь вершины. Минут через пятнадцать, когда Кадзуо уже почувствовал боль в легких, их цель наконец-то показалась в поле зрения – подъем был окончен. Тяжело и прерывисто дыша, они опустились на песок. Цукумо потребовалось несколько минут, чтобы восстановить дыхание. Затем он начал свое выступление.
– Цукумо, твое ракуго – лучшее! – воскликнул Кадзуо, похлопав друга по плечу. – Слушать тебя в клубе здорово, но, когда ты рассказываешь в пустыне, это особое ощущение!
– О, спасибо. Мне тоже было приятно выступить, – выражение лица Цукумо оставалось серьезным, но он слегка приподнял уголок губ.
– Ракуго в пустыне! Пустынное ракуго! Первое в мире! – прокричал Кадзуо с вершины дюны и громко засмеялся. Цукумо тоже развеселился. Казалось, их смех разносится до самого горизонта.
– Когда ты пришел, я был так рад, – тихо сказал Кадзуо, пока Цукумо стоял рядом, привычно сгорбившись. Оба друга смотрели на небо глубокого, насыщенного синего цвета.
– Помню, как я искал врача, а потом, когда не смог найти, вернулся к гончару. Тебя уже там не было, и я чуть было не впал в отчаяние. Я искал, искал, было очень трудно. Но наконец-то я нашел тебя, Кадзуо. Спасибо.
– А все-таки как ты вообще сюда добрался? Как ты понял, что я именно здесь, ведь у тебя не было никаких подсказок?..
Не торопясь отвечать, Цукумо некоторое время молчал. Пустыня, как и прежде, была окутана абсолютной тишиной – когда никто не произносил ни слова, звук здесь как будто переставал существовать.
– Я… я потратил примерно миллион иен… – с трудом начал Цукумо. – Сто купюр по сто долларов. Я ходил и раздавал их направо и налево, пока какие-то люди не согласились познакомить меня с тем, кто знал, где искать торговца керамикой. А потом другие люди согласились подвезти меня на машине до его дома.
– Почему ты потратил такие деньги?..
– Ну… у меня сейчас на счету сто миллионов иен.
– Сто миллионов иен? Что ты имеешь в виду?
Цукумо покрывал почти все свои расходы подработками, питался исключительно лапшой быстрого приготовления. Казалось, он не тратил деньги ни на что, кроме ракуго.
– А… торговля акциями. Со второго курса университета я начал заниматься трейдингом. Сначала это был просто эксперимент – хотел проверить на практике статистические модели, которые изучал. Но, похоже, у меня оказался талант. К концу второго курса денег уже было десять миллионов, на третьем – пятьдесят, а потом сумма перевалила за сто миллионов.
Цукумо, с которым они почти круглосуточно проводили время вместе, обладал «другой стороной», о существовании которой Кадзуо даже не подозревал. Пока он в шоке стоял и молчал, Цукумо продолжал все уверенней. Это был первый раз, когда он говорил без запинок о чем-то, кроме ракуго:
– Вот почему, когда мы путешествовали, мне казалось бессмысленным думать, платить ли мальчику за то, что он показал дорогу, стоит ли еда один или два доллара, сколько отдать за такси – все это не имело значения.
– Цукумо… ты…
– Но ведь путешествия изначально существуют, чтобы наслаждаться такими вещами, верно? Желанием заполучить какую-то приятную мелочь, торговаться, чтобы купить ее хоть чуть-чуть дешевле. Но я вдруг понял, что больше не испытываю радость и удовольствие. Я мог получить что угодно и терял вкус к деньгам. Это стало пугать меня. Именно поэтому я начал цепляться даже за самые мелкие суммы.
Вот почему Цукумо так упорно отказывался платить мальчику – теперь его странное поведение прояснялось, как будто радиоприемник наконец настроился на нужную волну. Друг продолжал, будто изливая все, что копилось у него внутри:
Из-за горизонта поднялось солнце. Темно-синее небо начало плавиться под напором мощного молочно-белого света. Огромные дюны, выстроенные в тысячи рядов, на глазах стали менять цвет с красного на оранжевый, затем – на горчично-желтый.
– Цукумо… но ты ведь ничуть не изменился. Все тот же Цукумо. Сгорбленный, неуверенный в себе, но умеющий великолепно исполнять ракуго.
– Нет, я изменился.
Цукумо посмотрел на друга черными глазами. Кадзуо почувствовал в его взгляде глубокое одиночество – и не смог сразу подобрать слов.
– …Цукумо… что ты собираешься делать дальше?
– «Турист, едва ступив на землю, уже начинает думать о возвращении, а путешественник может и не вернуться». Как в том фильме, помнишь? В мире денег я уже не турист. Я стал путешественником. Это будет, наверное, очень длинное путешествие. Вернуться будет непросто и займет много времени.
Солнце прочертило светлую полосу через всю пустыню. Это был поразительно прекрасный рассвет. Кадзуо щурился, глядя на солнечный диск. У него появилось предчувствие, что, начиная с этого утра, с этого восхода, он и Цукумо будут жить в разных мирах.
– Цукумо, могу ли я чем-то тебе помочь?
– …Просто подожди. Мне кажется, я когда-нибудь смогу вернуться. Но я должен пройти весь путь до конца, иначе не найду дорогу назад. Когда я потерял тебя на рынке и решил, что должен отыскать, я использовал деньги и нашел тебя. В этот момент я понял, что мне делать. Я должен столкнуться с деньгами лицом к лицу, полностью погрузиться в их мир, увидеть своими глазами рай и ад.
– Цукумо…
Как ни пытался, Кадзуо не находил подходящих слов. Для него Цукумо был первым и, возможно, последним настоящим другом. И даже несмотря на то что друг мучился в одиночестве, Кадзуо не мог быть рядом, не мог разделить это одиночество. Он был не в силах ни удержать Цукумо, ни даже благословить его в дорогу. Это было так горько, что слезы наворачивались на глаза.
– Кадзуо, дождись меня, хорошо?
Глядя на ослепительное до боли утреннее солнце, освещавшее их прощание, Цукумо произнес:
– Я найду ответ, что такое деньги и счастье. И обязательно вернусь. Тогда мы с тобой снова станем сотней, идеалом.
Кадзуо проснулся от глухого стука: что-то поставили рядом. Он заснул на сиденье в электричке по дороге с балетного концерта. Устал до предела. Эмоции потрясли его слишком сильно, и мозг отчаянно требовал сна. Когда Кадзуо попытался снова уснуть, послышался еще один звук – кто-то сел рядом.
– Загадка, – сказал мужчина, севший рядом. – Есть три вещи, которые человек не может контролировать силой воли. Знаешь, какие?
Кадзуо посмотрел на отражение собеседника в оконном стекле напротив. Черная одежда. Взъерошенные кудрявые волосы. Черные глаза, как у кота. Это было слишком внезапно, тело будто онемело. Хотелось схватить его, но ни один палец не двигался. Как при ночном параличе, когда утрачиваешь свободу. Срывающимся голосом Кадзуо ответил:
– …Смерть, любовь и деньги. В тот день, посреди сумасшедшей вечеринки, ты сам мне это сказал.
– Правильно. Но только деньги отличаются от остальных двух. Понимаешь, чем?
