Текст книги "Газета Завтра 486 (11 2003)"

РАЗГОВОР О ПОЭЗИИ С ЕЛЕНОЙ СОЙНИ

Владимир Бондаренко

18 марта 2003 0

12(487)

Date: 16-03-2003

Author: Владимир Бондаренко

РАЗГОВОР О ПОЭЗИИ С ЕЛЕНОЙ СОЙНИ

Владимир Бондаренко. Как ты внутренне определяешь свою поэзию, соотносишь ее с трагической, с лирической, с метафорической или еще какой-либо? Есть ли у тебя, Елена, отношение к своим стихам? Или: пишутся как пишутся, пусть разбираются критики?

Елена Сойни. У меня свое отношение к поэзии есть. Я заметила, что мне с большей охотой пишется о трагических событиях в своей ли жизни, или жизни страны. Я осознаю, что поэт обязан пропускать через себя все, что его волнует. Но, тем не менее, я стараюсь передать читателям, людям, которые тебе верят, через всю горечь своих жизненных драм все-таки и немного света, немного надежды, немного добра. Когда человеку очень тяжело в жизни, может быть, и не имеет смысла браться за перо. Подожди немного, пусть туман рассеется, не уводи своего читателя в полную безнадежность. Ведь поэт, когда пишет стихи, может повлиять не только на свою судьбу, но и на судьбу многих читателей. Поэт не должен быть эгоистом. Он должен отвечать и за своего читателя. В этом я согласна со своей мудрой старшей подругой Татьяной Глушковой, у которой я училась в семинаре и которая часто давала мне и в своих письмах, и в телефонных звонках очень дельные советы. Я боюсь таких пророчеств, которые могут принести что-то недоброе людям. Лучше в этом смысле не рисковать, и не давать себя заносить по ту сторону добра. Хотя это часто бывает для поэта и притягательно.

В.Б. То есть поэт часто становится опасным человеком для окружающих, особенно в трагические времена, в минуты отчаяния. Вспомним, сколько молодых людей повесилось вслед за Сергеем Есениным. Эпидемия самоубийств. Недаром наши великие утописты уверяли, что поэтов надо держать в тюрьме?

Е.С. В тюрьме поэтов держать незачем. Там нечего делать ни Иосифу Бродскому, ни Эдуарду Лимонову. Но поэт всегда ответствен перед собой и перед Богом за то, что он пишет. Иногда хочется воскликнуть, лучше бы я не писала тех или иных стихотворений. Они же сбываются… Ведь у меня самой, несмотря на то, что я говорю, много горьких строк. Может, это я себя саму предостерегаю? Поразительно, что в эти самые черные, трагические, безвыходные моменты очень легко пишется. Совершенно иное состояние нужно для стихов светлых, возвышенных.

В.Б. Судя по мировой поэзии, светлых моментов в жизни поэтов бывает немного. Но был же таким светлым поэт Пушкин? Может быть, за это редчайшее состояние мы все его и любим. Елена, ты пишешь стихи, как бы вырываясь за пределы своего быта, своей повседневности? Или же время диктует каждому поэту свои законы? И заставляет каждого поэта жить в пространстве именно своего времени, не удаляясь в совсем уж горние выси? Как наше перестроечное время влияет на тебя, на мелодику стиха? На его звучание, на ритмы?

Е.С. Конечно, я свое время чувствую. Но я знаю, что поэт в силах и не подчиниться своему времени. Мир, создаваемый поэтом, не похож на наше текущее время. Замечать текучесть – это удел стихотворцев, сколь популярны бы они ни были. Поэт может жить собственным миром и не пересекаться с миром суеты. Но и в этот свой большой мир все равно хоть по-своему, но залетает текущее время, хоть у Бориса Пастернака, несмотря на его «какое милое у нас тысячелетье на дворе», хоть у такого горнего внесуетного олимпийского поэта, как Юрий Кузнецов. Все мы на разных орбитах, но вращаемся вокруг именно своего времени. Я чувствую свое время. Но не тороплюсь писать по горячим следам того или иного события. Впрочем, любой поэт непоследователен, и на что-то , задевающее его, он откликается сразу же, немедленно – так было и у великих поэтов, так происходит и у нас, грешных… Словом, связь со временем есть у любого поэта, но не совсем прямая и не совсем обязательная. Поэт все пропускает через свое сердце, но не на все откликается. Есть моменты, о которых поэт молчит. Иногда поэт как бы предвидит события, своим словом призывает к его осуществлению, сам, может быть, того не желая. И я говорю не только о гражданских, политических событиях, но и о событиях лирических, чувственных.

