355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Гарри Норман Тертлдав » Агент Византии » Текст книги (страница 2)
Агент Византии
  • Текст добавлен: 10 сентября 2016, 19:21

Текст книги "Агент Византии"


Автор книги: Гарри Норман Тертлдав



сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 19 страниц)

– Так бывает всегда, когда вмешиваешься в спор людей выше тебя положением, – заметил Александр с арабским фатализмом. – Или медведь поборет льва, или лев медведя, но кролик всегда в проигрыше.

– Львы и медведи, – фыркнул Бардан. – Я б сказал, это чертовски скверно, если бы меня спросили.

– Но никто не спросил, – сказал Аргирос.

– Знаю, – весело согласился Бардан. – Скверно и то, что они не уволили кое-кого из других офицеров вместо тебя. Есть такие, которым я многим обязан, так что я был бы только рад их отставке. А ты – ну, ты тоже еще тот упрямец и негодяй, но я должен признать, что ты – честный малый.

– Благодарю тебя и за такую оценку.

– Не за что. Другого от офицеров мы и не ждем, хотя обычно наши ожидания не оправдываются. Скоро ты об этом узнаешь.

Постепенно они приближались к небольшой реке с растущими вдоль нее деревьями. Хорошее место для чжурчженьской засады. Бардан и Александр машинально взглянули на Аргироса: старые привычки забываются с трудом.

– Разделимся, – предложил он, поняв, что в их глазах он еще оставался офицером. Это было приятно сознавать, но лишь слегка. – Вы езжайте к южной стороне рощи. Не приближайтесь к ней на расстояние полета стрелы. Я – на север. Мы перейдем речку вброд и встретимся на той стороне.

Двое разведчиков кивнули и пустили лошадей вниз по течению. Ни один из них не обернулся на Аргироса; их внимание было приковано к деревьям и к тому, что могло скрываться в них. Аргирос направился в своем направлении. Он въехал в воду с восточного берега. Но не развернулся навстречу римлянам, а быстрой рысью продолжал скакать на север.

Он представлял себе, как сильно испугаются Бардан с Александром, когда подъедут к условленному месту встречи и не обнаружат его. Первое, что они, несомненно, сделают, – это вернутся на западный берег речки, чтобы проверить, не попал ли он в засаду.

А потом отправятся по его следам. Должны. Василий не знал, как они поступят, определив направление его движения. Вряд ли станут преследовать: ведь он поскакал прямо в сторону чжурчженей.

Но даже если они погонятся за ним, это неважно. К тому моменту он уже опередит их на полчаса и на несколько миль – этого достаточно, чтобы запутать следы. В результате его спутникам останется одно – вернуться к Иоанну Текманию и доложить, что Аргирос дезертировал.

Так оно и есть. Это и было его намерением.

Конечно, больше всего следовало опасаться, что первый же встречный чжурчжень с ходу выстрелит в него. Поэтому Василий ехал открыто, одной рукой держась за пояс и подняв вверх другую. Это помогло: заметивший его кочевник решил доставить пленника в свой лагерь. Однако степняк не раздумывая отобрал у Аргироса лук, меч и кинжал. Римлянин ожидал этого и не сопротивлялся.

Палатки кочевников были беспорядочно разбросаны на пространстве в три раза обширнее площади римского лагеря, хотя Аргирос полагал, что численность чжурчженей меньше. Сами черные юрты были знакомы: просторные, округлые, покрытые войлоком. Римляне сотни лет назад позаимствовали этот фасон у обитателей степей.

Там и сям по лагерю бродили люди, шлепая тяжелой обувью. Кочевники слишком много времени проводили в седле, а потому на земле чувствовали себя неловко, как многие птицы. Они останавливались и разглядывали Аргироса, и его начали утомлять их слишком навязчивые взгляды.

Ханская юрта была больше остальных. Перед ней торчал воткнутый в землю штандарт с воловьими хвостами. Человек, пленивший Аргироса, что-то выкрикнул на мелодичном чжурчженьском языке, на котором римлянин знал всего лишь пару непристойных выражений. Завеса у двери юрты отклонилась, и оттуда появились двое мужчин.

