Текст книги "Газета День Литературы # 90 (2004 2)"
Автор книги: Газета День Литературы
Жанр:
Публицистика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 9 страниц)
ДОРОГИЕ ОДНОПОЛЧАНЕ!
От всей души поздравляю с победой «Родины» Сергея Глазьева и всех-всех, кто с открытым забралом пошел на эту битву с врагами нашей России и кто за Родину отдал свой голос совести.
Господь услышал наши молитвы! Посмотрите, как только закончились выборы, наступило умиротворение в природе, пошел легкий чистый снежок, украшая нашу настрадавшуюся от истерически-ядовитых телевизионных миазмов Москву и, как что-то непристойное, по-хозяйски заметая ту грязь, которую намесили за это время оголтелые демократы. Это хороший знак. Какой плач на реках Вавилонских они устроили, какой траур развесили! Какая злоба и ярость была у взбесившихся демократов, когда они узнали свой приговор, дорого стоило посмотреть в это время на разъяренного Чубайса! Когда объявили, что в Думу не прошли яблочники, хахимады и прочие их хихи и хахи, показалось, что день стал светлей и воздух чище. Хотя успокаиваться пока рано.
Чубайс предостерег: «мы проиграли сражение, но не проиграли войну». Этого нельзя забывать, они не складывают в колчаны свои отравленные стрелы. Теперь у них новое оружие. Моментально (в этом плане они всегда действуют быстро) они соорудили пугало – «во власть пришли русские фашисты и националисты». Сегодняшнее выступление Лужкова по ТВ на эту тему стоит отдельного и очень серьезного разговора. Он вновь оскорбил наш православный народ, называя себя русским. На это ни в коем случае нельзя закрывать глаза. Здесь они обязательно используют и теракты и прочие, выгодные для них, но трагические для нас, события и инциденты, чтобы морально запугать нас, ужесточить гнет режима, узаконить геноцид русского народа, усилить борьбу с зарождающимся национально-освободительным подъемом и, чтобы он не перешел в движение, задавить его в зародыше. И конечно, будут бороться не с терактами, а с теми, кто им противостоит, как это происходит в подмосковном Долгопрудном.
Понятно, что в Думе предстоит жестокая борьба, нашим депутатам-патриотам противостоит целая «демократическая» армада, имя которой легион, оснащенная самым современным информационным оружием, баснословными капиталами и заморскими мускулами. Уже судя по тому, как проходили выборы и какие уловки, средства и силы были брошены, чтобы победили «единороссы», можно представить, что будут вытворять господа олигархи, чтобы удержать свою прозападную власть и дальше...
Вы говорили, что необходимо поставить вопрос о снятии Чубайса. Это правильно и жизненно необходимо. И требовать надо не только ухода его в отставку, а судебного разбирательства всего того, что он натворил в России, приведя народ к физическому вымиранию, исчисляемому в шестизначных цифрах человеческих жизней в год. Он сегодня пошутил, что у него жизнь в полосочку. Надо помочь ему увидеть ее в клеточку, и не только ему.
Но одной социальной программой, даже самой замечательной, которую заявил С.Ю. Глазьев, Россию не спасти, нужна прежде всего программа духовная. Поэтому так же жизненно необходимо поставить подобный вопрос о Швыдком, потому что сказано, что бойтесь прежде всего тех, кто убивает душу. Посредством «культурной» революции он, как патологический садист, заживо расчленяющий тело и испытывающий при этом сладострастные ощущения, безнаказанно совершает надругательство над нашей уникальной цивилизацией. В результате его неукротимой, наглой, пошлейшей политики, искореняющей наш национально-культурный ареал, русский народ навсегда потеряет свою самобытность, забудет свою историю, превратившись в быдло, с радостным хрюканьем пожирающее пойло, сваренное татушками, пугачевыми, макаревичами, гребенщиковыми, киркоровыми, ерофеевыми, моисеевыми и проч. и проч. развратной нечистью, не подозревая о том, что у нас есть Пушкин и Достоевский, Суриков и Римский-Корсаков, не говоря уже о сокровищах духовной культуры.
