Текст книги "Большие проблемы маленькой блондинки"

Автор книги: Галина Романова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Глава 9

Стас Щукин медленно брел по уснувшей улице к своему дому.

Он любил свой дом, пускай одноэтажный, пускай всего с пятью кривобокими оконцами. Но любил.

И даже те три ступени, что вели от крыльца ко входу, любил. Да, они скрипели. Да, из щелей давно уже лезла назойливая трава, из которой, как любила говорить жена Тамара, можно было при желании соорудить неплохой стожок сена. И полы поскрипывали с каждым годом все назойливее и визгливее, и пару раз в сильный дождь ему на голову ощутимо капнуло с потолка в сенцах, но…

Он все равно любил свой дом со всеми его старыми болячками и причудами, включая шаловливого призрака, вечно балующегося со светом.

Потому что это был его дом, его крепость, пускай и заметно обветшалая.

А возле любимого дома у него имелся садик в три вишенки, одну яблоню, пару сливовых деревьев и несколько кустиков смородины. Что-то плодоносило, что-то нет, смородина была мелкой и кислой, а яблоню усердно точили невидимые глазу вредители, но…

Он все равно любил все это, потому что создал своими руками. А что Стас Щукин хоть когда-то создавал, он этим дорожил. Он просто не мог не дорожить этим.

Дорожил, стерег от посягательств и лелеял.

Прямо как свою любимую Тамару, которую он тоже, можно сказать, создал.

А что?! Кто-то против?!

Конечно, создал! Он подобрал ее на улице в прямом смысле этого слова. Ей и было-то тогда… господи, вот дал бы ты памяти к его безудержной любви…

Ну, не важно, впрочем, сколько ей тогда было. Девчонка еще совершенная, по годам в смысле. С огромными, в пол-лица, синими глазищами, торчащим ежиком крашеных-перекрашеных волос и пухленьким ротиком, изрыгающим на тот момент такую площадную брань, что даже у Щукина завяли уши.

А уж он жизнь познал…

Томка в тот момент стояла на коленках рядом с бордюрным камнем, блевала и орала матом на всех, кто посмел посмотреть на нее с осуждением.

Щукин прошел тогда мимо. Потом вдруг приостановился и снова обернулся на девчонку.

Пропадет ведь, дура, подумал он тогда без брезгливости и порицания. Не имел он тогда на это права, ни брезговать ею, ни порицать.

Пропадет! Либо сопьется, либо сдохнет в ближайшей сточной канаве от чьих-нибудь кулаков или передозировки. Либо раздерут ее на части похотливые богатенькие парни ради забавы, если она, конечно, не захлебнется в собственной блевотине прямо сегодня.

Он внимательно оглядел ее всю.

Девочка была что надо. Высокая, длинноногая, грудастая. Стас любил таких. Именно таких. Чтобы грудь ее почти касалась пола, когда она, вот как сейчас, стоит на четвереньках…

– На вот, возьми платок. – Он вернулся, присел перед девчонкой на корточки, достал из кармана не очень свежий носовой платок и сунул ей его почти под нос. – Худо тебе?

– Пошел ты, – вяло огрызнулась она, но платок взяла и, отвернувшись, принялась вытирать им рот.

– Чего жрала, что тебе так худо?

Щукин на ее посыл не отреагировал совершенно никак. Он же не мальчик был и не ждал, что барышня сейчас начнет скакать в реверансах и благодарить его за носовой платок. Не той она породы, чтобы расшаркиваться. Она – из других, из тех, что ему как раз и подходили.

Девушка между тем вытерла рот, скомкала платок, посмотрела на него в недолгом раздумье и зашвырнула куда-то себе за спину. Через минуту завалилась на бок прямо там, возле тротуарной бровки, и уставила в небо немигающий взгляд.

Щукин не уходил, продолжая сидеть возле нее на корточках.

– Сдохнуть бы прямо сейчас, а… – прошептала она вдруг с дикой тоской в голосе. – Таким мразям, как я, разве место на земле? Не-ет, их надо закапывать. И чем быстрее, тем лучше. Вернее, чем глубже, тем лучше…

– Тебя как звать? – спросил Стас, не отводя глаз от ее поразительно гладкокожих длинных ног.

