Текст книги "Ричард Длинные Руки – герцог"

Автор книги: Гай Юлий Орловский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Глава 4

Я почти не помнил, как прошел через ворота. Меня шатало, справа, слева и со всех сторон слышалось злобное рычание Адского Пса, я встретился с ним взглядом, и всего окатило холодом: шерсть на нем вздыблена, глаза горят, как факелы, верхняя губа поднялась, обнажая клыки вдвое длиннее, чем у этой твари. Вокруг суетятся люди, с меня сдирают побитые и погнутые доспехи, звучат испуганные голоса.

Марсель Паньоль отстранил челядь, все суетятся и вопят, а он подхватил меня под руку и почти понес к распахнутым воротам замка. К голове гончей Темного Мира притронуться никто не осмелился, я так и занес ее в покои и уронил там на пол.

Паньолю помогли усадить меня в кресло, над головой навис, жарко дыша, громадный, как бык, Адский Пес. Обжигающе горячий язык вылизывает мне лицо, начальник охраны тут же исчез, как дым, а граф Гатер, чудовищно расплываясь во все стороны, выдворил встревоженных рыцарей. Челядины принесли по его указу большой медный таз с горячей водой и сунули туда мои босые ноги.

От боли я взвыл, но, странное дело, голова начала очищаться, в ступнях кровь разогрелась и пошла вверх по застывшему, словно в лютую стужу, телу.

В руку мне сунули тяжелую чашу, настойчивый женский голос бубнил в ухо, чтобы немедленно выпил.

Я вяло повиновался, пойло тягучее, резко обожгло горло, словно хлебнул вина с растолченным перцем, из глаз брызнули слезы. Пока хватал широко раскрытым ртом воздух, взор прояснился, в комнате, кроме графа Гатера, к моему удивлению, обнаружилась Вельва, очень встревоженная и перепуганная.

С ее плеча спикировал дракончик и доверчиво сел мне на колено. Я вяло подставил ему ладонь, он бодро перебрался на нее, а потом, цепляясь за рукав, вскарабкался на плечо и там начал исследовать мое ухо.

Адский Пес уже снова стал просто Бобиком, лег было у моих ног, но сейчас поднялся и, облизнувшись, внимательно начал следить за дракончиком.

Вельва проговорила со вздохом облегчения:

– Все, его светлость уже вне опасности…

Гатер спросил недоверчиво:

– Точно?

– Наверное, – уточнила Вельва. – На сегодня.

Граф проговорил дрожащим голосом:

– Неужели… он был там? В самом деле?

Она повела взглядом в сторону отрубленной головы твари из Мира Тьмы.

– Посмотрите, граф, еще раз.

Граф взглянул коротко, побледнел и быстро повернулся ко мне. В глазах ужас, губы подрагивают, словно по ним стучат пальцем. Я сосредоточился, в моей ладони появился тонкостенный фужер с вином. Граф смотрел озабоченно, как я выпил залпом, затем я создал точно такой же и протянул ему.

– Отведайте, граф. Это кагор, единственное вино, которое приемлет и даже одобряет церковь. Вельва, извини, тебе не предлагаю. Христианское вдруг да повредит язычнице? Я не знаю, насколько серьезны эти строгости.

Она слегка наклонила голову.

– Спасибо за заботу, ваша светлость. Вы правы.

Граф взял фужер с осторожностью и благоговением, осторожно отхлебнул, прислушался. По его лицу видно, что чувствует себя уже в раю, но я тут же вернул на грешную землю вопросом:

– Граф, теперь верите, что это не совсем… видение?

Он осторожно скосил глаза в сторону, голова ночного кошмара как будто еще сильнее оскалила зубы. Бобик, уже не обращая на нее внимания, обошел меня и наблюдал за дракончиком с гастрономическим интересом. Вельва следила за обоими с вымученной улыбкой. Бледные щеки графа стали еще белее.

– Ваша светлость… – прошептал он, – даже не знаю, что и сказать.

– Да так и скажите!

Он покачал головой.

– Знаю твердо только одно, с вашим появлением наше сонное существование кончилось.

– Это я обещаю, – согласился я. – Со мной вообще среди ночи будете вскакивать. С криком. Ликующим, естественно.

– Ваша светлость, – попросил он, – расскажите?

Я покосился на Вельву.