Один из них, несомненно, хан: вокруг него распространялась такая же аура власти, какой обладал Текманий. Хан был невысоким коренастым человеком лет сорока пяти, с близко посаженными глазами и широким лицом, как у большинства кочевников, но со снабженным горбинкой носом. Правую щеку украшал шрам. У хана была редкая бородка, а на верхней губе росли длинные волосы, свисавшие ниже рта – узкого, точно прорезанного мечом.

Хан выслушал соплеменника, первым увидевшего Аргироса, и повернулся к римлянину.

– Я Тоссук. Ты расскажешь мне всю правду.

Его греческий был неправильным, но вполне понятным.

Аргирос опустил голову.

– Я расскажу тебе правду, о могущественный хан.

Тоссук не сдержал нетерпеливого жеста. Его туника была из коричневого бархата, но того же покроя, что и меховые и кожаные одежды остальных чжурчженей: открытая сверху донизу и закрепленная тремя узлами справа и одним слева.

– Мне нет нужды выслушивать римскую лесть, – заявил хан. – Говори со мной, как с мужчиной. Но если ты солжешь, я тебя убью.

– И тогда он не будет говорить с тобой, как с любым мужчиной, – пошутил чжурчжень, вышедший вместе с ханом из юрты. Его греческий звучал правильнее, чем речь Тоссука. Он был сед и, что редко встречается среди кочевников, полного телосложения. Лицо его было лишено той жесткости, которая отличала большинство кочевников. Римлянин решил, что именно этого человека он и видел с трубой, ставшей причиной нынешних затруднений. Тогда, во время боя, он держался на безопасном расстоянии.

Заметив на себе взгляд Аргироса, кочевник снова рассмеялся и сказал:

– Не рассчитывай на мою помощь, римлянин. Только ты сам можешь спасти свою жизнь – не я. Я всего лишь шаман клана, а не хан.

– Ты тоже слишком много болтаешь, Орда, – перебил его Тоссук, что как будто весьма позабавило шамана. Хан переключил внимание на Аргироса: – Скажи, почему бы мне не привязать тебя к лошадям и не разорвать на части как шпиона?

По спине Аргироса пробежал холодок. Тоссук не шутил; хан не был склонен шутить, как шаман.

– Я не шпион, – сказал бывший командир разведчиков. – Разве шпион может быть так глуп, чтобы прискакать прямо в ваш лагерь и сдаться вам на милость?

– Кто знает, на какие безумные поступки может решиться римский шпион? Если ты не шпион, тогда зачем ты здесь? Отвечай быстро; не трать время на пустую ложь.

– Я не лгу. Я… я был офицером разведки; некоторые из ваших людей могли видеть меня и подтвердят мои слова. На совете я заявил генерал-лейтенанту, что тот не прав. В наказание он лишил меня чина. Что мне оставалось делать?

– Убить его, – бросил Тоссук не раздумывая.

– Нет, потому что тогда другие римляне убили бы и меня. Но как после этого я могу служить империи? Если я присоединюсь к вам, я смогу многократно отомстить за унижение.

Хан задумчиво потер подбородок. Орда коснулся его рукава и заговорил на языке кочевников. Хан резко кивнул. Тогда шаман спросил:

– Можешь ли ты поклясться именем христианского Бога, что ты говоришь правду?

– Да, – ответил Аргирос и перекрестился. – Именем Отца, Сына и Святого Духа, Пресвятой Богородицы и всех святых, я клянусь, что оставил римлян после ссоры с Андреем Гермониаком, генерал-лейтенантом.

Орда выслушал его и обратился к Тоссуку:

– В его честности нет полной уверенности, хан, но это похоже на правду. Большинство христиан слишком страшатся ада, чтобы клясться всуе.

– Глупцы, – рявкнул Тоссук. – Я ничего не боюсь ни в этом мире, ни в ином.

Это не звучало как хвастовство, иначе Аргирос не придал бы словам хана значения. Безыскусная прямота впечатляет – хотя римлянин сознавал, что сам он не свободен от страха, – хан внушал ему страх.

– Может быть, все так, как ты говоришь, – наконец произнес Тоссук. – Если так, ты непременно поведаешь нам все, что тебе известно о римской армии.

Хан поклонился с шутливой иронией, которой Аргирос никак не ожидал от кочевника, и жестом пригласил римлянина в свою юрту.