Необходимо ставить вопрос, хотя Президент буквально давит авторитетом своей власти, о пересмотре незаконно принятой Конституции, которая не только ущемляет наши национальные и гражданские права, но по которой мы, как русский народ, в России просто не существуем. Необходимо поставить вопрос о демографической и миграционной политике Правительства, потому что сегодня Чечней становится уже вся Россия, в которой русские города, как казачьи станицы в Чечне, вскоре будут называться другими именами и возглавлять их будут представители пришлого племени, безпрепятственно заселившего наши дома, а на улицах городов и весей все громче муэдзины будут заглушать православные колокола. Однако за протесты против геноцида русских в массовом порядке будут отправлять в тюремные камеры, как с недавнего времени, под торжествующие шаманские бубны демократических правозащитных профессионалов-плакальщиков и в угоду им, властные структуры уже начали успешно практиковать. А оставшиеся на свободе потомки русских, забыв звучание родного языка, будут говорить «маладой картошка», «силадкий пэрэц», «мой шапка», «русский нэ понымаю»... В такой атмосфере ни Гоголь, ни Тютчев, ни Мусоргский, ни Нестеров, ни Шаляпин уже никогда не родятся!
Необходимо поставить вопрос, возможно, из первоочередных, о восстановлении и приоритетности православных ценностей и нравственных основ нашего народа. Необходимо очистить города и телеэкраны от мерзостной, развратной рекламы и похабных фильмов, спасти народ от половых извращенцев, которых почему-то щадяще называют «сексуальными меньшинствами», ввести смертную казнь для наркодельцов и растлителей детей и молодежи, а также для террористов, как учит тому Евангелие, лучше отрубить смертельно зараженные члены, чтобы не погибло все тело. Запретить преподавание в школах учебных программ, развращающих души подростков, ввести, как обязательную, нравственную цензуру на зрелища и массовую информацию.
Необходимо добиться тех законодательных условий, при которых, «гости», желающие жить на нашей земле, в нашем государстве, уважали бы наши национальные традиции и православные святыни, как это было в Российской Империи и даже в советское время почти тысячу лет.
А для начала – восстановить на ТВ программу «Русский Дом», нельзя молча согласиться с ее исчезновением! Но не останавливаться на этом, а добиться, чтобы не только на 3-ем канале, но и на общероссийских, в том числе и на радио, безпрепятственно шли церковно-религиозные, исторические, культурные, военно-патриотические, просветительские, развлекательные фильмы и передачи, созданные в национальном русле и теми, кто любит Россию и дорожит ее государственным престижем.
Да, задач очень много, и все они далеко не простые. Вам достался в наследство корабль, истерзанный во время бури разъяренными фуриями. Это даже не наш корабль, на котором долгие десятилетия нам приходится плыть по бурным житейским морям, он устроен не по нашим национальным правилам и не из наших отечественных материалов. Потому что однажды, когда мы мрачной ночью задремали, нашего Капитана убили, наш корабль потопили и подменили чужим. Но пока у нашего народа нет ресурсов – ни духовных, ни физических, – чтобы построить свой государственный корабль под названием Православная Монархия, мы вынуждены плыть на этом, и вам придется ежедневно чинить поломки и латать пробоины, чтобы нам всем не пойти ко дну. Помоги вам Бог!