В.Б. Какой поэт нужен современному читателю? Если нужен вообще?

Е.С. Поэт всегда нужен. Прежде всего поэт искренний. Все-таки в поэзии читатель ищет отклики на свои собственные чувства. Когда нам плохо, нам требуется надежда, утешение. Я думаю, в поэзии можно найти абсолютно все.

В.Б. Сегодня поэзию перестали читать и покупать. Еще недавно на наших глазах поэзию читали миллионы. Поэты выступали на стадионах. Вечера поэзии по телевидению были не менее популярны, чем сегодня «Свобода слова» на НТВ. У молодых начинающих поэтов выходили первые сборники стихов тиражом под триста тысяч экземпляров, а меньше ста тысяч вообще не печатали – невыгодно типографиям. Сборники стихов известных поэтов издавались миллионными тиражами, да еще люди в очереди за ними стояли. Сегодня тираж сборника – максимум две-три тысячи экземпляров. И это я говорю о ведущих поэтах России. Почему такое произошло? И кто виноват? Общество в целом? Читатель? Или поэт?

Е.С. Во-первых, я абсолютно не согласна с тем, что поэзию перестали читать. Я часто провожу в Карелии свои вечера поэзии: всегда полные залы, и все просят книги с автографами. Так было и раньше. Так, уверена, будет и впредь.

ОТ МОСКВЫ ДО РОССИИ

Савва Ямщиков

18 марта 2003 0

12(487)

Date: 16-03-2003

Author: Савва Ямщиков

ОТ МОСКВЫ ДО РОССИИ (Мне Карелия снится)

У каждого русского человека свой идеальный образ России, свои наиболее близкие места, свое представление "с чего начинается Родина". Я, например, больше всего люблю Землю Псковскую – Печеры, Изборск, Малы, Святые горы и сам древний Псков. "Отсюда пошла есть Земля Русская". Но если говорить о собирательном образе России, то, скорее всего, для меня, он ассоциируется с Кижами. Дух отшельничества, уединенного монашества, подвижничества и колонизации северных земель – все это здесь в Заонежье, где находились новгородские пятины – окраинные владения богатого и мощного города. Мне посчастливилось жить в деревне Ерснево, что напротив Кижей, в прямом соседстве с одним из самых богатых пятинных поселений – селом Боярщина. Сейчас оно огнило и полуразрушилось, а раньше к крепко срубленным просторным домам с богатыми амбарами причаливали ладьи новгородских ушкуйников, крепко соблюдавших интересы вольнолюбивого города. А в позапрошлом столетии жил на Боярщине знаменитый сказитель былин Щеголенок, чье северное пение слушали и в имперских покоях и в доме графа Л.Н. Толстого. Из окон ерсневского дома, где я нашел постоянный приют, как на ладони видны кижские многоглавые храмы – хранители заонежских традиций, символы высочайшей художественной культуры русского Севера.

Одна из самых первых моих командировок с реставрационным заданием – поездка в Кижи.

Кижи… Теперь редко встретишь человека, не слышавшего это слово. Уж очень проста и стремительна прогулка на современных "кометах" и "метеорах" из Петрозаводска к сказочному острову. Но не так давно все было по-иному.

…Маленький пароходик должен быть отплыть из Петрозаводска поздним вечером. Накрапывал холодный осенний дождь. Он сыпал пятый день подряд. "Неужели и сегодня не уеду?" – задавал я себе в сотый раз один и тот же вопрос. Истекала первая неделя командировки, но я, кроме Петрозаводска, нигде и не был. А планы строил большие. Во главе маршрута, конечно, Кижи. Очень хотелось поскорее увидеть их, сам не знал тогда, почему. Словно чувствовал, что надолго, может, навсегда, привяжусь сердцем к суровому северному краю.

Ранним утром в полной темноте наш пароходик гулко ударился о деревянный бок дебаркадера. Заскрипели доски. Полетела швартовая веревка, пароход дал длинный гудок, и вскоре я остался один на один с ночью, холодной и тревожной. Под утро задремал в каюте дебаркадера, а когда проснулся, начинался серый дождливый день, точь-в-точь, как в Петрозаводске. От васильевского дебаркадера до Кижей рукой подать, но сквозь дождь и туман их было не разглядеть.