– Не наступай на порог, – предупредил Орда. – Если наступишь – подвергнешься смерти за совершенный грех. А также, раз ты оказался среди нас, не мочись в юрте, не касайся ножом пламени очага, не ломай кость другой костью, не проливай молока и не бросай никакой пищи на землю. Все эти деяния оскорбляют духов, и смыть обиду можно только кровью.

– Понятно, – ответил Аргирос.

Он слышал о некоторых обычаях чжурчженей, да и кочевники также кое-что знали о христианстве. Однако два запрета показались ему новыми. Он с тревогой подумал о том, не упустил ли Орда чего-нибудь еще.

Римлянин никогда еще не бывал в юрте предводителя кочевников; ее богатство удивляло. Некоторые вещи представляли добычу, награбленную на берегах Дуная: золотые и серебряные церковные сосуды, золотая парча и дорогой пурпур, мешки с перцем, корицей и алой краской.

Кое-что из предметов роскоши чжурчжени производили сами. Толстые шерстяные ковры, вышитые стилизованными изображениями животных и геометрическим орнаментом, можно было дорого продать на рынках Константинополя. Как и отделанный золотом шлем Тоссука, инкрустированные драгоценными камнями меч, ножны и лук. И набитые шерстью и сеном шелковые подушки.

Помимо ворованного стула, в юрте не было никакой деревянной мебели. Жизнь кочевников чересчур подвижна, чтобы обременять себя тяжелыми и громоздкими вещами.

Тоссук и Орда сели, скрестив ноги с ловкостью, недоступной более молодому Аргиросу. Хан принялся бомбардировать его вопросами. Как велика римская армия? Как много в ней лошадей? Как много людей в первом полку? Во втором? В третьем? Что везут в повозках обоза?

Допрос продолжался без конца. После каждого ответа Аргироса Тоссук поглядывал на Орду. Римлянин не мог разгадать непроницаемое, бесстрастное выражение лица шамана. Он знал, что не лжет, и надеялся, что Орда тоже знал это.

Видимо, Тоссук поверил, потому что наконец-то умолк. Хан потянулся через плечо за кувшином вина – тоже прихваченного при грабеже в империи, – выпил, рыгнул и передал кувшин Орде. Шаман пригубил вина и рыгнул еще громче. Затем он предложил кувшин Аргиросу. Римлянин выпил вина, заметив, как пристально на него смотрели кочевники. Хотя отрыжка у него получилась не столь убедительно, как у его хозяев, они были довольны; улыбаясь, пошлепали его по спине. Пусть не без сомнений, но его приняли.

Проведя с чжурчженями пару недель, Аргирос незаметно для себя стал восхищаться кочевниками, с которыми до того ему приходилось воевать. Неудивительно, думал он, что степняки грабили приграничные области империи при любой возможности. Они жили только за счет своих стад, никогда не останавливаясь ради сбора урожая или передышки; они снабжали себя пищей и кровом – и более ничем. Предметы роскоши поступали от их оседлых соседей путем обмена или грабежа.

Римлянин понял, почему кочевники считали порчу продуктов страшным преступлением. Чжурчжени ели все, что им попадалось: конина, мясо волков, диких котов, крыс – все шло в котел. Как и другие солдаты империи, он звал их поедателями вшей, не придавая этому названию другого значения, кроме оскорбления. Теперь он видел, как они жили, и, хотя его тошнило от этого, надо было признать, что суровая жизнь превращала кочевников в прекрасных солдат.

Все мужчины здесь были отличными воинами. Аргирос много лет знал об этом, но теперь он видел, почему они были такими. Они брались за лук, когда им было два-три года, и с того же возраста уже ездили верхом. Им приходилось пасти стада, охотиться и добывать пищу, которой едва хватало, чтобы не умереть с голоду, – и все это закаляло их так, что ни один цивилизованный человек не мог с ними равняться.

К счастью для Аргироса, он был довольно хорошим лучником и наездником; это позволяло ему не ударить в грязь лицом среди кочевников, хотя угнаться за ними он все равно не мог. Ловкость в борьбе и в обращении с кинжалом завоевала ему настоящее уважение со стороны чжурчженей, которым, в отличие от римлян, не было нужды часто сражаться в ближнем бою. После того как он положил на лопатки двоих степняков, решивших для проверки бросить ему вызов, остальные стали считать его за своего. И все-таки он по-прежнему ощущал себя собакой среди волков.

