Текст книги "Ричард Длинные Руки — принц короны"

Автор книги: Гай Юлий Орловский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Глава 4

За обедом все так же чинно, Аскланделла восседает в кресле с высокой спинкой, как на троне во время приема послов, царственная и величественная, но блюдо перед нею пустеет так же быстро, как и у меня, хотя я жру в три горла, а она как бы только присутствует, как это только и получается у этих императорских дочек, вот уж муштру прошли…

Альбрехт, озирая обильный стол, заметил с удовлетворением:

– После такого обеда я буду чувствовать себя орлом.

– А не тяжело будет летать? – проворчал Клемент.

– Зачем летать? – удивился Альбрехт. – А вот клевать носом…

Сулливан гулко хохотнул.

– Счастье – это друзья, хороший обед и хорошая женщина. Или дурная – смотря по тому, сколько счастья можете себе позволить.

Принц Сандорин зыркнул на Аскланделлу и пробормотал учтиво:

– Мы счастливы, у нас все это есть. Я имею в виду, все хорошее и самое лучшее.

Аскланделла произнесла с холодком:

– Между рыцарем и дикарем огромная разница, но заметить ее можно разве что за обедом.

– После хорошего обеда, – заметил епископ Геллерий примирительно, – всякому простишь, даже родному брату.

Я время от времени поглядывал не только на Аскланделлу, лорды мои веселятся так, словно битва за город закончилась час назад и все еще не остыли от победной схватки.

Альбрехт снова дотянулся до большого кувшина и со сладострастным видом налил себе полную чашу.

Я сказал предостерегающе:

– Дорогой граф, не налегайте на вино! Вам предстоит сегодня работать, как никогда раньше!

Клемент сказал с сочувствием:

– Тем более что ему теперь хватает одной чаши, чтобы напиться до безобразия. Не то одиннадцатой, не то двенадцатой… А что ему такое предстоит?

– Устанавливать связи с городами, – сказал я. – Хотя этим занимается Рэджил Роденберри, но не стоит все поручать местным, а то наместничают!.. А графу Альбрехту надлежит усилить и углубить отношения с вильдграфом Зальм-Грумбахом и другими, что всегда были в оппозиции к королю Леопольду и не посылали свои дружины в его армию.

Альбрехт возразил:

– Их позиция не значит, что стали дружественны к нам! Напротив, теперь больше поддерживают короля.

– Больше всего поддерживают себя, – уточнил я. – Из этого и надо плясать.

Аскланделла вроде бы и не слушала чисто мужской разговор, но сказала величественно в пространство над столом:

– Вообще-то вам надлежит отправить своих послов в соседние королевства. С объяснением позиции, как-то ее обосновать, хотя это и трудно…

Я посмотрел на нее со злым интересом.

– Правда? Даже надлежит? Прынцесса… то бишь, ваше импэраторское высочество!.. Я пока что не ваш муж, чтобы выслушивать от вас, как мне править, кого править и какой ногой сморкаться.

Она спросила надменно:

– А при чем здесь муж?

– Не сомневаюсь, – отрезал я, – что мужем будете помыкать, как ручным хомячком. А еще мои земли… эти теперь тоже мои, пока что не входят в империю вашего батюшки, вы не знали?

Она произнесла хрустальным голосом:

– К счастью… для нас.

Я договорил зло:

– Так что свои указания…

Она поморщилась.

– Это были не указания.

– А что?

– Совет, – отрезала она. – Более просвещенного и разумного человека. Но вы, конечно, делайте как знаете. Дикарям… закон не писан.

Больше она не промолвила ни слова, а когда я, чувствуя свою вину, втихую создал ей на десерт мороженое, и бровью не повела. Я даже дыхание задержал, кто знает, как поступит женщина, они все существа с другой планеты, однако Аскланделла ела так же спокойно, как заяц справляется с морковкой, а после того, как отодвинула пустое блюдце, произнесла хрустальным голосом:

– Дорогой Сандорин, вы проводите меня в каминную?

Принц вскочил, легкий и подвижный, галантно подставил руку, все время двигаясь красиво и грациозно, словно в танце. Аскланделла прикоснулась к ней, и так они вышли из-за стола.