"Вот там, за погостом, – показал старичок, – хозяин пристани. – Иди по этому холму – и, аккурат, попадешь". Но мне посчастливилось увидеть, прежде чем "попасть". Пройдя с километр, я оказался на погосте и стал рассматривать деревянные кресты, надеясь найти среди них северные поклонные. В это время подул сильный ветер. Тучи разорвало, Солнце, выпущенное на свободу, озарило все округ слепящим светом. Я посмотрел вперед и замер: прямо передо мной возносились купола кижских церквей, а над ними, от края до края небесного, засияла радуга.

… Солнце простояло в небе все двадцать дней, которые мы работали в Кижах. Мне и в мечтах не представлялось такое чудесное место, этот удивительный зеленый остров посреди бескрайних водных просторов. Но главное, что здесь я впервые увидел иконы, написанные заонежскими художниками, познакомился и близко сошелся с их потомками – искусными северными плотниками, хранившими как зеницу ока архитектурное богатство, завещанное отцами и дедами.

В доме Ошевнева – одном из объектов музея деревянного зодчества – свезено было около тысячи икон, возвращенных по мирному договору из Финляндии. Нашей задачей было разобрать их и перевезти в Петрозаводский музей изобразительных искусств. При разборе коллекции мы не досчитались досок неба из купола Преображенской церкви. Местные власти убеждали, что расписные паруса "неба" уничтожили финны, но пастор, отвечавший за возврат икон, убедил нас в обратном: "небеса" сожгли в Карелии. В правоту пастора еще раз заставил меня поверить телевизионный сюжет, рассказавший о финском летчике, который должен быть забросать бомбами кижские церкви. Но очарованный их красотой он отказался. Не выполнил приказа и свалил взрывчатку в озеро. Мне хотелось ноги поцеловать этому святому человеку, шедшему опираясь на палочку, по земле Кижского острова.

В ту сказочную осень сложилась многолетняя дружба моя с великим русским плотником Борисом Федоровичем Елуповым – старожилом Заонежья. Молодыми пацанами собрал их в бригаду замечательный московский архитектор-реставратор А.В. Ополовников, и в тяжелые послевоенные годы, преследуемые местными атеистами, стали они починять кижские жемчужины, свозить на остров диковинные храмы и жилые дома из окрестных деревень. Ох, и ребята же это были – красивые, сильные, добрые и с золотыми руками. Часами я мог наблюдать, как ловко и умело делают они свое тонкое дело. Брился я до звона заточенным топором елуповским, которым он руками затесывал лемешины для кижских куполов. Переехал я с острова в дом Бориса в Ерсневе, да так и остался там жить по сей день.

Бригада елуповская таяла у меня на глазах. Ребята хорошо работали, но и пили неплохо. А начальство, пользуясь результатами их труда и выдавая их за свои успехи столичному начальству, не позаботилось о продлении традиций плотничьего ремесла, не создало школу на острове. "Умрем мы, Савелка, друг мой неоценный, – сетовал мне Борис Федорович, – и некому будет церкви охаживать. А как только железо внедрят в деревянную нежную плоть, погибнут наши любимицы". Как в воду глядел несостоявшийся генерал, как величали моего хозяина многочисленные московские друзья, отдыхавшие в Кижах. Стоит Преображенская церковь, распертая изнутри железными каркасами, и нет в ней былой жизни.

Незадолго до пресловутой перестройки ушел из жизни Борис Елупов, а чуть раньше умерла его дивной доброты жена, воспитавшая шестерых детей. Двух сыновей в пьяных драках зарубили удалые местные парни. Покоятся они с родителями на Кижском погосте. В нынешний приезд вместе со старшим сыном Бориса Юрием провели мы день у их могил, которые расположены напротив родного дома, и, кажется, не будь между ними пролива, они как бы и не уходили из дома. Сидя на кладбищенской лавочке, вспоминал я милых сердцу людей, драгоценной частички Заонежья. А лет двадцать назад в домике музейном – что неподалеку от погоста, раскрывал я иконы XVII века, украшавшие некогда церковь в деревне Челмужи.

Прекрасные дни выдаются в Карелии поздней осенью. Я люблю изменчивость октябрьской погоды. Синее безоблачное небо вдруг застилают беспросветные тучи, волны тяжелеют, вода становится черной и тревожной. Несколько минут льет холодный дождь вперемежку с градом. Мгновение – и снова солнце господствует, как будто и не было шторма. Загорается прибрежное золото тростниковых зарослей, голубеет озерная гладь. Кажется, кто-то волшебным жестом снял черное покрывало и оживил сказочное царство света и цвета.