Это отчуждение лишь усиливалось из-за того, что Аргирос мог общаться только с несколькими кочевниками, знавшими греческий язык. Чжурчженьский не был похож ни на один из языков, которые он изучал: кроме родного, он знал еще пару диалектов латыни и немного говорил по-персидски. Он старался научиться языку кочевников, но дело продвигалось медленно.

Трудность состояла в том, что у Тоссука было мало времени. Хану приходилось планировать ежедневные переходы и поддерживать мир между своими людьми, которые быстро ссорились, стоило им выпить лишнего. Таким образом, хан был занят ничуть не меньше любого римского губернатора провинции. Поэтому Аргирос все чаще и чаще разделял общество шамана Орды. Тот не только лучше других степняков владел греческим языком, но и обладал интересами, простиравшимися гораздо шире забот о стадах и охоты.

Константинополь, огромная столица, из которой римские императоры правили вот уже почти тысячу лет, чрезвычайно привлекал шамана.

– Правда ли, – спрашивал он, – что город можно пересечь почти за целый день, его стены достигают облаков, а потолки в домах из чистого золота? Я слышал рассказы соплеменников, что посещали город в качестве послов ко двору, об этих и многих других чудесах.

– Ни один город не может быть таким большим, – ответил Аргирос уверенным тоном, хотя сам не был убежден в своей правоте. Он родился в городе Серре[6]6
  Ныне город Сере в Греции, на реке Стримон.


[Закрыть]
в провинции Стримон на Балканах, и никогда не был в Константинополе. – А зачем строить такие высокие стены, если с них защитники даже не смогут разглядеть врагов на земле?

– А, в этом есть смысл, – понимающе кивнул Орда. – У тебя есть голова на плечах. А что с золотыми потолками?

– Это возможно, – признал Аргирос.

Кто знает, какие богатства могли накопиться в городе, который не грабили целое тысячелетие?

– Ладно, я не скажу об этом Тоссуку, – со смехом заявил Орда. – Это только распалит его алчность. Вот, выпей кумыса и расскажи мне еще о городе.

По всей империи и даже здесь, на равнинах за ее границами, Константинополь называли просто городом.

Аргирос взял у шамана мех с подкисшим молоком кобылицы. Он попробовал кумыс и понял, почему Тоссук так наслаждался вином. Но от кумыса внутри разливалось приятное тепло. Кочевники любили выпить, возможно, потому, что у них было так мало развлечений. Даже римлянин с его более умеренными привычками часто просыпался с головной болью.

Однажды вечером он выпил так много, что указал пальцем на Орду и объявил:

– Ты в своем роде хороший человек, но тебя ждет вечный адский огонь, если ты не примешь Господа и истинную веру.

К удивлению Василия, шаман расхохотался, схватившись за живот.

– Прости, – произнес он, когда смог ответить. – Ты не первый, кто приходит к нам от римлян; и рано или поздно все они повторяют то, что ты только что сказал. Я верю в Бога.

– Но ты поклоняешься идолам! – воскликнул Аргирос. Он указал на войлочные фигуры мужчин по обе стороны входа в юрту Орды и на войлочное вымя, висевшее под ними. – Ты жертвуешь этим мертвым, бесполезным идолам первый кусок мяса и молоко от каждой твоей трапезы.

– Разумеется, – сказал Орда. – Идолы защищают людей клана, а вымя охраняет наш скот.

– Только один Бог – Отец, Сын и Святый Дух, объединенные в Троицу, – может дать настоящую защиту.

– Я верю в единого Бога, – невозмутимо заявил шаман.

– И как только ты можешь говорить такое? – вскричал Аргирос. – Я видел, как ты вызывал духов и вещал самыми разными способами.

– Духи есть во всем, – провозгласил Орда.

Аргирос покачал головой, и шаман рассмеялся.

– Подожди до утра, и я тебе покажу.

– Зачем ждать? Покажи мне сейчас, если можешь.

– Терпение, терпение. Дух, о котором я говорю, – это дух огня, и ночью он спит. Солнце разбудит его.

– Посмотрим, – сказал Аргирос.