Альбрехт тоже провожал их взглядом, а когда они исчезли за дверью, наклонился ко мне и сказал с усмешечкой:

– А ведь она права.

– Знаю, – прошипел я, – это и злит! Ишь, поймала меня на мелочной оговорке.

– Так то была оговорка?

Я посмотрел на него свысока, как верблюд на ослика.

– А что, вы в самом деле полагали, что я не планирую как-то наладить отношения с соседями?..

Он бросил взгляд на лордов, но те сделали вид, что усердно делят большой пирог, словно захваченную богатую провинцию, и ничего не слышат.

– Да кто знает ваши замыслы, – пробормотал он. – Вдруг да обуяла гордыня?

– Не обуяла, – отрезал я. – Не забывайте, мы в Генгаузгузе всего неделю или чуть больше. Горожане еще не опомнились от нашего вторжения, а должны вообще свыкнуться, смириться, поверить, что мы здесь надолго.

– Свыкнутся, – сказал он уверенно. – Уже начинают!

– А дипломатические ноты, – добавил я, – составим и отправим в соседние королевства с объяснением, что мы всего лишь давали законный и оправданный отпор вероломному нападению на свои мирные землепашные земли и, увлекшись погоней, ворвались добивать зверя в его логове. Пусть и через несколько королевств, почему-то оказавшихся на пути.

– Неплохо сформулировано, – сказал он с похвалой. – Верю, уже обдумывали текст. Но, умоляю, не медлите! Обычно больше верят тому, кто первым сообщил свою версию случившегося.

Я бросил нож на блюдо и поднялся.

– Ладно, пора работать! А вам, кстати, такое слово знакомо?

Он торопливо допил вино из своего кубка и бросился за мной вдогонку.

Я прошел через зал в сопровождении лордов; придворные склоняются в поклонах, чем дальше от двери и чем ближе к помосту с троном, тем знатнее гости, а последним стоит барон Бланкенберг с двумя помощниками, посол королевства Эстия.

Я спросил на ходу резко:

– Посол?

Он поклонился.

– Ваше высочество?

Я поинтересовался тем же неприятным голосом:

– Что вы хотели, но забыли сказать насчет армии вашего короля, что готовится перейти границу Сакранта и занять его северные провинции?..

Он охнул, поспешил следом, догнал почти бегом и пошел сбоку, искательно заглядывая в мое грозное лицо.

– Что?.. Это клевета! Такого просто быть не может!..

– Может быть, – поинтересовался я на ходу, – король вам не доверяет?

– Ваше высочество!

– Тогда что?

Он сказал быстро:

– Это не королевские войска, точно!.. Там земли курфюрста Хардегта, у него армия побольше королевской. Это он может попытаться отхватить ту богатую провинцию.

Альбрехт догнал меня и пошел с другой стороны, прислушиваясь, сказал быстро:

– А потом можно и своего короля потеснить с трона, верно?

Посол взглянул на него с благодарностью.

– Во всяком случае, – ответил он, – усилится настолько, что Его Величество король Бич-Охзенштайн не сможет призвать его к ответу. Так что, если вторгнетесь в земли курфюста, Его Величество отнесется к этому с пониманием… при условии, конечно, что затем вернете свои войска в Эстию.

– Подумаем, – ответил я коротко.

Посол остановился, уловив по тону, что с этим вопросом пока закончено, а мы быстро прошли через зал приемов, народу прибавилось, все одеты пышно и богато, уже убедились, что захватчики даже не пытаются заняться мелочным грабежом.

– Кто они? – спросил я вполголоса.

Альбрехт ответил тихо:

– Пока мелкая рыбешка. Присматриваются, прислушиваются, принюхиваются. Потом, если король или Мунтвиг вернутся, могут сказать, что просто собирали сведения в лагере противника.

– Уже что-то, – ответил я. – Не отталкивайте их. Мы сумеем выставить свои преимущества и спрятать недостатки.

Он спросил с пафосом:

– А они есть?

– Что вы, граф, – изумился я. – Кто вам такое сказал?

Дворец короля Леопольда, как я понял, Мунтвиг использовал как одну из своих резиденций, это видно по тому, что здесь почти в каждом зале по трону.