А в заключение хотелось бы высказать совсем короткое пожелание всем нашим политикам-патриотам, всем нашим дорогим победителям. Мы все видим, что наше жизненное пространство – территориальное и культурное – катастрофически сжимается. Сегодня «Родина» – это надежда на будущее, надежда на возрождение нашего народа, на воссоздание из пепла нашего государства. Возможно, это последняя надежда, наверное, самая последняя, уж больно часто за предыдущие годы политики нас обманывали. Если опять это произойдет, никто и никогда уже больше не поверит! Не обманите, не предайте наши чаяния, служите народу верой и правдой, за совесть, а не за чечевичную похлебку, не соблазнитесь скоропреходящим благополучием и сытостью, которыми имущие злато подкупают имущих власть. Помните, что каждый рубль вашей зарплаты отчислен из тощих кошельков нашего обнищавшего, голодающего и замерзающего народа. И как бы наивно это не звучало – не отрывайтесь от своего народа, любите его, будьте сторожем своей совести, чтобы незаметно не превратиться в законодательных чиновников-демократов с окаменелой душой, продающих Родину за тридцать серебренников, презирающих народ, который доверил ему власть над собой и от которых теперь смертельно стонет. Держитесь за него, потому что народ – это та земля, которая будет напитывать ваши силы. Как бы высоко вы не взлетели, не забывайте, что вы часть того народа, который, несмотря ни на какие угрозы и унижения, гордо называет себя русским. Вы сыны той России, которая является подножием Божием. Вы члены той Церкви, которая единственная своей православной верой противостоит сатанинской вакханелии обезбоженного мiра.
Русский государственник-монархист начала ХХ века Владимир Федорович фон дер Лауниц, безстрашно служивший Богу, Царю и Отечеству и убитый за это террористами в Санкт-Петербурге на пороге храма, оставил нам, патриотам России, свой завет: «Единственное средство для борьбы с кровавой вакханалией – это непреклонная стойкость тех, кто служит Родине. Убьют меня, на мое место явится другой, которому я желаю одного: обладать тем же чувством непоколебимого долга... Нет худа без добра – этот бред, кошмар исступленных откроет глаза народу. Полагать надо – Господь не без милости, и правда все же свое возьмет. Неустанно повторяю: „Велик Бог земли Русской“ и с глубокой верой и надеждой взираю на будущее... Крепко стойте, православные, за веру святую, за Родину-Матушку, за Царя-Батюшку. ... Будьте истинными христианами, будьте убежденными в идее беззаветного служения Царю и Родине, будьте тверды в этих убеждениях, как скала!..»
Надеюсь, что этот завет станет вашей путеводной звездой в безкорыстном служении своему народу и в трудные минуты укрепит вас, взявших государственный руль в свои руки. Бог вам в помощь!
С почтением и надеждой, ваш избиратель Валентина Дмитриевна Сологуб
Владимир Бондаренко НЕНАСЫТНОЕ ВРЕМЯ УМИРАНИЯ (О поэзии Геннадия РУСАКОВА)
Тему эту – ненасытного времени умирания – начала еще при жизни сама любимая. Взяла, и написала в своих стихах:
Обронила два пера,
Пролетая, галка.
Жалко было умирать,
Невозможно жалко.
Не возьмешь туда с собой
Галочьих дарений,
Ни водицы дождевой,
Ни стихотворений…
А ей бы еще, поэтессе и любимой женщине поэта, провидице дождя и солнечного света, жить и жить, писать и писать, любить и любить. Надо же было такому счастью случиться: жить с милым в любви и согласии, растить дочку, писать чудесные стихи. Кому могло мешать такое счастье? Кто мог его остановить? Время их жизни? Кто переводит время жизни во время смерти? И уже нет ничего у любимой, нет самой любимой… Осталась дочь Маша, остались стихи Людмилы:
И, точно роща, с полями сойдусь.
Стану землей
Под названием Русь…
Вернее, маленькой частичкой этой земли, этого праха. Что же делать, куда после её смерти деваться её любимому, с которым тридцать лет прожила душа в душу, с которым слилась воедино и в ненасытной любви, и в творчестве, и в понимании мира?
А еще этот реальный, заполнивший все уши и всю душу, всю память поэта до конца дней его , крик, когда увозили любимую в больницу: «Мне Гену, дайте Гену!». Крик, может быть, и перевернувший навсегда всё его сознание, крик, раздвоивший его пополам, на две судьбы, которые потом так и шли – параллельно.
Одна судьба – это его продолжающаяся жизнь профессионального переводчика ООН, МИД и других высоких инстанций, жизнь отца маленькой Маши, а потом еще и сына, судьба новой семьи. О ней мне говорить почти и не придется.