Он вернулся в свою юрту и провел значительную часть ночи в молитве. Если Бог способен выселить демонов из людей в гадаринских свиней[7]7
  В иудаизме свинья считается нечистым животным, так что набожные люди даже не упоминали ее названия, говоря о свиньях просто «эти звери». Однако в Библии говорится о жителях страны Гадаринской, на восточном берегу Галилейского моря (Ганисаретского озера), которые держали свиней вопреки иудейскому закону. Некоторые толкователи Библии считают, что свиней, впоследствии одичавших, там могли держать люди другого вероисповедания, поскольку эллинистический город Гадара был населен не иудеями.


[Закрыть]
, он, конечно, легко сможет прогнать дух огня шамана-язычника.

Позавтракав козьим молоком, сыром и завяленным на солнце мясом, римлянин отправился к Орде.

– Ах, да, – сказал Орда.

Он взял немного сена и положил его посередине небольшого участка голой земли. Кочевники всегда осмотрительны в обращении с огнем, который способен распространяться в степи с ужасающей скоростью. И это, помимо вчерашних утверждений Орды, заставило Аргироса задуматься. Шаман же думал, что он сможет сделать то, что обещал.

Тем не менее Аргирос держался самоуверенно.

– Я не вижу духов. Может быть, они еще спят, – сказал он, подражая пророку Илие, насмешливо разоблачавшему лживых жрецов Ваала.

Орда не проглотил наживку.

– Дух обитает здесь, – сказал он.

Из одного из своих карманчиков он вынул диск прозрачного кристалла – нет, не совсем диск, потому что он был гораздо тоньше по краям, чем посередине, а по размеру – вполовину меньше мозолистой ладони шамана.

Римлянин ожидал услышать заклинание, но Орда лишь склонился и под солнечными лучами поднес кристалл к сену на расстояние нескольких пальцев.

– Если это и есть дух огня, не лучше ли тебе приложить кристалл к труту? – спросил Аргирос.

– В том нет нужды, – ответил шаман. Римлянин моргнул и приблизился, чтобы лучше рассмотреть; такого колдовства он еще не видел. Когда его тень упала на кристалл, Орда резко крикнул:

– Отойди в сторону! Я же говорил тебе вчера, что для жизни духу нужно солнце.

Аргирос отодвинулся на шаг. Он видел сверкающее пятно света на желтой сухой соломе.

– И это ты называешь своим духом? Это пустая шутка…

Он не закончил фразу. От сухой травы, начавшей тлеть там, где светилось пятно, поднялась вверх тонкая струйка дыма. Через секунды клок сена охватило пламя. Римлянин вскочил в тревоге.

– Во имя Богородицы и ее Сына! – выдохнул он.

С торжествующим видом Орда тщательно погасил костерок.

Аргиросу не терпелось задать кучу вопросов. Но не успел он раскрыть рот, как вдруг громкий приказ отвлек его от шамана. Используя различные жесты и некоторые греческие слова, кочевники звали Василия помочь чинить силки для ловли птиц, изготовленные из полосок сыромятной кожи. Пока степняк объяснял римлянину, что тот должен делать, Орда ушел и вступил в разговор с кем-то еще.

За работой Аргирос старался взять в толк, почему его молитвы не помогли. Единственное объяснение, которое приходило ему в голову: просто он великий грешник перед Господом, и поэтому Бог не слышит его молитв. И сознавать это было совсем не приятно.

Только вечером ему снова удалось поговорить с шаманом. Даже по истечении дня Василий еще вздрагивал из-за того, что видел утром. Крупными глотками он пил кумыс, а затем заставил себя задать Орде вопрос:

– Как ты узнал, что дух живет в кристалле?

– Я шлифовал кристалл для подвески одной из жен Тоссука, – ответил Орда.

Аргирос не видел ни одной чжурчженьской женщины. Отправившись в грабительский поход, хан оставил их с несколькими мужчинами и большей частью стад, чтобы ничто не мешало быстро передвигаться воинам.

– Я заметил небольшое пятно света, производимое духом, – продолжал шаман. – Я не знал его привычек. Я нацелил яркое пятно на палец и обжегся. Но все же дух был милостив; он не поглотил меня целиком.