Самыми роскошными, естественно, пользовался сам Мунтвиг, а в большом зале для торжественных приемов трон вовсе золотой, во всяком случае, впечатление, что целиком из золота, хотя это вряд ли, однако кто знает, случается всякое. Треугольная, как у всех тронных кресел в этом королевстве, спинка с множеством завитушек, стилизованных изображений лилий заставляет поднимать взгляд к сводам, чересчур высоким для зданий севера, где тепло нерационально уводить ввысь.

Подлокотники разнесены достаточно широко, я сижу с разведенными в стороны руками, сами подлокотники весьма своеобразные, поддерживают только сами локти, а запястья свисают свободно.

С другой стороны, это мудро, могу движением пальцев отдавать молчаливые приказы, порой достаточно сложные.

Я сидел, откинувшись на спинку, взирая на зал холодно и непроницаемо, а местные лорды подходили, кланялись, называли свои имена, излагали свои просьбы или претензии, впрочем, очень умеренные, присматривались ко мне, как и к ним, словом, начиналась постепенная и неизбежная притирка между новой властью и местным населением.

Для народа, чтобы расположить его на свою сторону, прямо на городскую площадь по распоряжению Альбрехта выкатили дюжину бочек вина, поставили столы.

С мясом и того проще: целиком жарили не только баранов, но и быков, так что мяса вдоволь, пейте и радуйтесь жизни, и не слишком задумывайтесь, как зовут того, кто вами правит, все равно кто-то да найдется…

Я понаблюдал с высокой башни дворца, с верхней площадки можно окинуть взглядом весь город. Тоскливо чувствовать себя запертым снегами на несколько месяцев, не выношу насилия, какой же я царь природы, если природа вот так нагло смеется прямо в лицо…

Когда я сбежал вниз и велел подать коня, конюх спросил быстро:

– Созвать свиту?

Я стиснул челюсти – и этот обо мне или моем престиже заботится, – но ответил пространно, чтобы в другой раз не объяснять:

– Я никуда не еду. Просто лошадям нельзя застаиваться. Проскачу перед городскими воротами взад-вперед, и все.

Он спросил практично:

– С той стороны ворот или с этой?

Я сказал с досадой:

– Слушай, ты ж не конюх?

– Нет, – признался он и широко ухмыльнулся. – Я из отряда сотника Лейнингена.

– Который третья правая рука сэра Норберта?

Его ухмылка стала еще шире.

– Если не четвертая левая.

Я покачал головой: служба безопасности на высоте, Норберт и Альбрехт совместными усилиями постоянно держат меня под колпаком, ибо паду я – падут и они.

Арбогастр выбежал навстречу, привычно волоча двух конюхов, радостно фыркнул, заржал, красиво мотнул мощной густой гривой.

Я поднялся в седло, конюх передал мне повод.

– Я недолго, – предупредил я еще раз. – Скоро вернусь.

За городом морозный воздух кажется резким и особенно чистым, солнце висит над краем земли огненным шаром и не желает подниматься в зенит, так и пройдет там в сторонке, чтобы скрыться за краем земли.

Заснеженный мир строг и чист, все краски удивительно нежные, над далекими белыми крышами ближайшего села медленно поднимаются клубы дыма и очень неспешно рассеиваются в далекой синеве.

Деревья в серебре инея, под копытами хрустит наезженная дорога, мимо замелькали чащи, за которыми прячутся буреломы, а там все загадочное и таинственное, у леса своя жизнь, недоступная человеку.

Надышавшись морозной свежестью, я собирался повернуть назад, но вдали красиво и мощно поднялся на трех холмах большой город, хотя, конечно, не такой огромный, как Генгаузгуз, но все верно: Сакрант заселен густо, здесь огромные просторы, где практически нет огнедышащих разломов или бесконечных гор, а те, что есть, умело защищают эти земли от свирепых северных ветров.

Глава 5

Ворота распахнуты, по наезженной колее иногда показываются нагруженные сани, стражники попрятались от холода в караульное помещение в привратной башне.

Мы подъехали шагом, Бобик порывался проскочить в город, но я поцыкивал, и он смиренно плелся рядом с арбогастром, всем видом показывая, что смертельно обижен моим недоверием, будто ему только кухни и бывают интересны, а также куры, гуси и прочие индюшки…

В окнах привратной мелькнуло лицо, потом сразу два, после паузы вышел один в тяжелой шубе из грубой невыделанной кожи, пугливо всмотрелся в меня.