– Тебе-то че? Жалеть собрался? Или трахнуть? Так я за так не даю. А денег, судя по морде, у тебя нету. Так что валил бы ты отсюда, дядя, пока тебе, так же, как и мне, печенку не отбили мои мерзавцы работодатели.

Ее избили! Черт возьми… Ее избили, потому она и блевала прямо посреди улицы. А избили, потому что она… проститутка?! Очертенеть! Очертенеть и правда самому в могилу прыгнуть от свербящего раздражения на жизнь поганую.

Оно – это самое раздражение – давно и прочно преследовало его. Заставляло иногда делать совершенно не то, что положено. Заставляло думать плохо о ком-то, а кого-то ненавидеть. И снова порой заставляло делать нехорошие вещи.

Нет, ну а как не раздражаться, если кругом такое несправедливое дерьмо, господа?! Как оставаться равнодушным к тому, что красивая девчонка – чьи ноги должны золотой песок месить на курортах, а не раздвигаться перед каждой расстегнутой ширинкой – валяется в пыли на асфальте и желает себе скорой смерти?! Как можно не злиться, не психовать и не делать того, что делать не положено! У него же тоже нервы. Он же тоже человек.

Может, она и сама виновата. Может, виноваты родители, школа, улица или соседка по коридору, что ее сглазила. Но ведь несправедливо, что с ней произошло все именно так, а не по-другому! И с ней… и с ним…

– Сколько ты стоишь? – вдруг спросил он, поняв, что никакой лаской и жалостью сейчас не вернет ее к жизни.

– Я? – Она подняла растрепанную голову в пегих прядках и впервые глянула на него с интересом. – До хрена вообще-то. Просто сегодня мне не повезло.

– А что так? – Щукин встал на ноги, протянул руку, ухватился за ее локоток и рывком поднял девицу, поставив ее рядом с собой.

– Соскочить хотела с точки, – промямлила она как-то неловко, даже виновато. – Давно собиралась завязать, они не давали.

– Кто?

Ее волосы щекотали его подбородок, ну и пусть, даже приятно. Пухлый рот был совсем рядом и таким казался сочным, почти вишневым, если попробовать на вкус, чуть-чуть покусав. А пыльные щеки до зуда в пальцах хотелось обтереть.

– Какая тебе разница, чего пристал? – беззлобно огрызнулась девушка и осмотрела его с головы до ног. – А я тебя не знаю. Ты нездешний, так?

– Здешний я. Просто отсутствовал долго.

– По причине? – Кажется, она немного начала въезжать, чуть пристальнее посмотрев на его короткую стрижку и перстневую татуировку на правой руке. – Сидел, что ли? Уголовник?

– Ну… типа того, а что? От таких, как я, денег не берешь?

– А мне без разницы. – Она резко вскинулась, заметив, как из открытой двери кафе напротив вышли два высоченных малых. – Идем! Только учти, дорого!

– Не переживай, – успокоил ее Щукин, разворачиваясь. – Идем за мной, детка. Дорогу я покажу.

Вот с того дня и привел он ее в этот вот свой собственный дом, дороже и роднее которого у него не было и теперь уже, наверное, и не будет.

В этом доме прошло его не очень безоблачное детство с вечной хворобой матери, ворчанием бабки и затяжным кашлем старого деда, что тащил на себе всех, включая его.

Из этого дома его забрали в армию, откуда он прямиком ушел на зону. И из этого дома, пока он отбывал срок, с интервалом почти в полгода соседи переправили его родственников на местный погост. Все умерли, пока его не было. Всех потерял. Дом остался. В него он и вернулся, отсидев. Вернулся и поклялся в первый же вечер, покуривая на пыльных скрипучих ступеньках крыльца, что никогда его уже больше не оставит.

Томка в тот вечер в дом вошла с опасением. Долго принюхивалась и дергала носиком, будто кошка.

– Где станем это… ну… – промямлила она, заметив, что он не торопится и, вместо того чтобы раздевать ее и раздеваться самому, ставит греть два ведра воды на газовую плиту. – Учти, у меня время – деньги.

– Я заплачу за всю ночь, – пообещал ей Щукин, решив отдать все, что имеет, но не отпускать ее сегодня от себя. – Только делать с тобой буду то, что хочу. Идет?