А вот вторая судьба – судьба ненасытной жажды умирания вослед любимой, судьба сближения с неведомым доселе Всевышним, сближения со злобой, с отчаянием, с отталкиванием. Эта судьба и стала темой книги Геннадия Русакова «Разговоры с богом»
Страшная-страшная, длинная-длинная,
Жизнь моя ходит за мной…
Эта вторая судьба дала России совсем нового поэта Геннадия Русакова. Ушел в тень, растворился поэт-эрудит, автор уже многих книг, замеченный еще в молодые годы и Виктором Астафьевым, и Арсением Тарковским, блестяще соединяющий темы высокой культуры, сюжеты из античных времен и темы уличной подворотни, беспризорничества, отшельничества.
Ещё один подранок войны. Из того трагического, но великого поколения детей 1937 года, давшего России великое множество талантов. Его тихая, хотя и темпераментная поэзия получала высокую оценку у критики, но шла как бы по касательной и во времени, и в его собственной жизни. Скорее, она была его личной поэзией, при всех неоднократных выходах поэта на события его эпохи. Его книги «Длина дыхания», «Время птицы», «Оклик» несли свою музыку, свою горячность запала, свою социальность, но не становились знаками, вехами самого времени.
Такой вехой в русской литературе стала книга Геннадия Русакова «Разговоры с богом».
И надо же, какой страшной ценой получил поэт право на свою веху в литературе?
Ценой смерти любимой. Ценой дерзкого вызова Богу, позволившему свершиться этой смерти…
Неужто ты завидовал нам, боже —
Таким счастливым, без тебя, вдвоем?
Но ты же всюду, ты одно и то же,
Что свет и тень, пространство и объем!..
Он сам говорит в интервью: «Зачем же отнимать? Не для того же, чтобы я писал стихи. Слишком иезуитская плата за них!..» Я не знаю, потоком ли шли у поэта его новые трагические строчки, или же он вдруг выпадал из времени и как бы возвращался к любимой, спустя годы, спустя многие годы. Это было особое время его умирания. Даже, если это и был поток, то некоего прерывистого сознания, депрессивной сумрачной энергетики, выбрасывающий Геннадия Русакова в течение десяти лет в иное пространство, где он вновь и вновь задавал Богу свои вопросы, бросал свой приговор, смирялся и вновь, забыв обо всём, требовал объяснений, в конце концов, требовал собственной смерти. Он нарушал и каноны поэзии, и каноны христианства, всё сразу, он написал свою книгу «Разговоры с богом».
Думаю, Бог его поймет, ибо это одна из самых сильных христианских книг в русской поэзии, завершающее событие как бы еще продолжавшегося ХХ века.
Спит в земле моя защита…
Ни к чему мне этот век.
Тихо-тихо сеет сито.
Ну и ладно. Жизнь прожита.
И назавтра стает снег.
Этот бывший детдомовец и сирота, бывший суворовец и прекрасный переводчик, познавший с детства всю грязь мира, еле выживший, а позже обретший своё счастье в жене, в дочке, в работе, объездивший вместе с женой многие страны, о которых только мечтали его сверстники, не прошел, не мог пройти и мимо крушения его страны, его империи. Его как бы дважды ударили с размаху головой о бетонную стену. И новые трагические стихи сошлись вместе: смерть жены и смерть державы. Имперский поэт не предает своей империи. Любимый не хочет забыть о своей любимой. Критик Сергей Чупринин явно не прав, выводя поэта за пределы гражданственности и государственности. Даже в самых трагических строчках, в его грустных элегиях Русаков неотделим от своей земли и своей державы. Он сам понимает неразрывность своих трагедий: «А потом – это совпало с рушащимся миром и внутри меня, и вне. Вдруг у меня не стало страны. Я, как и многие, жил гордым чувством принадлежности к одной шестой мира. Мы были готовы, что всё будет меняться, но не так же хамски, не так зловеще…»
Имперской нежностью мне стискивает грудь -
Я тоже по земле ходил державным шагом.
Ах, этот шёлковый, бухарский этот путь,
И ветер Юрмалы с напругом и оттягом!
Я малой малостью на свете не владел,
Но жалко общности… Земли всегда хватало.
Переточилась нить и близится предел
Единству языка и рыхлого металла.
Прощай, империя. Я выучусь стареть.
Мне хватит кривизны московского ампира.
Но как же я любил твоих оркестров медь!
Как называл тебя: «Моя шестая мира!»
С Людмилой Копыловой он познакомился, учась в Литературном институте. Это, как я понимаю, была его главная удача в жизни. Впрочем, и Людмила нашла свое счастье. Так бы и жить дальше долго и счастливо, растить детей, затем внуков, и умереть в один день. Творить сказку в нашей всегда нелегкой жизни. Об этом соблазне повторения мечтается поэту и поныне :
Любимая, мы долго будем жить.
Потом умрем, но вместе и не скоро.
И скажем, где нас рядом положить —
Там, где тебя зарыли, у забора…
Читатель обратит внимание, как с мрачной, могильной тяжестью переворачивает последняя строка легкость и воздушность всех предыдущих?
Что это за книга, которая пишется, словно на исповеди, но при этом дерзка, как манифест бунтаря? И как вообще можно было так долго, годами, писать такую трагическую книгу умирания? Не литературная ли это игра, когда и смерть становится важной поэтической темой с бесчисленными отступлениями? Геннадий Русаков вдруг обрел новое высшее качество своей поэзии и решил не отступать от заданной темы?
Отмучилась. Ушла. Освободилась.
Нательный крест забыла на столе.
Неужто смерть и впрямь у бога – милость,
Оставленная лучшим на земле?
И такие строчки пишутся уже спустя почти десять лет после смерти. Или по-прежнему болит душа? Или некое поэтическое ролевое поведение, определяемое первыми же главами? Блестящее использование трагического опыта жизни в своей поэтохронике? Не думаю.
После смерти своей жены Людмилы Копыловой, он потерял для себя всякий смысл, всякий вкус, лет пять вообще ничего не писал – какая уж тут литературная игра в умирание. Всё переживалось с предельной искренностью. И вдруг пришла идея разговоров с Богом, как с собеседником, который должен его понять, должен объяснить.
Книга, в отличие от многих, ныне выходящих в свет, написана всерьез, исключая правила искусной модернистской игры. Это не некий текст, построенный со знанием законов поэтики. Это слова ужаса и любви, слова сострадания и гнева. Какая-то великая сила внутренней депрессии двигала сюжет книги, переполняя её главы. Через годы, через катастрофы страны, через ненасытное время умирания.
Добей меня, мой милосердный бог!
Я так живуч, прости меня за это…
Я сам хотел, но вышел – и не смог:
На мне, творец, рука твоя и мета…
Сам хотел уйти из жизни и не смог, а потому столь дерзок и откровенен, а потому сам напрашивается – «и доказни…» А казни всё нет и нет, а жизнь всё больней и больней. Это уже разговоры с Богом не только несчастного, убитого горем и трагедией человека, но и неудавшегося самоубийцы, а потому – заведомо грешника, которому и терять, видно, уже нечего. А может быть, это еще одна ярчайшая попытка нового самоубийства? Через такую недопустимую вольность в разговоре с Богом, чтобы Всевышний не вытерпел и сбросил его поскорее в долину Ада? Ибо, если Господь допустил не только смерть любимой, но и крушение всего державного, общественного пространства, окружавшего поэта всю жизнь, значит, если Бог и есть, то должен держать за всё это ответ?
А где моя страна? Развеяна осотом.
А где моя любовь? Рябиной проросла.
Я тоже уплыву вослед за утлым флотом
Кузнечиков моих из легкого стекла…
Жили-были два природных поэта. Два чудных мастера, чувствующих дыхание каждой травинки и восторг и ужас перед любым изысканным словом. Знающих жизнь улицы и ценящих величие прошлого. И вот одного не стало. Как им теперь вновь воссоединиться? И где? И кто поможет?
Я не сумел. Не выручил. Не спас.
Не отогрел родное тело телом.
Не умер в тот закаменелый час,
В том воздухе, уже окоченелом.
Он сам себе назначил время умирания, и в книге своей как бы ведет хронику своей будущей смерти. Ему отвратительно само время распада, в котором вдруг ему одному выпало жить. В стране и без их трагедии хватает всякого бесчинства, у поэта уже нет сил на сопротивление, он уходит прочь… Он продолжает жизнь по привычке, но это уже не та жизнь, не в той стране, которая ему была так дорога.
Как умирает отчая страна!
В каком бесстыдстве, нищете и блуде!
Она была навеки мне дана.
Но истончилась. Кончилась. Не будет.
Куда же теперь идти, где найти виновника, или хотя бы ответственного за всё происходящее? И вот сначала у Геннадия Русакова просыпается вера в Бога, признание Его существования. Следом за верой в Него приходит и еще большее ожесточение на Него. И вот рождаются обжигающие, неправедные слова:
У, злобный бог, не отводи глаза!
Скажи – за что? За что, творец неправый?
Своих не бьют, их предавать нельзя —
Я был твоей опорой и державой!...
Былое неверие детдомовца и суворовца, работника МИД и члена КПСС переходит в признание существования Бога, но поэт не может ему простить такой жестокой и внезапной смерти своей жены. Он не понимает, почему на слабых и бесправных поднимают руку? Он жаждет справедливости от Бога.
Любимой больше нет – сожгите этот дом!
Закройте мне глаза – мне горе ломит веки!
Болит моя беда и клычет над гнездом.
И ангелы летят мостить телами реки…
Вера в Бога сочетается у поэта с неким ужасом перед Ним. Далее ужас приводит прошедшего с детства через лихие страдания, стойкого и верного рыцаря любви к прямой борьбе с этим ужасом. Он начинает свою усталую, обреченную, безысходную борьбу с Ним, как с равным себе сотоварищем. Начинает свой «разговор с богом». Вызывая гнев Его уже обращением к Нему с маленькой буквы, которое тем ужаснее, чем истиннее вера самого поэта в Его существование. Одно дело – маленькая буква в книгах атеистов, там и греха-то нет, грех в самом неверии. Другое дело – явная истовая вера во Всевышнего, заметная по всему пространству книги, и как высшая дерзость, – обращение с маленькой буквы, этим уже наказывая и себя и Его за всё случившееся. Но как трудно дается поэту эта маленькая буква, как жестоко бьет она по нему самому…
Творец, меня обстала злоба дня
И я давлюсь харкотиною слога.
Ты совершил, тебе не до меня,
Но даже я – нелепый сколок бога…
В книге три главных героя – сам поэт Геннадий Русаков, его любимая Людмила Копылова и бог с маленькой буквы. Ответчик за всё произошедшее… Книга и тяжела для любого чтения и одновременно легка, ибо вызывает на искреннее сопереживание с автором. С ней постоянно споришь, но думаю, что так же с ней постоянно спорит сам автор. Одними стихами опровергая другие, то смиряясь и прося прощения, то вновь по-детдомовски дерзко гордясь своим непослушанием и отречением. Но все-таки больнее всего бьют строки, посвященные случившейся трагедии, строки, вынутые из самой жизни. И тогда книга вызывает боль, которой иногда становится слишком много:
Она кричит и держится за стену,
Дверную ручку неумело рвет.
Она кричит: «Мне Гену! Дайте Гену!»—
И на горячем облаке плывёт.
Я ухожу. И лишь дрожат колени,
Когда за домом – выкрик в стороне.
И три сестры в приемном отделеньи,
Плеща крылами, тянутся ко мне.
И ты, владыка, это ей назначил?
Ты присудил? Ты обобрал меня?
А я тебе почти что верить начал…
И отхожу, спокойно прокляня.
Мне эти строчки напоминают кузнецовские, такие же дерзкие: «Отец,– кричу,– ты не принес нам счастья,/ Мать в ужасе мне закрывает рот…». Здесь всё конкретно, Русаков всегда крепок в детали. Но реальная конкретика события или факта в трагическом, почти античном обрамлении вырастает до самой высокой эпики.
Чем дальше жить поэту, что может стать хоть каким-то выходом в его жизни? Прежде всего сами стихи. Стихами, как личной исповедью, стихами, как своим ответом на все жестокости мира он спасается от жестокой жизни.. Может быть, мы сами – такие, заслужили всё это зло? А кто эти мы? Да мы же – русские…
Никто не писал о глубинной русскости поэзии Геннадия Русакова. Впрочем, и максимализм его – тоже от русскости. Поэт и сам понимает бурление своей непонятно-дерзкой крови:
В нас чистой крови нет. Мы из невнятных рас.
И стоит приглядеться к нам поближе —
Проглянется монгол с разрезом рысьих глаз.
Другие тяжелы и по-варяжски рыжи.
Куда нам до иных – до галльской чистоты,
До птичьей кости их, до узости ладони!
У них до мелочей расписаны черты.
У нас – в один мазок, в размытом полутоне.
Мы странная страна неконченых начал.
У нас такая кровь с таким гемоглобином,
Как будто ты нас впрямь, творец, предназначал
Для вечных передряг, отца пугая сыном…
Это книга одной длинной мысли, и потому написать её было непросто, потому и потребовалось целое десятилетие, чтобы год за годом, в каждый новый отрезок времени, вновь переживать случившееся, чтобы трагедия в душе не затерялась... А фоном к трагическим строчкам о потере любимой, да и к гневному осуждению всего, что случилось со страной, становится пейзажная лирика, любовное описание того небольшого и знакомого им обоим пространства над Окой, нескольких деревень, поры цветения и поры сбора урожая.
Неуверенной зеленью мая
Обметало по кромке леса.
Из лукошка траву вынимая,
Бог тихонько творит чудеса…
Или же с точностью опытного огородника:
Август кончается. Тыквы тучнеют на грядках.
Груши бросаются с дерева вниз головой…
Но тут же огородная тема плавно перерастает в тему непреходящей любви:
Что-то кричат мне, а я уже не различаю.
Это Люда, наверно,
оттуда, из той, из иной высоты.
Вот и август кончается, время сгореть молочаю.
Это Люда. Наверно… Любимая, вдруг это ты?
Иногда, вперебивку с трагическими монологами, вперебивку с разговорами с Богом, идут и античные сюжеты, как сколок из прошлого, библейские сюжеты, сюжеты русского средневековья. Как ни странно, эта перебивка не рассыпает книгу, а собирает её и придает большую глубину личной трагедии поэта, когда смерть любимой воспринимается читателем наравне с гибелью богов, наравне с библейскими героями.
Я плачу над страницами времён,
В которых жил, и помню сто имён
Моих расстриг с перекалённой бровью…
Десять лет поэт живет явно раздвоенной жизнью, иногда лишь с небрежностью вспоминая нынешнюю реальность:
Я уеду, дорогая…
У меня теперь другая.
Я с немилой жить хочу.
От нелюбой слать приветы,
С неродной водить советы,
Льнуть к холодному плечу…
Он признает изредка свою «измену» любимой, признает, как его родная Людмила переходит в память, в прошлое. Стихи обретают спокойную элегичность. Одновременно происходит и примирение с Богом, приближается пора смирения. Но наперекор сюжету книги, наперекор развитию темы, из глубин души поэта вновь и вновь прорывается:
Не уходи из памяти моей!
Снись по ночам, являйся на дороге…
Любимая, ещё не уходи!
Уже семь лет ты снишься мне живою,
И я опять в подушку воем вою…
Чего тебе, господь, не приведи!..
Время хоть и притупляет боль, но истинные чувства живут в человеке до конца жизни. Стихи Геннадия Русакова при всей их драматичности, при явном пессимизме автора, неожиданно дают читателю немало жизненных опор. Когда вся нынешняя культура как бы отрицает любовь, смеется над ней, признает её каким-то временным и низменным инстинктом – не более, читая стихи Русакова, чувствуешь право человека на большую любовь, на несмываемую, незабываемую любовь. А вспомним про мучительно тянувшуюся долгую любовь Иосифа Бродского, вспомним про несостоявшуюся драму любви у Алексея Прасолова… Нет, никуда не ушли и не уйдут великие чувства! Скорее, закончится злое время пересмешников, столь нелюбимое Геннадием Русаковым.
У, злобное время моё!
А ваше – и злобней, и гаже.
Я вижу: кружит воронье
И крысы копаются в саже…
Для Геннадия Русакова поэзия – «горчайшее из творчеств», вот почему он яростно не приемлет все эти букеры-пукеры и ту временную литературу, которую щедро прославляют нынешние временщики от культуры. Нет, поэзия для него – это любовь и боль. Это надежда и нежность. Это удивление и сострадание. Поэтому он никогда не заигрывается со словом, ибо знает его высочайшую цену.
Ко мне приходит горечь примиренья.
Мне говорят: "Учись глядеть вперед,
Благодаря творца за то, что было"
И я хочу благодарить – и плачу…
Тема примирения усиливается в заключительной части книги. Он уже сам стремится понять причины своего столь долгого ожесточения, своего похода к смерти, призыва к смерти.
Скажи, зачем я – стиснутый кулак?
Твоя пружина на пределе взвода?
Зачем живут во мне мой плач и гнев.
И жалости моей не уместиться?
Наверно, вправду я родня дерев:
Вчера на мне заночевала птица.
В память переходит и сама любовь, он уже смиряется с её уходом из жизни, уже просит у Бога не возврата любимой на землю, а спокойствия и благости её на Небе. Он лишь мечтает о мистической связи с любимой, о перекличке земли и неба.
Господи, не по нужде, а по милу,
Помяни среди близких своих
Великомученицу Людмилу…
Ты на муки её подвиг…
Он старательно с себя живого сдирает кожу любви, надеется, что душа уже отмучилась, отлюбила свое, ищет поддержки уже у других.
Я забуду тебя. Отрыдаю тебя и забуду,
Как забыл своё время и проклял худое родство.
Я забуду тебя по июльскому душному гуду.
И ни боли, ни воли – уже никогда ничего…
Я забуду тебя, и другая мне в этом поможет,
Я, тебя забывая, умру от работы такой.
И забвенье мое в домовину со мною положат,
Чтоб лежал и касался тебя обомлевшей щекой.
Но никуда не уходит его время умирания, которого он жаждет и которого добивается от своего Собеседника. В той судьбе, которая ведет его книгу, для него самого места уже нет. Может быть, в иной реальной судьбе всё уже по-другому, но как же тяжело поэту смирить, соединить в себе две эти реальности: жизни и умирания. Прочитайте одни заголовки его стихотворений: «Ничего уже не будет», «Ещё я живу по привычке», «Я уже ухожу. Мне ещё не назначены сроки», «Добей меня, мой милосердный бог!», «Господи, дай мне умереть…», «Сократи мне время умиранья», «Дорогие мои, приходите ко мне на поминки!» и так далее, и так далее. К концу книги добавляется к его печали и сарказм, ирония над самим собой.
Чем ближе к могиле, тем жить всё смешней.
И я хохочу: вот умора-то, боже!
Ну, сил просто нет, обсмеешься над ней,
Над жизнью моей, над чумичкой в рогоже…
Поэт надеется, что его стихи дойдут до читателя, но особых надежд не испытывает, не то время: «Кто услышит меня, петуха безголосой породы?»
Но он по-прежнему ждет ответа от Бога, и, может быть, дождется его.
Несомненно, «Разговоры с богом» – главная книга его жизни. Это новая победа нашей классической поэзии, победа чистого емкого русского языка.Для меня книга Геннадия Русакова стала одной из событийных поэтических книг ХХ века. Хоть и вышла книга в 2003 году, с новым веком я её никак не соотношу. Это ведь, еще и плач по всему русскому веку, горестные раздумья о своем поколении.
Век закончен. Мы были. Мятутся и ропщут народы.
Я в господской читальне на списанной полке забыт.