– Ваша милость?

– Мое высочество, – надменно поправил я. – Своего верховного лорда пора узнавать издали!.. А я теперь и ваш лорд. Как город?

Он вскрикнул поспешно:

– Все спокойно, ваше высочество!.. Все мирно, лорд Ричард!

– Хорошо, – сказал я. – Ворота всегда настежь?

Он выпалил еще быстрее:

– Всегда-всегда! Как и было вами велено!

– На ночь закрывайте, – сказал я милостиво. – Дабы чужие разбойники не приходили… э-э… разбойничать. У вас своих хватает.

Из привратной, увидев, что я не зарубил стражника, вышел еще один, с виду старший по работе, поклонился.

– Ваше высочество…

Первый сказал льстиво:

– Мы своих повывели!

– Что ж вы так, – сказал я с укором. – Теперь чужие придут… Ладно, бдите.

Бобик, уловив разрешение, стрелой сорвался с места, только твердый снег взлетел из-под лап слежавшимися кусками, арбогастр пошел за ним медленнее, но все равно так, что стражники только и успели повернуть головы, как мы исчезли в кривых улочках.

Вообще-то рискованно вот так в чужой город; с другой стороны, здесь знают, что если меня убить, то разъяренные завоеватели уничтожат весь город, вырежут всех, а камни разбросают.

Странно, из-под копыт полетели искры, я в изумлении покрутил головой – не часто встретишь город, где даже площадь вымощена булыжником, а здесь прямо от городских врат, все улицы и переулки отвечают звонким перестуком колес, подков и щегольских сапожек, снег убран, вычищен до камня на дорогах.

– Смотри, – сказал я арбогастру, – и дивись. Не всегда север такой уж дикий…

После путаницы узких улочек выехали на площадь, а дальше, на невысоком холме то ли дворец, то ли замок, но впятеро больше любого замка, укреплен неважно, однако почти все входы перекрыты толстыми железными решетками.

Замок смотрит на город с высоты холма несколько покровительственно, на стенах и башнях огромные гербы местного лорда, а у ворот прохаживаются взад-вперед с копьями в руках богато одетые воины.

Бобик понесся было к ним, я прикрикнул, он остановился и сделал характерную стойку, словно охотничий пес на затаившуюся в густых камышах утку.

Стражники побледнели, даже я видел отчетливо, застыли на местах, страшась пошевелиться. Затем один, самый отважный, решился повернуться спиной и опрометью бросился вовнутрь.

Я продолжал с интересом рассматривать замок. Всегда любопытно, какие огромные города вырастают вокруг таких замков, начинаясь с простых мастерских, обслуживающих лорда и его слуг со стражей, и через каких-то сотню лет уже кажется, что город был всегда, а замок выстроил потом какой-то лорд для себя и своей семьи…

Ворота распахнулись, я насторожился, а Зайчик, чувствуя меня почти так, как и себя, отступил на шаг, только Бобик остался, разве что опустил толстый зад на заснеженные камни и высунул язык.

Вышли люди в монашеских одеждах, двумя рядами, лица скрыты капюшонами, а кисти сложенных на груди рук прячутся в длинных и широких рукавах.

Остановившись так же в два ряда, они согнулись чуть в поясе, но головы склонили так, что не видно даже подбородков; страшноватое чувство, словно бы и не человеческие лица под этими капюшонами, да и фигуры какие-то не такие.

Я ждал, наконец один все же откинул капюшон, я увидел крупное и сильно обвисшее лицо, длинный нос якорем, глаза ввалившиеся и с коричневыми подпалинами под ними.

– Ваше высочество, – произнес он, – этот замок, как и весь город, в вашей полной и безраздельной власти.

Я кивнул.

– Христос сказал: Богу богове, а кесарю кесареве, а я здесь хоть и под Богом, как и все мы, но по властным полномочиям, которым меня удостоил народ в моем лице, ближе к кесарю. Чей это замок?