– А че делать! – Она наигранно рассмеялась. – Работа у нас такая! Сервис, одним словом…

Смеяться ей пришлось долго. Отчаянно фальшивя, труся, теряясь в догадках и бравируя, но смеяться. Не могла она взять в толк, зачем этот огромных габаритов бритый почти наголо малый греет, а потом наливает воду в оцинкованное корыто и купает ее, как ребенка. Потом вытирает ее всю, каждый пальчик, каждый ноготок. Расчесывает и долго любуется, меняя проборы в ее волосах.

Здесь она все еще хихикала, хотя сердце и колотилось, будто от предчувствия беды.

Но вот когда он взял ее на руки, уложил на кровать и начал любить…

Тамара разрыдалась.

– Ты что со мной делаешь, гад?! – орала она сквозь слезы, царапая острыми ноготками его крепкую накачанную на зоне бездельем и штангой грудь. – Ты трахай меня, слышишь?! Трахай немедленно! Бей, если хочешь! Но не надо так!!! Не надо, прошу!!!

– Как, малыш? Ну чего ты, а? – Стас не понимал.

Он с упоением обцеловывал каждый ее пальчик, с трогательной нежностью узнавал губами ее всю и все шептал и шептал ей о том, какая она хорошая, славная, милая, добрая, красивая. Он и правда почти задыхался от восторга, а она вдруг расплакалась…

– Иди ты к черту!!! – громко выкрикнула она, когда он отодвинулся в сторону, обессилев.

Соскочила со скрипучей бабкиной кровати с блестящими шишечками и голышом ринулась прямиком к двери. Потом внезапно остановилась возле порога, будто споткнулась. Сжалась вся, словно в ожидании удара вогнув голову в плечи, и спросила громким шепотом:

– Ты вот это говорил сейчас все почему? Зачем?! Кого-то вспоминал или на самом деле мне говорил?!

– Тебе. – Стас не врал нисколько.

Тамара ему очень нравилась. И чистоту, и искренность ее он и в самом деле чувствовал, хотя она и пыталась казаться гадкой и грязной. И жаль было ее загубленной молодости и красоты необыкновенной. Просто до того самого порочного раздражения внутри себя было жаль. А ведь из него – из этого раздраженного состояния – для него только один выход всегда бывал: зона.

– Я же… Я же проститутка! – выдавила она с горечью, по-прежнему стоя к нему спиной. – Разве я могу быть… хорошей?! Я – дрянь! Я дрянь, Стас! Дрянью и издохну! Мне даже завязать не позволено, они меня достанут везде, понимаешь?

– Понимаю, но завязать ты сможешь, если и в самом деле этого захочешь.

Он вдруг так обрадовался тому, что только что сказал ей. Так здорово нашел выход из глухого своего раздражения, и выход этот впервые не обрывался тупиком с нарами и баландой. Потому-то и сказал ей прямо тогда:

– Замуж за меня пойдешь, Том?

– Замуж? Замуж за тебя?

Она даже подавилась своим безграничным изумлением и кашлять принялась, сгибаясь пополам прямо там, возле бабкиного порога с облупившейся десятилетие назад краской.

Ухватилась обеими руками за притолоку в гирлянде стареньких занавесок в мелкий горошек. Затихла. И дышала минут пять тяжело и с надрывом. Дышала и смотрела по сторонам, будто что-то можно было рассмотреть в молочном предутреннем свете, слабо разбавляющем темноту дома сквозь подслеповатые окошки. Наверное, все же рассмотрела, потому что произнесла после затянувшейся паузы:

– Обои бы здесь поклеить, как думаешь?.. Шторки эти дурацкие снять с дверей, а бамбуковые повесить. Знаешь, такие бывают, они еще звук издают приятный такой, шуршащий, как фантик дорогой конфеты, когда ее разворачиваешь… И пол покрасить… А воду, Стас?.. Воду ты сможешь в дом провести?

– Значит, да?

– Да!

Тамара медленно пошла обратно к кровати, на которой он, обессилев от радости и неожиданно свалившегося на него счастья, ждал ее. Подошла, села у него в ногах. Будто кошка, села, подобрав ноги под себя, выпрямив спину, а обе руки сложив на коленях.