– И ты еще говоришь, что веришь в единого Бога? – Аргирос недоверчиво покачал головой.

– Духи есть во всех вещах, – сказал Орда, – как ты уже убедился. Но над нами есть единый Бог. Он распределяет добро и зло по земле. И этого достаточно; он не нуждается в молитвах или церемониях. Что значат слова? Он смотрит в сердце человека.

Римлянин широко распахнул глаза. Вряд ли он ожидал услышать такое от кочевника. Отхлебнув еще один большой глоток из меха с кумысом – чем больше пьешь этот напиток, тем вкуснее кажется, – Аргирос решил сменить тему разговора.

– Я знаю, почему ты говоришь так… такое, – с осуждением произнес он и икнул.

– И почему же?

Шаман снова улыбался в притворном возмущении. Для него напиток оставался всего лишь напитком, и он был только слегка навеселе, тогда как римлянин пьянел все сильнее.

– Потому что ты уподобляешься Аргусу Панопту[8]8
  То есть Аргусу Всевидящему. По одной из версий, Аргус – сын богини Земли Геи. По всему его телу располагались многочисленные глаза. После убийства Аргуса Гермесом богиня Гера поместила его глаза на хвост павлина.


[Закрыть]
из мифа.

Через мгновение Аргирос осознал, что ему придется объяснить, кто такой был Аргус Панопт. Все-таки Орда не обладал классическим образованием.

– у Аргуса глаза были рассыпаны по всему телу, и поэтому он мог видеть сразу во всех направлениях. Должно быть, тебе знакомо волшебство, которое сделало его таким, каким он был. – Он рассказал, как римские солдаты попытались напасть на Орду и чжурчженьский разведывательный отряд на пригорке во время битвы. – Когда ты нацеливал ту трубу, казалось, ты угадывал, что собирались предпринять римляне. Должно быть, с помощью чар ты читал мысли офицеров.

Шаман добродушно усмехнулся.

– Твоя первая догадка ближе к истине. Я обладаю глазами Аргуса, о которых ты говорил.

Из-за его пришепетывающего акцента окончание имени Аргуса прозвучало с угрожающим шипением.

Аргирос хотел было перекреститься, но остановился. По награбленным Тоссуком церковным сосудам можно судить, как мало чжурчжени уважали христианство. И неудивительно – ведь империя использовала религиозное подавление как инструмент политического контроля. Живя среди кочевников, римлянин не желал противопоставлять себя им. Но он по-прежнему испытывал страх. Он всегда считал Аргуса всего лишь существом древнего, очень древнего языческого мифа. Допустить реальность существования подобного персонажа через тринадцать столетий после Рождества Христова – значило поколебать основы всего мира Аргироса.

Вздрогнув, римлянин сказал:

– Дай мне еще кумыса, Орда.

Когда чжурчженьский шаман подал ему мех, Василий едва не уронил его.

– Ай! Осторожно! Не разлей, – воскликнул шаман. – Дай мне. Клянусь, уж я-то не пролью.

– Прости.

Казалось, римлянин еще пытался с трудом удержать бурдюк. Наконец, смущенно тряхнув головой, он передал мех Орде. Шаман поднял и опустошил его, смачно чавкая.

– Странный вкус, – заметил он, слегка нахмурив брови.

– Я ничего не заметил, – сказал Аргирос.

– Что ты понимаешь в кумысе? – фыркнул Орда.

Они еще поговорили немного. Шаман стал зевать, затем окинул себя взглядом и зевнул так, что затрещала челюсть. Даже при свете колеблющегося пламени факела зрачки Орды превратились почти в точки. Он зевнул еще раз. Веки его слипались, но он все же успел подозрительно взглянуть на Аргироса.

– Что ты…

Шаман уронил голову на грудь, затем издал тихий храп и повалился на ковер.

Какое-то время римлянин сидел неподвижно, пока не убедился, что Орда уже не поднимется. Пожалуй, шаман нравился Аргиросу, и Василий надеялся, что дал Орде не слишком большую дозу макового сока. Нет – хотя и медленно, но грудь Орды продолжала вздыматься и опускаться.

Когда Аргирос понял, что кочевник погрузился в глубокий сон, он встал на ноги. В его движениях уже не было той неуверенности, которую он демонстрировал несколько минут назад. Следовало спешить. Будучи шаманом, Орда занимался лечением чжурчженей и их лошадей. Степняки могли зайти в его юрту в любом часу ночи.