Я вспомнил причуды карельской осени, раскрывая челмужские иконы: черная густая олифа свободно удалялась с живописной поверхности. Краски буквально полыхали синими, красными, желтыми оттенками, когда я снимал компрессы. Они были живые, словно почерпнутые из воды, подсмотренные на небе, поднятые с земли. Я долго не мог заснуть в тот вечер, возбужденный открытием праздничной гармонии. Окна мастерской, стоявшей у кромки кижского берега, выходили на водную гладь. Лучи солнца осветили пробуждающееся озеро и живопись челмужских икон. Пейзаж за окном и древняя живопись были сотканы красками с одной палитры. Художник сумел, не выходя за пределы иконописной символики, дословно повторить северную цветовую фантазию и запечатлел с помощью искусства красоту окружающего мира, пропел гимн природе озерного края.

На долгие годы оказался я в болезненной изоляции и снились мне Кижи и елуповский дом. Боялся, что погибнет моя любимая деревня. И переживал не напрасно. Юрий Борисович Елупов с трудом справлялся с непривычной для профессионального инженера ролью деревенского фермера. Но Бог не оставил наше гнездо на произвол судьбы. Внук Бориса Елупова Вячеслав Юрьевич стал хозяином крупного маслозавода в Петрозаводске, а зять Юрия Борисовича Илья заканчивает строительство первоклассной уютной гостиницы в Ерсневе. Пробурили стометровой глубины скважину, в номера гостиницы поступает серебряная вода. Дается все нелегко молодым ребятам, да и самому Юрию Елупову и его жене ой как приходится вкалывать обихаживая коровушек.

В Петрозаводске, как и во Пскове, пришлось мне посетить кладбище, где за время моего вынужденного отсутствия нашел я могилы замечательных моих друзей-коллег, талант-ливых скульпторов Лео и Хенно Ланкиненов, тонкого графика и поэта Алексея Авдышева, замечательного дизайнера, скульптора и художника Эдуарда Акулова. Сопровождала меня в траурном визите любимая моя карельская художница Тамара Юфа (Чванова), дочь елецкой кружевницы. Сорок лет назад увидел я ее очаровательный "Ладвинский пейзаж" на республиканской выставке, и с тех пор очарован дивными её иллюстрациями к "Калевале", поэзией тонкой живописи и графики прекрасной Тамары. Сейчас она много времени проводит в церкви, но работы не оставляет, понимая, что труд – высшее служение наше на земле. Я рад, когда ощущаю теплоту, исходящую от ее живописных работ, теплоту, полученную от доброй ее мамы, простой русской кружевницы, всю жизнь отдавшую работе и воспитанию талантливой дочери.

В конце прошлого года в Петрозаводске закончили реконструкцию Музея изобразительных искусств. Приехав на торжества по случаю его открытия, я получил сильнейший эмоциональный заряд. Петрозаводский музей не уступает самым современным хранилищам изобразительного искусства. Переоборудованный на высшем профессиональном уровне, он, безусловно, стал центром культурной жизни Карелии. На открытии я рад был обнять моего нового друга, настоятеля Покровского храма в Кижах о. Николая. Сын известного протоиерея о. Николая (Озолина), служащего в Свято-Сергиевом подворье в Париже, он уже семь лет живет в Карелии, прекрасно себя чувствует и помогает верующим в поисках непростых путей к Богу. Воспитанный во Франции, священник смог понять красоту северного края и получает истинное счастье в своем молитвенном служении на берегах Онежского озера.

Во время освящения открываемого музея его директор Н. Вавилова представила меня местному Владыке Мануилу. Он тепло приветствовал меня, поблагодарил за труды по спасению и реставрации северных икон, и что было для меня неожиданным и приятным, оказался читателем и ценителем моих статей, публикуемых в "Завтра".

Сорок лет живу я с Карелией в сердце, и благодарен Богу за щедрый его дар общения с людьми Заонежья, его природой и нетленным искусством местных мастеров.

P.S. Недавно во Всероссийское общество охраны памятников, членом которого я являюсь, пришёл ответ на наше письмо руководству Карелии, дающий добро на создание в старом доме Елуповых музея русского плотника Бориса Фёдоровича Елупова.

АПОСТРОФ

18 марта 2003 0

12(487)

Date: 16-03-2003

АПОСТРОФ

Сергей Семанов. "Брежнев. Правитель «золотого времени». (Серия «Досье без ретуши»). М., «Вече» – 2002, 400 с.

Мой покойный прадед Тихон Степанович Торопов был горячим поклонником Леонида Ильича Брежнева. " Это великий человек, – убеждал он скептически настроенных окружающих, особенно молодых. – Вы еще вспомните его!"– горячился прадед.