Он произнес с поклоном:

– Он принадлежал лорду Герцу, однако тот, когда был сражен смертельной болезнью от жестоких ран, полученных в бою, разрешил перевести сюда часть монастыря Святого Иоганна Гедерна.

– А сам хозяин?

– Скончался, – ответил он и перекрестился. – А мы пользуемся его милостью. Если изволите, мы позовем хозяйку, она подтвердит…

Я ощутил позыв увидеть хозяйку, вдруг да молодая и красивая, мужья так часто гибнут в войнах, что так удобно для выживших, но наступил себе на горло и сказал кротко:

– Нет, вашего слова достаточно.

– Изволите войти в замок? – спросил он. – Я настоятель Питер Фирне, покажу ту часть, которую мы занимаем.

Я поколебался и возвращаться еще не хочется, но с монахами общаться совсем уж неинтересно.

– Благодарю, – ответил я, – в другой раз.

Он сказал с печалью в голосе:

– Торопитесь в бой? Рука жаждет ухватить меч? И проливать кровь?

– Святой отец, – сказал я с досадой, – в какой-то момент наступает минута, когда люди перестают сражаться и разрывать друг друга на части. Даже соглашаются любить друг друга такими, каковы они есть. Это когда попадают в Царство Небесное! Но не раньше.

К отцу Питеру приблизился второй в монашеской одежде, медленно опустил капюшон на плечи, открывая худое изнуренное лицо.

– Старший монах Джон Вуд, – произнес он. – Мы наслышаны, что вы весьма настроены против апостольской церкви. Не потому ли это, что вы так молоды, у вас горячая кровь? Молодые и задиристые всегда в чем-то да обвиняют церковь.

Отец Питер небрежно повел дланью.

– Брат Джон, они не просто настроены, они создают свою секту. При этом, естественно, ссылаются на Евангелие.

Я промолчал, а брат Джон вздохнул и сказал брезгливо:

– Да, это знакомо. Создают свою секту, живут в бедности, любви к ближнему, а затем их охватывает гордыня и они начинают считать, что раз только они живут правильно, то они обязаны править миром.

Я начал чувствовать растущее раздражение, однако это монахи, все примут со смирением и покорностью, и сказал лишь сдержанно:

– И что? Пусть…

Он дернулся, посмотрел на меня в изумлении.

– Почему? Это же ересь!

– Учение Христа тоже было ересью, – напомнил я, – и только ересью. Он проповедовал среди иудеев и только для иудеев, все двенадцать его учеников-апостолов были иудеями!.. И так бы все и заглохло, но Павел, подхватив сказанное Христом в полемическом запале «нет ни эллина, ни иудея», дерзновенно сделал это основой нового вероучения, против которого ополчились как власть, так и официальная религия. Но он победил, и ересь перестала была ересью, теперь это основа нашего мира.

Он взглянул на меня остро и враждебно:

– К чему вы это, ваше высочество?

– Ереси, – сказал я, – это зерна, брошенные на камни и лишенные ухода. Если прорастают, то этим самым показывают свою силу. Дерево христианства выросло таким мощным, что уже, кажется, и нет ничего другого, такого же сильного, могучего и правильного. Но ереси не желают быть ветвями, что растут, по их разумению, неверно… они обращаются к корням! И так, черпая мудрость из первоистоков, они пытаются нащупать новый путь, более прямой и правильный… Подумайте над этим, братья!

Арбогастр поднялся на дыбы, красиво развернулся на задних, а затем полетел красивым ускоряющимся галопом.

Через ворота мы проскочили на такой скорости, что если бы собравшаяся с силами оппозиция и попыталась воспользоваться моментом, то мы бы просто снесли всех, как паутину, но в воротах, к счастью, пусто, даже встречные сани не пришлось опрокидывать, и через несколько мгновений город начал отдаляться и пропал за спиной.

Вообще-то я так привык перемещаться на арбогастре, что считаю это нормой, а в мечтах вообще вот так, как Бабетта или Дарси. Но перемещения, которыми те скромно щеголяют, по всей видимости, требуют огромных, просто диких ресурсов. Не случайно оно лишь в руках императоров, способных обеспечить мощностями. Да и то не прыгают туды-сюды по своей воле – удовольствие слишком дорогое, если это удовольствие.