Уселась так, минуту смотрела на его слабо угадывающийся силуэт на подушке, а потом сказала:

– Я ведь стану любить тебя, Стасик, будто привязанная! Никто и никогда не любил тебя так и не станет любить, как я! Ты только верь мне, ладно?! Верь!

Он и верил. Верил все минувшие три года. До самого сегодняшнего утра, когда, вернувшись домой с ночной смены, нашел на обеденном столе…

Все, улица Воропаева заканчивалась обрывом. Та самая улица, на которой стоял его дом, та самая, на которой они прожили последние три года с Тамарой в мире, согласии и, казалось бы, в счастье. И вот эта самая улица с вечным ее весенним и осенним бездорожьем, с летней пылищей и зимними сугробами заканчивалась крутым обрывом. Прямо как его нелепая жизнь. Она тоже сегодняшним утром закончилась именно так – вырвавшейся из-под ног землей и страшным обрывом. И все, и больше ничего нет. Ни счастья, ни жизни, ни дома, который как стоял, вроде бы так и стоит. И любить он его не перестал вроде бы, только теперь он ему не нужен, без Тамары. Ни дом, ни жизнь сама.

Щукин встал на самом краю обрыва и замер.

Темно, тихо. Просто нереально тихо для города. Хотя окраина самая, какой город! Здесь даже собаки после полуночи ленятся брехать, и вся кузнечная и цикадная стрекотень прекращается будто бы с заходом солнца.

Как в могиле, всегда шутила Тамара, когда они курили вечерами в их саду.

Ни шороха, ни звука, ни проблеска света. Только завораживающая пустота, разодравшая их окраину глубоким каменистым оврагом.

Прыгнуть, нет? Чего, казалось бы, стоит, оттолкнуться, напружинив ноги, и вниз головой. Там, внизу, пропасть глубиной метров в тридцать и камни. Расшибется наверняка. А если нет? Вдруг останется жить, сделавшись калекой, что тогда? Кому он такой будет нужен? С переломанными конечностями, атрофированным позвоночником, остановившимся взглядом и слюнями по подбородку…

Дело даже не в том, что нужен кому-то или нет, а в том, что тогда он не сможет ее отыскать. Никогда уже не сможет отыскать свою Тамару, нагло оставившую ему минувшей ночью письмо со страшным, не дающим никакой надежды содержанием.

«Любимый, прости! Прости, если сможешь! Но я не могу притворяться и делать вид, что счастлива! Ты очень хороший и достоин хорошей женщины. Я не такая. Я все эти три года лгала тебе. Ты мне верил, а я лгала. Ты верил, а я…

Я продолжала работать, родной. Чтобы нам хватало на жизнь, которой мы достойны. Которая есть у других, а нет почему-то у нас. И я работала, ты знаешь, кем и как. Почти каждый раз, как ты уходил из дома, уходила и я. Ты на завод, я на панель. Это ни для кого не было секретом, только для тебя. Я – мразь! Ты – хороший! Я недостойна даже вытирать пыль с твоих ботинок. А ты достоин лучшего. Прости! Прости, если сможешь!

Я ухожу… Не от тебя, нет. Я ухожу из жизни. Я ушла бы еще тогда – три года назад. Ты остановил. И я поверила, что смогу стать другой. Не получилось, прости. Не ищи меня, потому что на тот момент, когда ты станешь читать это письмо, меня уже не будет в живых».

В первый момент, когда Стас прочел это письмо, ему показалось, что он ослеп. Он щурил глаза, крутил головой, стискивал и снова распахивал ресницы. Ничего не видел. Вот прорезало его всего, от пяток до макушки, словно молнией, и все…

Потом, не помня себя, он добрел до бабкиной кровати, которую так и не решился выбросить из дома, хотя Тамара и настаивала. Упал лицом вниз и пролежал так почти весь день. Опомнился, когда в окно забарабанила соседка Валя. Она принесла свежее молоко. Она каждый вечер приносила им по три литра. Сама продавала и сама удивлялась, куда им двоим столько.

Ну не рассказывать же было ей, что Тамарка из этого молока что-то там такое гондобила для своей красоты. Ванночки для ног, рук, какие-то маски.

Прихорашивалась, стало быть. А вот для кого только?! Для кого, мать ее!!! Для работы?!

– Валь, здорово. – Стас еле выполз на крыльцо дома и сразу привалился к притолоке, чтобы не свалиться со ступенек.

– Здоровее видали! – фыркнула та, злобно зыркнув на Щукина из-под низко опущенной на глаза шелковой косынки. – Чего харя смурная? Или с Томкой поругался? Ревела чего-то полночи.

– Я не ругался, я на работе был, Валентина, – стиснув зубы, процедил Щукин, стараясь не слушать порочное свое раздражение, начавшее почесывать ему кулаки. – Что тут ночью было без меня, не знаю. Может быть, ты ее и обидела, а, Валюха?

– Надо мне! – Валентина поспешно сунула ему в руки трехлитровую банку с парным молоком, обернутую чистым полотенцем, и затараторила: – Нужна она мне была, твоя Томка, как же! У нее без меня друзей и подруг полдеревни! Три дня уже крутилась тут одна, все глазенками своими чистенькими по сторонам стреляла. Только меня не обманешь, вижу людей насквозь! Вроде бы и смотрит чисто, а внутри-то говно! Падла, а не девка!

– Идем, поговорим, – коротко обронил Щукин и, прежде чем Валентина успела опомниться, сгреб ее за воротник байкового халата и втащил к себе в дом. И пока Валентина хватала широко открытым от испуга ртом воздух, Щукин ей пригрозил: – Пока не расскажешь всего, что знаешь, не выпущу. Сбрешешь, убью! Помнишь, за что я срок получил?

Валентина поспешно закивала, хватаясь за сердце, сокрытое под толщей могучей груди.

– Вот и умница. Сама понимаешь, терять мне нечего, я уже все потерял. На-ка прочти вот это, Валька.

– Без очков не увижу, Стасик, – пожаловалась та и близоруко сощурилась, поднося Тамаркино письмо почти к самому носу. – Ничегошеньки не вижу, почитай, а!

Ну и пришлось ему читать все это дерьмо, оставленное женой на обеденном столе, вслух. Под испуганное аханье соседки, под бешеный стук крови в висках, под холодный металлический скрежет собственных нервов, медленно закручивающихся туго-туго, читать все письмо вслух.

– Что скажешь? – еле выдохнул он, дочитав, и брезгливо отшвырнул от себя бумажку, будто она была в нечистотах. – Что скажешь, Валюха?!

Та неожиданно задумалась и промолчала непозволительно долго для его запекшейся в горе души. А потом вдруг говорит:

– Брехня это, Щукин!

– Как это? – Он так растерялся, что едва не упал, то ли от неожиданной радости, то ли, наоборот, от страха.

Ведь если брехня, то как тогда это все понять, черт возьми?! Как?

– Брехня про работу ее там какую-то. Дома она бывала всегда, когда ты был на работе. Я же не слепая, видела.

– Что видела? – Стас замотал лобастой головой, пытаясь перестать ненавидеть свою непутевую Томку, которая вдруг непутевой как бы быть перестала.

– Ну… Свет видела в окнах. Долго горел, далеко за полночь. – Валентина протянула руку, грубо выдернула у него из рук письмо и, сильно сощурившись, поднесла его почти к самому носу. – Не-е-ет, Щукин! Что-то тут не то! Каждую ночь, как тебя нет? На работу?.. Брехня. Мало того, так… Так не случилось бы чего. Чего бледнеешь, придурок?! Искать ее надо! Искать!!! Вишь че написала: не будет в живых! Это чего же получается?! Ох, святый правый, помилуй нас!!! Ревела она тут полночи. Сильно ревела! Я к загородке подошла, мне слышно было.

Валентина тут же смутилась, поймав на себе взгляд Щукина.

Ну, грешна. Ну, подслушивала. И подглядывала, когда возможность предоставлялась. А чем еще от безделья заниматься, когда на ста двадцати квадратных метрах собственного дома, не считая надворных построек, совершенно одна? Чем занимать пустые вечера и ночи, как не любопытством? Тем более жизнь соседская, что роман нечитаный.

Она – Тамарка то есть – из бывших проституток.

Он – Стас Щукин – из бывших уголовников. Рассказывал кто-то, будто за убийство отсидел от звонка до звонка.

Падшие же люди, а ведут себя смирно. Мало того, налюбоваться друг на друга не могут. Все-то они вместе, все-то у них по любви. То ли фальшивят, то ли действительно все так. То есть натерпелись и теперь черпают жизнь полными ложками, будто коктейль кислородный.

Разве же все это не любопытно? Еще как!

Вот и подсматривала за ними. Вот и пыталась отыскать в их невозможно несовместимой, или наоборот, любви страшную червоточину. До сих пор не удавалось. И тут вдруг вот это…

– Так что там возле загородки, Валь? – Стас вдруг почувствовал такую чудовищную усталость, что впору было падать на обширную соседскую грудь и просить, чтобы до кровати дотащила. – Да не смущайся ты так. Знали мы – и я, и Тамарка, – что подглядывала за нами и подслушивала. Иногда хотелось по лбу тебе дать, теперь вот, наверное, благодарить придется. Ну! Чего ты то краснеешь, то бледнеешь? Говори! И про подругу, что будто бы гадкая девка, тоже говори.

– Короче, слушай, Стас, и не перебивай. Только прежде чем начну рассказывать, хочу предупредить тебя… – Тут Валентина совершенно растерялась как от собственной смелости, так и от страха, потому как то, что собиралась сказать дальше, ее соседу ни за что не понравится. – Если после моего рассказа ты не пойдешь в милицию и не заявишь о пропаже Томки. И что, по всей вероятности, с ней случилось что-то, то я…

– Что ты?

Ему на ее условия было плевать, он устал и догадываться, и бояться, и подозревать. Больше всего на свете ему сейчас хотелось урвать хоть малюсенький кусочек, да правды, и чтобы эта правда пошла на пользу ей – его жене, ему, ну и пускай Вальке тоже, он не против.

– Тогда я туда пойду и расскажу все! – выпалила Валентина, будто выстрелила, и на шаг отступила под тяжелым взглядом исподлобья. И тут же затараторила, заспешила, пытаясь предотвратить непонимание: – И про девку эту расскажу, и про то, как Томка всю ночь ревела. И про то, как под утро из дома выходила, вот!

– А вот с этого места давай-ка поподробнее, – потребовал Стас и тяжелой поступью вернулся в единственную комнату, которую до недавнего времени делил со своей сбежавшей или сгинувшей – теперь уж и непонятно – женой. – Во сколько выходила, с кем выходила, во что была одета? Только не делай таких глаз, Валюха, знаю, что глаз ты не смыкала, заслышав, как она ревет! Так ведь?

– Ну… – Валентина нехотя кивнула. – А пойдешь в милицию, Стас? Пойдешь? Беда ведь с Томкой!

– Видно будет, – ответил он неопределенно, мысленно чертыхнувшись.

Вот уж никогда бы подумать не мог, что станет просить помощи у тех, кого ненавидел давно и небезосновательно.

Идти к ментам, к этим волкам позорным, которые только и могут, что руки заламывать да гнусности в рожу выплевывать!

Черт, вот не думал, что дойдет до такой вот гнутой ручки, треснувшей его по самому темечку…

– Если к ментам не пойдешь, значит, это ты ее и кокнул, скотина! – вдруг озверевшим совершенно голосом выпалила Валентина и, тут же испугавшись собственной смелости, заканючила: – И все ведь так подумают, Щукин! Все! И соседи, да и в милиции все так подумают! А ты ведь ее не трогал, я знаю. Ты ведь ее облизывать готов был.

Она замолчала, уставившись на его сгорбившуюся сразу спину, сделавшуюся похожей на огромный валун. И тут же руки спрятала в широкие, оттянутые кулаками карманы халата. Больно уж захотелось по спинище этой его широченной погладить. Просто до зуда захотелось и погладить, и пожалеть, чтобы не убивался так. Может, все еще и утрясется. Может, все и наладится. Чего раньше времени-то?..

– Рассказывай, – снова потребовал Стас и кивнул убежденно. – А наутро пойду в ментуру заявление напишу.

– А чего же до утра ждать, Стас? Чего до утра?!

– А это… – Щукин повернулся к ней и глянул коротко и жалко, почти ненавидя себя за слабость свою глупую. – Может, вернется она, Валюха. Может, вернется, а?!