И что казалось тогда, в начале восьмидесятых, невозможным, произошло. Действительно ведь, вспомнили! Более того, в минувшую годовщину Октября группа молодежи шла с плакатом: "Откопаем Брежнева, будем жить по-прежнему".

Мое знакомство с трудом замечательного русского историка, публициста, исследователя Сергея Семанова, посвященным Брежневу, проходило в значительной степени в общественном транспорте. И я постоянно замечал на себе удивленно-заинтересованные взгляды пассажиров.

"Теперь, на развалинах взорванного изнутри великого Советского Союза, многое в нашей давней и особенно недавней истории стало обнаженно очевидным. В частности, высокая оценка деятельности Леонида Ильича Брежнева, правившего половиной мира в течение восемнадцати лет, – громадный срок по современным меркам! Теперь ясно, что его "царствие" для простого советского труженика, то есть для громадного большинства народа, было самым благоприятным временем во всем многострадальном ХХ столетии. Ни войн, ни революций, ни голода, ни потрясений”, – говорится в аннотации.

Работа Сергея Семанова, впрочем, не апология. Это детальное, спокойное исследование личности бывшего лидера Советского государства, его окружения, эпохи. Семанов внимательно подмечает мелочи, выявляет недочеты, и более того, явные отрицательные тенденции, впоследствии аукнувшиеся всем нам. В первую очередь, конечно, отсутствие минимального интереса почти всего Политбюро к идеологии. Руководители государства предпочитали не реагировать на вызовы времени, которое требовало серьезного стратегического выбора.

Брежнев лично мне напоминает типичного положительного толстовского героя. Который плохому не дает хода, и не мешает свершиться хорошему. Однако ХХ век требовал воли и инициативы. К такому Леонид Ильич готов не был.

Сама книга разделена на две части. Первая – собственно работа о Брежневе. Вторая – ценные документальные приложения, во многом разъясняющие известные и открывающие малоизвестные эпизоды той эпохи. От печально знаменитой статьи А. Яковлева "Против антиисторизма" до обращения Шолохова по поводу 400-летия Донского казачества.

Даниил ТОРОПОВ

Исраэль Шамир: «Искусство и революция всегда идут вместе»

Исраэль Шамир слишком хорошо известен, чтобы эпатировать общественность. И тем не менее, общественность в очередной раз взволнована этим возмутителем спокойствия, считающего, что государство Израиль должно быть уничтожено (да-да, это цитаты из книги)! Книга называется: "Хозяева дискурса. Американо-Израильский терроризм", представляет собой сборник последних статей и интервью Шамира.

Для непосвященных поясним: Исраэль Шамир – известный во всем мире левый журналист и теоретик, еврей-антисионист в одном флаконе. Враги (коих у автора книги бесчисленное множество) называют его в лучшем случае утопистом, в худшем – шпионом Арафата и Хусейна.

Практически постоянно совершая поездки по миру, Шамир стал заслуженным, “украшенным” боевыми ранами, деятелем-интернационалистом. Россию Изи Шамир любит, но считает, что сейчас она "похожа на больного, который только-только встал со своей кровати после инфаркта, случившегося 12 лет назад".

Если рассматривать книгу с научной точки зрения, то следует отметить: с не присущей простому журналисту педантичностью и точностью Исраэль Шамир приводит многие факты, явно не красящие собой руководство государства Израиль и движение сионизма в целом, делая постоянные ссылки на авторитетные источники.

Кому-то может показаться полным бредом его желание ликвидировать Израиль как государственное образование в принципе. Но, прочтя книгу, становится понятно, что И.Шамиру, как и многим другим простым евреям, стыдно за то, что их братья творят в Палестине. Он рассказывает о доброте палестинских пастухов, о сбитых с толку израильских солдатах, об американских евреях, стравливающих своих ближневосточных собратьев с их соседями. О том, что интифаду спровоцировал, конечно, Шарон, но остановить ее не удастся, даже суперсовременным техногенным оружием. Потому что нельзя победить народ, дети которого выходят с булыжником в руке против танков.

На самом деле, вот он – человек мира, глобалист и антиглобалист в одном лице, Изи Шамир, который хочет, чтобы на Ближнем Востоке не было войны, а было единое Государство Палестина, в котором бы вместе дружно жили и евреи, и арабы, и иудеи, и мусульмане, и все остальные, кто хочет – лишь бы не уничтожали друг друга.

Олег ГОЛОВИН