Возможно, тот же источник у магов, которые пытались уничтожить меня в отместку за изъятие их головного чародея. Но так как попыток больше не повторялось, значит, либо каждая требует непомерных средств, усилий, магической мощи, либо опытных адептов. Либо то, другое и неучтенное третье разом.

Бобик мчится, как огромное чугунное ядро. Снег перед ним вздувается выпуклым щитом, а по бокам опадающие, сверкающие на солнце крылья, сзади же глубокая и широкая борозда. Арбогастр идет мощно и красиво, грива и хвост стелются по ветру.

Вдали показались стены Генгаузгуза. Бобик устремился было в сторону ворот, но подпрыгнул на бегу, так собаки стараются рассмотреть что-то далекое, оглянулся на меня с недоумением в честных собачьих глазах.

Со стороны восточной дороги заблистали искры, я присмотрелся, увидел целый отряд всадников в ярких цветных и очень праздничных одеждах.

– Бобик, – сказал я, – ждем. Что-то у меня недоброе предчувствие…

Он посмотрел на меня с сочувствием, опустил толстый зад в снег и приготовился ждать.

Отряд всадников продвигается навстречу неспешной экономной рысью, все в голубых одеждах дома королевства Вендовер, только всадница, чей конь на полкорпуса впереди, в алом платке, алой мантии. Даже конь под попоной невиданно алой масти.

Когда солнечный луч пал на шапочку на голове всадницы, там ярко заблистали изумруды и бриллианты в золотом обруче.

Я придержал арбогастра, тот явно хотел двинуться навстречу и показать другим коням, кто здесь альфа, а кто вовсе омега. Отряд приблизился, во главе принц Сандорин Винтонмаерский, единственный сын и наследник Его Величества короля Буркхарта Третьего, о чем не дают забыть сопровождающие его вендоверцы; короткие русые усики присыпаны инеем, как и коротко подрезанная бородка, глаза живые, смотрит с радостным оживлением.

Разумеется, с Аскланделлой бок о бок, оба румяные от легкого морозца, веселые, кони под ними часто переступают ногами и намекают, что хорошо бы сейчас пойти галопом.

За ними на седлах молодых вельмож туши двух убитых оленей, у одного рога просто великанские, такими украшают стены над дверьми или каминами.

Голоса свиты зазвучали веселые и чуточку хмельные:

– Ваше высочество!

– Ваше высочество…

– Ваше высочество?

Я посмотрел на Сандорина и покачал головой.

– Принц, как можно?.. Хрупкие вещи нужно заворачивать в мягкие тряпки и хранить дома.

Молодой и поджарый, я видел, как ему жаждется ответить так же быстро и живо, но ему с детства внушали, что он принц, должен всегда держаться важно и загадочно, и сейчас он лишь застенчиво улыбнулся и виновато развел руками, что и понятно, это Аскланделла изволила, а он лишь вынужденно сопровождает и охраняет, как удается.

Я перевел на нее тяжелый, надеюсь, взгляд своих государевых глаз.

– Ваше высочество, как на такие выходки посмотрит ваш венценосный отец?

Она взглянула на меня свысока с высоты своего дамского седла, хотя мое все равно выше.

– Вы на что-то намекаете, принц?

– Не роняете ли вы, – поинтересовался я, – хотя нет, вы такая, что не уроните, еще и за другими подберете, те не успеют и рты распахнуть пошире… Я имею в виду, не подвергаете ли себя некоторой как бы опасности?

Она надменно приподняла брови.

– Ваше высочество, если даже меня убьют, неужели такой пустяк вас беспокоит?

– Ничуть, – заверил я, – но так получилось, что за вас почему-то отвечаю я. Мир так глупо устроен, представляете? Мужчина всегда отвечает за женщину, что каким-то образом оказалась рядом, и тут уже неважно, в каких они отношениях и вообще знакомы ли.

Она произнесла с холодом:

– Боже мой, сколько оговорок… Такое впечатление, что вы чудовищно боитесь знакомства со мной. Да, принц, мы с вами незнакомы, я подтверждаю. Довольны?