В нескольких плетеных ящиках у дальней стенки юрты хранились вещи. Аргирос порылся в них. Он нашел кинжал и сунул его под кольчугу, взял лук и запасную тетиву. Перебрав, он снова сложил все в сундук: если в юрте будет порядок, любой посетитель решит (с помощью Богородицы), что шаман просто пьян и спит беспробудным сном. Половина имущества Орды так или иначе была связана с колдовством. Аргиросу хотелось забрать многие из этих предметов, чтобы потом рассмотреть их, но у него не было времени, да к тому же его охватывал трепет перед неведомыми колдовскими чарами.

Вот! Та труба, через которую Орда рассматривал римлян. Аргирос думал, что она из металла, но оказалось, что она сделана из черной кожи, натянутой на раму из палок. Разумеется, именно в глазах Аргуса – по одному на каждом конце трубы – и отражался свет факелов. С содроганием Аргирос сунул трубу рядом с кинжалом, тщательно расправил кольчугу, а затем выскочил из юрты шамана.

Сердце римлянина отчаянно колотилось, когда он шел к привязанным в линию лошадям.

– Кто идет? – выкрикнул часовой, подняв факел. Аргирос подошел к нему с улыбкой и поднял лук.

– Бука из южного патруля забыл это. Кайду приехал и лег спать, а меня попросил отвезти лук.

Он говорил на греческом, примешав к нему несколько знакомых слов из языка степняков.

После нескольких повторений с добавлением пантомимы часовой понял. Аргирос уже готов был пустить в ход кинжал, если бы чжурчжень отнесся к нему с недоверием. Но кочевники раньше уже поручали греку такого рода дела, а Бука особым умом не отличался. Часовой расхохотался.

– Этот тупой козел и голову бы забыл, если бы она крепко не держалась на плечах. Ладно, проходи.

Римлянин понял не все услышанное, но сообразил, что получил разрешение. Он поехал на юг, как и предупреждал часового. Удалившись от костров лагеря за пределы видимости и слышимости, он повернул и сделал большой круг. Аргирос скакал сквозь темноту так быстро, как только мог. Вдали от зловонного лагеря в степи приятно пахло ароматными травами и зеленью. Где-то вдалеке печально кричал козодой.

Через некоторое время взошла ущербная луна, заливая степь бледным светом. Теперь стало легче ориентироваться, но труднее скрыться от погони. Многое зависело от того, как скоро чжурчжени обнаружат сонного Орду, размышлял Василий, понукая грубошерстную низкорослую лошадку. С каждым ярдом преследователям все труднее будет догнать его.

Он использовал все известные трюки, чтобы запутать след: скакал по речной отмели, возвращался по собственным следам. Затем ему посчастливилось: он наткнулся на участок, где прошли стада чжурчженей. Пару миль Аргирос поблуждал среди множества отпечатков копыт – пусть кочевники попробуют отличить следы его лошади от тысяч других.

Заря уже окрасила восточную сторону небосвода в розовые и золотистые тона – надо было поискать убежище. Лошадь еще не успела устать – у кочевников кони куда выносливее, чем у римлян. Однако сам он уже был без сил и понимал, что не сможет долго продержаться в седле.

Он готов был закричать от радости, когда слева увидел ряд деревьев. Значит, там текла река – свежая вода; если повезет, там есть и рыба или раки; может быть, даже фрукты или орехи. А если случится худшее, он сможет вступить в бой из укрытия.

Аргирос напоил лошадь и привязал ее ближе к воде, куда, как он рассчитывал, не проникнет взор преследователя. Отложив в сторону украденный кинжал и трубу, он прилег рядом с лошадью, намереваясь через несколько минут подняться и раздобыть что-нибудь поесть. Желудок урчал, как голодный медведь.

Василия разбудили бьющие в глаза солнечные лучи. В смущении он осмотрелся; лучи падали с другой стороны. Он проспал полдня. Прошептав благодарственную молитву за то, что кочевники не застали его врасплох, римлянин спустился к воде.