– А как ты здесь оказалась?

Она пробормотала:

– Чутье… Как будто кто-то с неба мне прокричал. Но очень настойчиво. Я поколебалась, но решила поверить.

Я поежился.

– Прямо с неба? Кто, ангелы?

Она поморщилась.

– Вряд ли ангелы. Со мной они разговаривать не станут.

Я подумал, но ничего в голову не лезет, сдвинул плечами.

– Ладно, это неважно. Слушайте и дивитесь…

Дракончик разобрался с устройством уха, начал карабкаться на голову. Острые коготки впивались в кожу, я терпел, он наконец залез на макушку и смотрел оттуда, вид у меня нелепый, ну да ладно, я неторопливо рассказывал, стараясь ничего не пропускать. Граф все косился на ужасающую голову твари из Темного Мира, всякий раз вздрагивал, будто под холодным дождем, а щеки покрывались смертельной бледностью.

Бобик подобрал задние лапы для прыжка. Дракончик понял, торопливо взмахнул крыльями, шлепнув ими меня по голове. Его вскинуло к люстре, где он уселся среди свечей и продолжал рассматривать нас, свесив голову.

Для пущего эффекта я вообще не упомянул гончих Тьмы в числе серьезных противников, только небрежно сообщил, что на меня кинулось их множество. Пришлось побить тысячи этой мошкары, а одну штуку, как видите, захватил для трофея, а то что за коллекция в замке: то головы бедных оленей, то вепрюшек, то медведиков, все привычно, а вот такой чужеземный, даже чужемирный зверек все-таки любопытнее.

Я рассказывал бодро, даже самому противно, бахвальство какое-то, но мужчины не должны выказывать слабость, наконец спросил наигранно весело:

– И как вам?

Граф снова бросил испуганный взгляд на отрубленную голову.

– Как?.. Сэр Ричард! Это намного ужаснее, чем я думал!

– Значит, не видение, – сказал я с сарказмом, но чувствовал, что сарказм не слишком уместен, лицо графа чересчур перекошено, а в глазах ужас. – А то вы почти меня переубедили. Оно уже начало жрать меня, а я говорю себе: это видение, так доблестный граф Гатер сказал, щас перегрызет мне горло, я проснусь…

Он зябко передернул плечами, в глазах ужас продолжает расти. Вельва наконец пошевелилась, лицо тоже бледное, вытянувшееся, сказала просительно:

– Ваша светлость…

– Говори, – разрешил я.

– То, что вы рассказали, – сказала она слабым голосом, – просто ужасно. Голос с неба прислал меня не напрасно: мой отвар изгнал из вас яд Темного Мира, но не знаю, даст ли защиту дальше. И вообще не знаю, что делать и что вам сказать. Это ужасно, как видение, которого опасался граф, но намного ужаснее, если хотя бы частичка того мира попадет к нам.

– Что-то заразное? – спросил я. – А твой отвар?

Она сказала с отчаянием:

– Если сюда проникнет хоть одна тварь, за нею полезет такая жуть, что и представить нельзя. У нас просто нет от них защиты.

Сердце мое словно опустили в прорубь, я даже ощутил боль, но заставил себя мужественно улыбнуться и сказал наигранно бодро:

– Пока нет. Пока.

Гатер дернулся, спросил с надеждой:

– Ваша светлость…

– Утро вечера мудренее, – пояснил я.

Его лицо омрачилось.

– Ох, я уж думал, у вас что-то есть на примете. До утра, ваша светлость, нужно пережить еще грядущую ночь. Я верю Вельве, она мудрая. Я ее знаю давно.

– Переживем, – пообещал я, но сам ощутил, что бодрость слишком мыльнопузырная, – мы всю жизнь переживаем то одно, то другое, а в редкие минуты затишья готовимся… гм… переживать то новое, что ждет за углом… Еще вина?

– Если можно, – сказал он обреченно.

Я хотел создать на этот раз виски или ром, но непривыкший к таким крепостям граф может инфарктнуться, снова наполнил фужеры кагором.

– Прошу вас. А вообще, граф, я ожидал там чего-то… ну, вы понимаете… На самом деле все так уныло, неинтересно, обыденно… Вроде чертовщина, а морды знакомые. Один ну прямо вылитый Кемпбелл, только цепь не на груди, а из носа…

Я все-таки создал бокал некрепкого сладкого вина, протянул напряженной, как струна, женщине.

– Это можно.

Вельва покачала головой.

– Ваша светлость…

– Что не так?

Она слабо улыбнулась.

– С благородными пить могут только благородные. Вы с графом рыцари…

Я отмахнулся.

– Рыцарство, чтоб ты знала, благороднейшее свойство мужчины в его отношениях с женщиной, если та ему не жена. Так что ничто не нарушено. К тому же умных людей куда больше, чем благородных, так что ты здесь среди своих. Это я к тому, что мы тоже с графом умные… Граф, не обижайтесь! Да и не совсем ты простолюдинка, если вспомнить. Пей, Вельва.

Она лишь прикоснулась губами, затем после осторожной паузы пригубила, все ожидаемо, умные люди никогда не хлебают незнакомое пойло, как свиньи, это делают немного погодя, затем осушила до дна и покачала головой.

– Странное вино, – произнесла она озадаченно.

– Чем? – буркнул я.

– Обычно маги не создают, – объяснила она, – а крадут из чьих-то погребов. Но это…

Я поморщился, прервал:

– Так какие соображения насчет того мира? Думайте поскорее!.. Хотя день только начинается… но все равно потом придет вечер, кто бы мог подумать, а потом… Я хоть и дурак, но мне все равно страшно. И хотелось бы чуть больше защиты на случай, если снова окажусь там. А я окажусь обязательно! Что-то во мне такое интересное, хорошее не очень липнет, а вот всякое-разное…

Граф вздыхал, мялся, я видел по его сосредоточенному лицу, как пытается что-то придумать, брови поднимаются все выше, пока наконец, взлохмаченные и растрепанные, прилипли где-то в районе макушки, а глаза стали размером с блюдца.

– Невероятно, – прошептал он. – Я все равно никак не могу даже представить! А вы там были. И даже вино пьете.

Я сказал со злорадной гордостью:

– Еще налить?

Он покачал головой:

– Нет, спасибо, я еще неделю буду пьян одним таким рассказом. Ваша светлость, вы сами не понимаете, что сделали. И никто, думаю, не сможет объяснить, как получилось.

– Почему?

Он тяжело вздохнул, посмотрел на Вельву. Она осторожно поставила бокал на стол.

– Спасибо, ваша светлость. Очень необычное и вкусное вино. А насчет того мира… В него может попасть только такой же темный человек, как и те… или еще темнее. Вы понимаете? Вы должны быть таким же чудовищем! Однако я не чувствую в вас темного зверя.

Я хмыкнул:

– Ну, насчет темного… Все бываем… не идеальными.

Граф завозился в кресле, я все-таки создал ему еще вина, уже покрепче, и он хоть и отказывался, но ухватился за фужер, как утопающий за проплывающую мимо мачту.

Вельва сказала с жалостью:

– Вы так и не поняли, ваша светлость? Простите за такие слова, но я забываю про церемонии, когда волнуюсь. Вы – чудовище, если говорить честно и прямо как у вас, мужчин, вроде бы принято. Вы попали туда как чудовище, и только как чудовище. Другого пути в тот Темный Мир нет. Да вы и сами видели, там оказались один, а ваш друг граф остался здесь.

Граф сказал с достоинством:

– Я был бы рад обнажить клинок рядом с его светлостью.

– Но вы здесь, – сказала Вельва. – И туда никогда не попадете.

Он зябко передернул плечами.

– И слава Богу! Но хотелось бы, чтобы и сэр Ричард туда не попадал больше.

Она задумчиво посмотрела на него, на меня.

– Если вы попали в Темный Мир, – проговорила она медленно, – вы не только доказали, что темный, но и должны были там все принять, как свое родное. Однако же…

– Может быть, – спросил я задумчиво, – я просто неуживчивый?

Она переспросила:

– А вы уживчивый?

– Да как сказать…

– Так и скажите!

– С одним уживаюсь, – ответил я. – С другими притерпливаюсь. Но там оказались все такие гады, что ни ужиться, ни столерантниться…. Граф, проследите лично, чтобы эту голову выделали, как следует, и над камином… Нет, там попортится. Лучше у входа в главный зал! Чтоб все видели.

Он не слушал, отпил вина и рассматривал меня поверх края с великим изумлением.

– Сэр Ричард, – проговорил он свистящим шепотом, – что-то в вас не совсем так.

– Ну-ну, дальше?

– Вельва говорит, – сказал он, – вы чудовище, но и… не чудовище. Я тоже вижу, что вы даже очень не чудовище. Хотя, конечно, если хорошо присмотреться… но зачем? Ни к кому не стоит присматриваться слишком уж, вы понимаете? Иначе друзей не останется.

Я буркнул:

– Спасибо на добром слове.

– Пожалуйста, – ответил он с готовностью, – да это я так, не подумавши! Я хотел сказать, что чудовище вряд ли угостило бы меня таким прекраснейшим вином! Скорее, само бы мною угостилось. Может быть, даже Вельвой, хотя она и костлявее…Но все-таки… как?

Я хмыкнул.

– Хотите назвать меня святым человеком и не решаетесь из природной скромности? Не скромничайте, сэр Генрих, такую правду можете говорить прямо в мои честные бесстыжие глаза. И сколько угодно. Во мне темная сторона и светлая, как у всех нас. Господь вдохнул часть своей души в Адама, но Ева зачала от змея, вот у нас теперь эта двойственность света и тьмы. Человек хуже зверя, когда он зверь, но может быть и чище ангела… ну, это во мне говорит дьявольское самомнение. Но что хуже зверя, это точно.

Он все еще не мог оторвать от меня взгляда изумленных глаз.

– Но почему никто… кроме вас… не смог даже увидеть тот мир? Вельва, ты что думаешь?

Она поклонилась, не поднимаясь из кресла.

– Спасибо, что интересуетесь и моим мнением, благородный граф.

– Говори, – сказал я нетерпеливо, – не жди разрешения. Это вроде военного совета в самом узком кругу. Мы тут без церемоний, сама ж сказала. Насчет аристократов в нашем кругу забудь. Они выводят свои привилегии от первого в роду, единственного, который не был аристократом. Не смешно, если подумать?..

Она улыбнулась, в моей интерпретации в самом деле нелепо, сказала мягко:

– Другие не видят, потому… как мне кажется… что у них недостаточно тьмы в душах. Это и хорошо… Потому что, попади в тот мир, смогли бы там сражаться, не имея достаточно света?

Она осеклась, а граф произнес угрюмо:

– Ваша светлость, примите мои соболезнования.

Я изумился:

– С чем?

– Что вы такой… Что у вас такая жизнь.

Я отмахнулся:

– А, вот вы о чем! Знаете, даже в аду, если обживешься, то уже ничего. Тьмы во мне, вы правы, хватит солнце погасить, но и света, выходит, не меньше… Иногда кажется, мог бы устроить весну на Плутоне. Или растопить льды Нептуна. Но, конечно, свет в каждом из нас глыбоко унутри, а вот говно… простите, тьма наверху. Да мы ее и не особенно прячем. По молодости да дурости даже гордимся, что можем насрать в приличном месте.

Лицо его стало жалким от старания понять, что же такое изрекает умное сюзерен, а я спохватился, не в своем же срединном, это там срать всюду – норма, да еще и разбрасывать в стороны полными горстями, а здесь все стараются быть как можно чище и благороднее. Возрождение «античных ценностей» еще не наступило.

– Свет нужно раздувать, – сказал я наставительно, – культивировать, оберегать, делиться с другими, а говно из нас лезет само. Ладно, сэр Генрих, а как насчет обеда?

Он дернулся, слишком быстрый переход от экскрементов к накрытому столу, взглянул с укором.

Вельва торопливо поднялась, поклонилась.

– С вашего позволения, ваша светлость…

– Сиди, – велел я.

– Но…

– Мы на поле битвы, – сказал я сурово, – а там и король сидит у костра рядом с простыми ратниками. Граф, вы тоже не дергайтесь. Я надеюсь, разделите с нами трапезу?

Он прижал руку к сердцу и поклонился.

– Сочту за великую честь, ваша светлость.

Появились двое слуг, на лицах страстное желание моментально выполнить все желания такого хозяина, который по ночам ходит неизвестно где и возвращается в посеченных доспехах и с такими ужасными трофеями.

Граф сказал значительно:

– Обед для его светлости!

– Пока завтрак, – поправил я. – На троих. А до обеда надо что-нибудь еще.

– Съесть? – спросил граф.

– Придумать, – отрезал я.

Глава 5

Придумать не удалось ни до, ни после обеда. Измучившись непривычной работой, мыслить – не совсем рыцарское дело, я вышел во двор, челядь тут же испуганно разбежалась.

Высоко в небе пролетели три птицы, похожие на больших журавлей. Одна снизилась и, грациозно переваливаясь с крыла на крыло, прошла надо мной не слишком низко, я мог бы достать стрелой, однако замер, прислушиваясь к странно сладостному чувству, будто увидел райскую птицу, что вот-вот перенесет меня в сказочно прекрасный мир, где вообще не бывает тьмы и даже непогоды.

Птицы ушли в облака, я долго смотрел, даже когда их крохотные тела нырнули в оранжевое, словно жерло горящей печи, облако.

Марсель подошел осторожно, лицо встревоженно-виноватое.

– Ваша светлость…

– Говори, – сказал я нетерпеливо.

– Ваши доспехи… – произнес он, – увы, исправить не удалось. Очень уж вы там повеселились.

Я отмахнулся:

– Ладно-ладно, у меня простые. Подбери что-нибудь по моему росту. У герцога неплохой арсенал, я уже оценил.

Он с явным облегчением поклонился.

– Счастлив это услышать, ваша светлость. Я подберу самые лучшие. Ваши размеры я знаю.

Я хлопнул его по плечу.

– Хорошо. Действуй. А я пока пройдусь, Марсель.

Он спросил в спину:

– Ваша светлость, какие будут приказания?

– Бдить и защищать, – ответил я. – Марсель, я пока осматриваюсь. Стараюсь понять, что здесь и как творится. Как только соображу, появятся простые и ясные до глупости приказы.

Он деликатно промолчал, а я пошел медленно в головное здание, которое привычно называю донжоном по аналогии с привычным замком первого уровня.

Граф Гатер был прав, Альтенбаумбург строился на вырост, однако население крепости так и не заполнило пустоты, как взрослеющий моллюск слишком просторную сперва для него раковину.

Я обходил помещения внутри и снаружи, Бобик сначала следовал за мной, но ничего не происходило, и он, заскучав, помахал мне хвостом и отпросился малость погулять.

– Беги, жрун, – ответил я, – счастливое ты существо.

Он виновато улыбнулся, еще раз махнул хвостом и умчался. От массивных стен веет холодом, хотя солнце в зените, воздух накален так, что обжигает горло.

Высоко в небе пролетели снова крупные птицы, я вскинул голову, но в этот момент в массивных глыбах стены что-то колыхнулось, как мне показалось, словно это не гранит, а серый туман, а тело мое пронзил острый холод.

Молодая женщина выступила из стены медленно, но совсем не призрачно, камни странно раздвинулись, словно не тяжелые глыбы, а заросли высокой травы, а когда она оказалась в зале, с тяжелым грохотом вернулись на место.

Холод охватил меня острее, но я заставил себя улыбнуться и сказал как можно спокойнее:

– Почему зло приходит обычно в виде красивых женщин?.. Вы что, исповедуете христианство классического типа?

Красавица обольстительно улыбнулась:

– Хочешь меня?

– Хочу, – ответил я, она медленно пошла ко мне, раскачивая бедрами и призывно глядя в глаза, но я воскликнул торопливо: – Погоди-погоди!.. Мы не животные и не демократы, чтобы вот так сразу. Мы не можем без прелюдий, ухаживания, комплиментов, знаков внимания…

Она подошла ближе, на лице улыбка, в глазах смех.

– Зачем тебе все это? Ты же хочешь меня? Хочешь, вижу. Так бери!

– Нет, – сказал я тверже. – Бесплатная любовь обходится дороже. Ты очень красивая, просто бесподобная, я не могу обидеть тебя, обращаясь как с простой крестьянкой.

– Крестьянкой?

– Да, – подтвердил я. – Кто из людей сможет устоять против твоей красоты и очарования? Да я сам плюну такому в глаза, хотя это вообще-то свинство – плевать людям в глаза, но я даже на это готов, потому что нет краше тебя на всем белом свете. Думаю, что нет и на всем темном, а также сером, желтом, красном, зеленом, лиловом, киноварном, сиенновом, умброжженом…

Она слушала внимательно, наконец расслабилась, глаза заблестели довольством, а пухлые губы раскрылись в радостном удивлении. Я продолжал говорить, убалтывать умеют даже местные, но за мной опыт веков, и она развесила уши, я говорил о ее восхитительной коже, о длинных загнутых ресницах, на которые можно положить по толстой гусенице, и не свалятся, о дивном разрезе глаз, все лани передохнут от зависти, о высоких аристократических скулах, такие могут быть только у королевы всего света, а про губы я смог наворотить столько всего, что она расчувствовалась и размякла до предела, в этот момент можно не только зарезать, но и раздеть до нитки, не заметила бы, глядя на меня завороженно и слушая, как она, оказывается, хороша…

Холод за это время выветрился, вроде бы опасность отступила, напротив, уже кое-где во мне весьма горячо. Я продолжал смотреть на нее с восторгом, это никогда не вредит, и когда наконец закрыл рот, все еще смотрел, тем более что в самом деле есть на что.

Она выдохнула нежным голосом:

– И ты… зная… как я хороша… все же отказываешься от меня?

Я ощутил, что попался, пробормотал неуклюже:

– Понимаешь… мы же мужчины… у нас на уме в первую очередь разбой и драки. Я должен догнать одного, вбить в землю по ноздри, а на обратном пути, если еще не будешь занята…

Она воскликнула с жаром:

– Я буду ждать тебя!

– Я загляну в твою норку, – пообещал я. – И мы… а, пошли они все, эти ритуалы! На обратном пути буду демократом. А это значит, как увидимся, так сразу! Без всяких целований ручек. Ну, ты меня поняла.

– О, я буду ждать с нетерпением, дорогой мой герой.

Она отступила на шаг, я зябко передернул плечами, когда она легко вдвинулась в камень. Точно, надо будет срочно привезти священника, пусть святой водой побрызгает. А то что-то моя паладинность не очень-то и защищает. Наверное, потому, что самцовость подспудно борется, так что нужна помощь со стороны.

Я неумело перекрестился, сколько раз уже делал, а все чувствую какую-то несуразность и фальшь. Не мое все эти внешние проявления благочестия и принадлежности именно к этому клану. Господь и так читает в наших сердцах и душах, ему даже бормотание святейших молитв ни к чему, и так видит, кто из чего состоит, кто брешет, как попова собака, а кто без всяких молитв идет праведно и честно. Ну, как я, к примеру.

Солнце в зените, но каменная масса крепости не успевает прогреваться то ли после холодных ночей, то ли под нею течет река из жидкого льда, но каменные стены ощутимо холодные. В такую жару это, конечно, здорово, но что-то в таком положении и весьма тревожное. Я понимаю, нечисть еще не везде истреблена в обитаемых землях, но когда в собственном замке – это слишком.

Вернувшись, я, раздраженный и встревоженный, опустился за стол и попытался сообразить, во что вляпался на этот раз, как быть и как выбраться, сохранив шкуру.

Кемпбелл вошел тихий и почтительный, торопливо поклонился.

– Ваша светлость…

Я некоторое время разбирал бумаги на столе, ничего не понимаю в этих счетах, налогах и недоимках, а должен бы, положение обязывает, Кемпбелл стоит с покорно склоненной головой. Понимает, герцог занят. Может быть, даже догадывается, что новый хозяин выдерживает нарочито, приучает не лезть нахрапом.

Наконец я поднял голову, взгляд усталый и затуманенный, так надо, взглянул на него, словно впервые увидел.

– Что случилось?

– Вашей высокой аудиенции просит леди Эмили Дикинсон, – сообщил он с неподвижным лицом.

– Это кто? Ах да… Ты ее хорошо устроил?

– Да, – ответил он с достоинством. – В ее распоряжении лучшие женские покои.

– Хорошо, – сказал я. – Надо бы, кстати, посмотреть, что у меня там за женские.

– Изволите сейчас, ваша светлость?

Я удивился:

– С какой стати? Это было риторическое пожелание. Где эта леди Эмили сейчас?

Он сообщил с непроницаемым видом:

– В приемной вашей светлости.

Я подумал, хотя над чем тут думать, сказал расслабленно важно:

– Хорошо, пригласи.

Он вышел, тихохонько прикрыв двери. Я ждал, мучительно размышляя, встать ли навстречу или же принять сидя, разница в положении достаточно велика, глава государства вообще имеет право подавать руку женщинам первым…

Дверь приоткрылась, я не сразу заметил, что женщина сменила платье, тогда была в ярко-голубом, сейчас – в огненно-красном, но все-таки такая мелочь не ускользнула от моего зоркого внимания, какой же я наблюдательный, молодец, волосы полуоткрыты, а ленты там такие, что дунь – развяжутся сами.

Она сделала только шаг, как меня уже подняло из-за стола, проклятая рыцарственность, я с несолидной поспешностью вышел навстречу и склонился в вежливом поклоне.

– Леди Эмили…

– Ваша светлость, – произнесла она низким грудным голосом, от которого что-то шевельнулось пониже сердца, и присела в поклоне.

Я посмотрел на ее глубокий вырез платья, с великим трудом задушил рвущееся из себя «Зовите меня просто Ричард» и сказал вельможно-почтительно:

– Леди Эмили, позвольте вас провести к креслу…

Она подала руку, вот уж инвалид, а я собака-поводырь, так мы прошествовали целых два шага к креслу, которое я придвинул для тех особых посетителей, которых не смогу спихнуть на Кемпбелла.

Я выждал, стоя, как баран, со склоненной головой, пока она усаживается, взбивая платья и устраивая их так, словно это все ее необъятная задница, затем еще раз поклонился со всей учтивостью хозяина и вернулся к своему месту.

Увы, через стол разговаривать с красивой женщиной как-то даже не знаю, но что-то против, я вытащил кресло и поставил его рядом со столом сбоку, чтобы я оставался все-таки герцогом на работе и в то же время как бы создал некую доверительность.

– Леди Эмили…

– Ваша светлость, – сказала она мягким женственным голосом, – прежде всего позвольте поблагодарить за теплый прием.

Я отмахнулся:

– Да ладно, все стандарт. Не я его придумал. Но я рад, что неудобств не испытываете.

– Напротив, – воскликнула она пылко, – у вас все так чудесно! Просто великолепно!

Я ощутил, что сворачиваем на опасную тропку, а там такая дорожка, что и рад бы попятиться, да нечто не позволит, как неважному танцору, а оправдание всегда найдем: хорошее воспитание, манеры, то да се, так что улыбнулся доверительно и спросил в лоб:

– У вас, как я понял, какие-то сложности?

Она покачала головой, взгляд не покидает моего лица, выглядит мило, очень женственно, явно следит за собой, только взгляд не только женский, в нем чувствуется еще сила и проницательность, а это, понятно, совсем не то, что мужчины ищут у особей противоположного пола и считают милой женственностью.

– Спасибо, ваша светлость, – проговорила она, – я прибыла как раз потому, что в моих землях все хорошо.

Она все еще призывно улыбалась, несмотря на мой прямой вопрос, еще можно задержаться на уровне легкой светской беседы с ее шуточками, намеками, хи-хи, ах не надо, что вы делаете, но я велел себе держаться – когда же выработаю в себе надлежащую стойкость; поднял брови, изображая удивление.

– Леди Эмили! Просто не могу поверить, что вы оставили свои цветущие земли, чтобы полюбоваться на нового герцога!

Она легонько улыбнулась, узел на ленте в ее волосах на глазах заметно ослабевает, как они это делают, не представляю, волосы вот-вот хлынут по плечам, а женщина с распущенными волосами все равно что голая…

– Ваша светлость, – произнесла она с милым женским лукавством, – заслуживает того, чтобы со всего королевства съезжались посмотреть на героя, сделавшего невозможное! А вы это сделали. Но вы правы, я приехала по делу.

Я с облегчением перевел дыхание, стараясь проделать это понезаметнее.

– Слушаю вас, леди.

Она прямо посмотрела мне в глаза и произнесла с надеждой и отчаянием:

– Ваша светлость, мой муж умер, однако я успешно управляюсь с нашими владениями и все налоги вношу исправно. Умоляю вас оставить все так, как есть!..

Ее лицо раскраснелось, в глазах влажно блеснули слезы. Лента на волосах уже едва-едва сдерживает тяжелую копну. Я старался отогнать этот образ, но все равно представил, как они освобожденно хлынут по плечам, упадут на спину и грудь… ага, на голые плечи и грудь, потому что женщина распускает волосы только в постели. Внутри меня разливается уже не тепло, а настоящий жар, и я понял, что сам по своей воле охотно поддаюсь простейшему манипулированию.

– Все, – повторил я задумчиво, будто есть над чем думать, – как есть… Простите, что забегаю вперед, но вы имеете в виду, видимо, совсем не административное или территориальное местоположение ваших земель…

Она торопливо кивнула, запруда в глазах переполняется слезами, вот-вот хлынут по щекам. Самый удобный момент, чтобы прижать ее к своей груди и утешать, поглаживая по голове, как ребенка. Мы ко всем женщинам предпочитаем относиться, как к детям, это нас возвышает, а плечи делает шире.

– Ах, ваша светлость!..

Я ответил с сочувствием:

– Это что-то личное?

Она кивнула, от этого движения слезы освобожденно побежали по щекам, прозрачные, чистейшие, как сверкающие жемчужины, и наверняка даже чуточку сладкие, вон она вся какая. Это не наши мужские слезы, что могут прожечь камень, если упадут на пол.

– Ваша светлость, сжальтесь!

Я удержал себя в кресле, как дурного кобеля за ошейник, сиди, скотина, пора научиться смирять свои животные порывы, и не маскируй их под сострадание к женщине, сам знаешь, что начни утешать, и через две минуты окажешься с нею в постели. А потом хрен расплатишься.

– Леди Эмили, – сказал я с великим сочувствием, – позвольте догадаться… Если я скажу что-то не так, немедленно поправьте, хорошо? Невзирая на то, что я ваш сюзерен…

Она торопливо кивнула, даже слабо улыбнулась, да-да, конечно, поправлю, а там посмотрим, какой ты сюзерен и кто вообще из нас сюзерен.

– Вы хотите сказать, – продолжил я, – но из врожденной женской деликатности не решаетесь выговорить вслух… просьбу не выдавать вас замуж? Простите, что сразу беру быка за… рога.

Она кивнула и всхлипнула.

– Ах, ваша светлость! Вы сама деликатность и чуткость!

– Да-да, – согласился я, – кое-что чую, а как же. Не чуял бы, меня бы и куры загребли. Вы видели, как куры гребут? То-то.

– Ваша светлость, – воскликнула она, – это и есть моя просьба!

Я уточнил с тяжеловесностью тупого слона, но это нужно, чтобы потом не было никаких иных толкований:

– То есть вы замуж не хотите?

Она помотала головой:

– Нет!

Я сказал с сочувствием:

– С моей стороны было бы нечестно поступить так, леди Эмили, как вы подумали и предположили даже. Вы правы, если бы вы запустили хозяйство, люди бы у вас голодали, устраивали бунты, нападали на соседей, я был бы вынужден выдать вас замуж за одного из тех, кто железной рукой навел бы там порядок и обеспечил поступление доходов в казну.

Она вскинула голову, всматриваясь в меня с недоверием и надеждой.

– Значит, вы не планируете отбирать мои владения?

– Ни в коем случае, – заверил я. – Коней на переправе не меняют. Лучшее – враг хорошего. Если все идет хорошо, нужно быть дураком, чтобы менять что-то. Я похож на дурака?

Она сказала слишком быстро:

– Нет-нет, ваша светлость!

– Значит, похож, – определил я. – Но все равно замуж вас не отдам. Вдруг ваш муж окажется хозяйственником ни к черту? Он же все равно захочет всем управлять, мы это весьма любим! Так что ваши опасения напрасны.

Она прошептала с мольбой в глазах:

– Это… правда?

– Абсолютная, – заверил я. – Леди Эмили, вы правы, мир пока несправедлив к женщинам. Но и вы должны признать, почти все они – набитые дуры. За редким исключением, как вот вы. Это не комплимент, это констатация факта. Вы не только красивая и весьма эффектная женщина, но и весьма умная, уж простите за применение такого непривычного слова к женщине, что кого-то может даже оскорбить. Но из-за дур дорога перекрыта и для вас, умных. Надеюсь, леди Эмили, у нас будет еще более подходящий повод повидаться. Я в самом деле, если честно, хочу развязать вот ту ленточку на вашем платье, но сейчас, как вы понимаете, это было бы нечестно как с моей стороны, так и с вашей. Похоже на взятку, которую вы суете мне, а я похабно принимаю.