– Увы, – сказал я сокрушенно, – все равно обязан вас оберегать по как бы долгу. Я вообще-то всех в моем войске оберегаю, даже захромавшую кобылу, незнакомую мне лично, лечу, так что не удивляйтесь моей доброте и милосердию!

– Ничуть не удивляюсь, – ответила она тем же голосом. – Я видела по дороге головешки костров, на которых жгли еретиков. У вас особый тип милосердия.

Я развел руками.

– Должен же я хоть малость помочь Мунтвигу в его богоугодном деле? Уверен, во владениях императора Вильгельма еретиков вообще не осталось.

Она оглядела меня свысока.

– Вы так стараетесь выведать хоть что-то о землях моего отца, что я начинаю думать…

– Начинаете думать? – ахнул я. – Ваше высочество, не делайте этого! Могут быть морщины на вашем безукоризненно чистом и гладком лобике.

– Начинаю думать, – договорила она, абсолютно не обращая внимания, что я там хрюкаю и членораздельно ли, – что у вас там нет шпионов.

– Бога ради, – воскликнул я шокированно, – какие шпионы? Я же весьма рыцарь!

– Вы в самом деле так мало знаете о его империи? – переспросила она. – Странно.

– Мало? – переспросил я. – Если честно, то совсем ничего.

Она посмотрела на меня в упор.

– Это опасное упущение.

– Это не упущение, – ответил я, чувствуя себя задетым. – Просто мы расширяемся… стремительно. Ваш жених зря затеял эту авантюру. В своем праведном и как бы справедливом гневе мы идем на север навстречу Мунтвигу быстрее, чем он шел на Юг. И, думаю, когда-то выйдем на границы империи Вильгельма, если не отыщем и разобьем поджигателя войны Мунтвига раньше.

Я говорил спокойно, стараясь смягчить слова и формулировки, но все равно даже сам чувствовал, что некоторые моменты прозвучали весьма зловеще.

Она тоже взглянула на меня в упор, и некоторое время мы ломали друг друга взглядами, но рыцарь всегда уступит женщине, если только речь идет не о женитьбе, и я опустил взор на усыпанный драгоценными камешками стальной налобник ее рослого коня, перевел на кожаную сбрую, тоже в мелких бриллиантах, рубинах и прочих драгоценных камешках. Даже роскошная попона щедро вышита золотом, хоть сейчас ее в раму и на стену, как произведение искусства.

– Что-то я не видел этой лошадки… Краденая?

За нее поспешно ответил Сандорин:

– Ваше высочество, умоляю!.. Как вы можете? Это ее высочеству подарили здесь, в Генгаузгузе.

– Кто посмел? – спросил я ледяным голосом. – И откуда такая роскошь… Из моей казны, что как бы государственная и вообще народное достояние королевства?

Она холодно промолчала, принцессы выше таких обвинений, а Сандорин сказал торопливо:

– Ваше высочество, эту лошадку принцессе Аскланделле нижайше подарил лорд Раймонд Меммингем. В прошлом казначей королевства, лорд-хранитель большой печати…

Я оглянулся на него, снова вперил злой взгляд в коня. Красоты, надо признать, редкостной, чувствуется генеалогия элитных предков не меньше, чем у самых родовитых лордов. Нет, подлиннее.

– Ладно, – ответил я недобрым голосом, – в городе разберемся. И кто смеет, почему и с какой гнусной целью.

Она произнесла почти весело:

– Ваше высочество?

Я ответил с поклоном:

– Ваше высочество!

Она чуть тронула повод, и великолепно вышколенный конь понес ее красиво и гордо, почти танцуя, но с такой скоростью, что остальным пришлось догонять ее галопом.

Я стиснул челюсти и на миг закрыл глаза. Да, получилось, как я и планировал вначале: удалось подосрать Мунтвигу с его невестой, успешно заразив ее с помощью Лиутгарды идеями суфражизма… но, похоже, перестарался. Надо было изящнее подгадить, а теперь запачканный бумеранг вернулся.

Я предпочел бы, чтобы они там погавкались, после чего она забрала бы вещички и умчалась к маме, тем самым расторгнув предполагаемый брак и союз двух империй.

Но Мунтвиг какая самоуверенная скотина, даже ради укрепления экономической мощи своей державы не хочет терпеть в качестве жены такую эмансипированную особу!