У берега к камням крепились пресноводные моллюски. Аргирос открыл раковины плоским камешком и проглотил вкусную оранжевую мякоть. Это немного утолило голод. Он попытался руками поймать рыбу, но ему не хватило сноровки. На некоторых деревьях виднелись сливы – жесткие, зеленые. Василий вздохнул. Придется охотиться. А пока он решил разглядеть трубу.

Сначала ему показалось, что он ее сломал; конечно же, она была длиннее, когда он стащил ее из юрты Орды. Потом он понял, что это была не одна труба, а две и конец меньшей был вставлен в большую. Он опять вытянул трубу во всю длину.

Аргирос взглянул в глаза Аргуса. При дневном свете и при более тщательном рассмотрении концы трубы вовсе не напоминали глаза. Скорее, они походили на кристаллы, подобные тому, в котором Орда хранил Дух огня. Василий уже хотел было разобрать трубу и посмотреть, что у нее внутри, но воздержался. Кто знает, какого демона он мог выпустить наружу?

Вероятно, он сможет увидеть, что это за демон. Медленно, в любой момент готовый отбросить трубу в сторону, он поднес к лицу более толстый конец трубы, бормоча:

– Матерь Божья, смилуйся надо мной!

Но ни рогатой головы, ни лукавого лица там не оказалось. Вместо этого Василий увидел нечто еще более странное: посреди темного поля располагался небольшой светлый круг намного меньшего диаметра, чем размер самой трубы. Что бы это значило?

А внутри круга!.. Он отбросил трубу и потер глаза. Повторяя молитву, он снова взглянул в отверстие. Понятно, на противоположном берегу он видел деревья, но маленькие, будто они вдруг удалились на огромное расстояние вместо двух сотен футов. И они – Богородица свидетельница – перевернулись вверх тормашками. Их кроны оказались там, где должны быть корни, а река текла там, где должно быть небо.

Аргирос опустил трубу, сел и озадаченно почесал подбородок. Он не мог взять в толк, как можно смотреть на мир в уменьшенном виде, да еще перевернутом вверх ногами, и как это могло помочь чжурчженям победить римлян. С другой стороны, вероятно, он еще не полностью постиг волшебство Орды.

Что же, что еще он мог сделать из того, чего пока не пробовал? Сначала ему ничего не приходило в голову. Потом он вспомнил, что дважды смотрел в трубу через толстый конец. А если взглянуть через тонкий?

Он поднес трубу к глазу, прикрыв другой, чтобы не путаться, как раньше. На этот раз светлый круг во тьме оказался шире. Там, где внутри круга до того было четкое, хотя и уменьшенное и перевернутое вверх дном, изображение, теперь наблюдалась смутная и расплывчатая игра цветов и теней. Аргиросу показалось, что через стекло смотрит темный, туманный образ святого Павла.

Василий потер глаза. Орда знал, как работала проклятая штуковина; неужели римлянин глупее и даже не сможет последовать примеру варвара? Возможно хотя Аргирос не был готов сознаться в этом.

Он нацелил трубу на вершину высокого дуба за рекой и внимательно рассмотрел изображение. Нижняя часть его была небесно-голубой, а верхняя – зеленой.

С какого конца ни смотри, труба переворачивала картинку мира.

Но как сделать изображение четче? Вероятно, подумал Аргирос, Орда использовал заклинание для собственных глаз. Тогда римлянин обречен на поражение, хотя и нет нужды о том переживать. Что же еще можно предпринять?

Он вспомнил, что труба на самом деле состояла из двух труб. Чжурчженьский шаман, очевидно, преследовал этим какую-то цель; ведь легче было бы сделать одну целую трубу. С решительным возгласом Аргирос сократил длину прибора, насколько то было возможно.

Он снова уставился в трубу. Изображение стало еще хуже, чем раньше. Но римлянин не унывал: ведь кое-что удалось изменить. Вероятно, он слишком сократил длину прибора. Тогда Василий вытащил тонкую трубу наполовину.

– Помоги, Богородица!

Картинка по-прежнему оставалась туманной, но она стала яснее, так что уже можно было различить отдельные ветви и листья деревьев на той стороне реки казалось, они теперь так приблизились, что до них можно дотронуться рукой. Аргирос несколько сократил длину трубы, и картинка стала менее четкой. Затем он опять немного вытянул прибор.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю