Текст книги "Пока смерть не разлучит нас"
Автор книги: Галина Романова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Ну, вот, дождался? А ведь тебе говорили, что ни одно доброе дело не остается безнаказанным!
Второй раз за вечер ты, Грибов, в сволочах оказался. Первый раз за Зойку получил хлесткое словцо в свой адрес. И не за нее даже, а за то, что на поводу у глупых баб идти не пожелал. Теперь вот от Виктории. То ли еще будет, Грибов, то ли еще будет!..
– Сволочью быть совсем не обязательно, Виктория, – проговорил Грибов.
Он изо всех сил боролся с искушением выставить девушку из квартиры и обрести наконец покой до утра, когда Елена начнет выедать ему печень за свою подругу.
– Достаточно быть профессионалом в своем деле, чтобы предполагать и это тоже, – закончил он с таким тяжелым вздохом, что Виктория устыдилась и забормотала извинения.
– Поэтому я к вам и обратилась, Анатолий Анатольевич. В милиции же меня никто слушать не станет, засмеют просто и все! Перво-наперво спросят, как вот вы: а что у меня было с Чаусовым? А почему он торчал возле моего дома?
– Ну, правильно спросят. И я спросил. А вы вот не ответили ничего толком.
– Да потому что я сама толком ничего не знаю! – вспылила она. – Сначала Иван следил за Витей, чем издергал его до невозможного. Он же заметил слежку и говорил мне о ней. И думал, что…
– Что?
– Не знаю! И говорил про увольнения свои… Я вам рассказывала, разве вы не помните?! – упрекнула она с обидой.
– Помню и уже побывал в некоторых местах, где он работал. Точнее, в трех. – Грибов даже для наглядности три пальца выбросил и потряс ими у нее перед носом, чтобы она запомнила.
– И что там?
– А ничего! Все в порядке.
Он пожал плечами, совершенно не собираясь делиться с впечатлительной девицей своими соображениями. Да, были они у него, конечно, были, а как без них. Но одно дело соображения, а другое дело – факты. А они как раз пока и отсутствовали.
– Что значит в порядке? – не поверила она. – Витя не успел мне рассказать в деталях, но начал как раз с того, что он не просто так увольнялся шесть раз за минувший год.
– Конечно, не просто так. Возможно, зарплата его не устраивала или место работы, – тут же вспомнил Грибов свое последнее посещение. – А одна фирма вообще прекратила свое существование, и сотрудников просто уволили. Всех!
– А почему эта фирма прекратила свое существование? – не унималась Виктория. – Вам известно?
– Конечно, она разорилась.
– Да?!
Кажется, она была разочарована. Да еще как! Даже неприязнь он уловил в ее взгляде, будто Грибов, и никто иной, был повинен в разорении чужой фирмы.
А какого ответа от него она ждала, интересно? Что в здание упал осколок метеорита? Что Виктор Синицын продержал весь коллектив в заложниках двое суток, а потом выпрыгнул из окна и ничего лучшего не придумал, как укрыться в другом офисе – попроще фасадом – через три улицы чуть севернее?
– Нет здесь никакого криминала, Виктория, поверьте, – с необъяснимым, глупым чувством вины проговорил Грибов. – Вам тяжело поверить в его самоубийство, но…
– Я все понимаю! Все! – начала она тут же с поспешной горячностью, даже не побрезговала, за руку его схватила, а то все шарахалась от него как от прокаженного. – И что глупо тратить время на расследование того, что кажется очевидным, но должна же быть причина его самоубийства! Должна же быть, Анатолий Анатольевич?!
– Должна, – он кивнул, потому что думал так же.
Правда, он не стал ей говорить, что причины эти у всех бывают разными. Кто-то от безысходности готов поквитаться с жизнью, а кому-то просто блажь минутная в голову бьет.
– Но ее-то как раз и нет!!! – вскричала Виктория. – Нет причины, понимаете! Он не собирался этого делать, он был полон планов. И тут вдруг такое! И опять же Чаусов Иван у меня из головы не идет. Почему он не прекратил охранять меня, почему?! После того, как Виктор погиб…
Она настырно называла самоубийство мужа гибелью. И главное, верила в это. И стоять будет до конца, добиваясь правды. Это Грибов понял теперь окончательно. И что его она в покое не оставит, понял тоже. И помогать ей он собирался, завтрашний день бы ему вот только на работе пережить, и тогда…
– После того как Виктор погиб, Бобров снял с Ивана задание. Оно исчерпало себя.
– Кстати, а зачем Бобров приказал Чаусову следить за вашим мужем?
– Ну… – Виктория внезапно замялась, пожала плечами. – Я никому не говорила в фирме, что живу с Виктором. Потом у нас возникли проблемы с его трудоустройством, я занервничала, Бобров это заметил. Начал расспрашивать. И мое откровение для него явилось полной неожиданностью. Два года, мол, замужем, а этого никто не знал и не знает. Он и попросил Ивана понаблюдать за моим гражданским мужем.
– Странно, не находите? – не хотел, да удивился Грибов. – С чего это такой интерес? Такое участие? Он что же, личную жизнь всех своих сотрудников отслеживает?
– Ой, да не знаю я! – Видно было, что вопросы эти ей очень неприятны. – Может, и отслеживает! У нас трудоустройство всегда было на конкурсной основе, вот и… К тому же Николай Алексеевич очень добрый и внимательный человек. Мы не первый год работаем вместе. Он вполне мог озаботиться моей судьбой. Что здесь странного?!
Грибов не знал, что и думать.
Она дурочка совершенная или прикидывается? Почему в фирме, занимающейся куплей-продажей, интересуются личной жизнью сотрудников? В какие тайны мог проникнуть гражданский муж секретарши Боброва? И почему за ее мужем следил не рядовой сотрудник охраны, а лицо, возглавляющее эту службу? И куда оно – лицо это – потом запропастилось?
– Хорошо, давайте тему доброго отзывчивого человека оставим пока, – прервал он поток хвалебных речей в адрес Боброва. – Расскажите мне, как вы узнали, что ваш телохранитель исчез?
Виктория прилежно рассказала ему все, включая свои хлопоты с ужином. Грибов слушал внимательно, не переставая себя одергивать в тех местах, которые его особенно коробили.
Надо же, прямо с голыми коленками на мороз побежала, чтобы бугая этого к столу позвать. Какие почести, скажите пожалуйста. Нет, непременно у них что-то было или намечалось. Версия, как вздувшийся чирей, готова была вот-вот прорваться.
Что успел накопить в себе Грибов, внимательно слушая Викторию? А вот что…
Этот самый Бобров, в отзывчивость и бесконечную доброту которого Грибов не верил, приставил к своей секретарше охранника после смерти ее мужа. Ей, понятное дело, не велел ничего говорить. Чаусов охранял, охранял, и получается, что доохранялся, так, что ли? Влюбился, видимо, в секретаршу своего босса, а тот и сам виды на молодую вдову имел…
«Так, хрень какая-то получается, Грибов», – одернул он себя.
С какой стати тогда Боброву за мужем Виктории следить? Что узнать-то пытался? С кем тот водит дружбу, не наркоман ли, не алкоголик и с кем своей жене изменяет? Допустим, что так, а дальше что? Ну, узнал. Стал бы открывать ей глаза на правду или Виктора приструнить решился бы? Чушь собачья! С какой стати Боброву лезть в жизнь своих сотрудников? Если, конечно…
Если, конечно, у него не было вполне конкретных намерений и видов на этого самого сотрудника.
А что! Можно предположить, что Бобров влюбился в свою секретаршу. Он только начал оказывать ей знаки внимания, в чем она, разумеется, не признается ни за что, и тут вдруг узнает, что она замужем. Он разочарован? Конечно! Более того, если чувство его к ней достаточно глубоко и планы далекоидущие, он должен был быть в ярости, ревновать, беситься. На что он решается прежде всего? Правильно, молодец, Грибов, он решается проследить за этим никому не известным мужем. Но огласки никак нельзя допустить, так ведь? Да, поэтому это деликатное задание поручается самому начальнику охраны – Чаусову Ивану, а не рядовому стрелку.
Тот исправно ходит, ездит по следам Виктора Синицына, буквально дышит ему в затылок и…
И тут неожиданно этот человек, который оказался совершенно незапятнанным и порядочным вполне, очень своевременно сует голову в петлю.
Занятно, занятно, господа! Чуть потеплело, так? Идем дальше!
Виктория овдовела. Какое-то время ей отводится для скорби, но не бесконтрольно. Бобров снова приставил Чаусова для наблюдений. Стал бы этот бугай тратить вечера на дурацкое сидение под ее окнами. Илья Муромец какой нашелся! Нет, парень выполнял приказ, это совершенно точно. И приказ этот исходил от Боброва. Кто же еще мог ему приказать, совесть, что ли?
Итак, Чаусов следит ежедневно. Иногда принимает приглашения хозяйки дома и заходит к ней на чай. И вот во время этих самых чаепитий все, видимо, и случилось. Парень влюбился в Викторию. Бобров это не мог не почувствовать, и тогда он…
А что, собственно говоря, он? Убивать, что ли, станет Чаусова? Из-за своей секретарши? Рисковать своим добрым именем. Благополучием своей семьи, она же есть у него, наверняка есть. Подставлять под удар дальнейшую судьбу своих детей, которые, возможно, на Кембридж нацелились. И все из-за Виктории?
Ой, вряд ли. Вряд ли станет всем этим рисковать господин Бобров из-за прекрасных глаз симпатичной девушки.
А из-за чего тогда станет? Что, допустим, могло заставить его убить Чаусова? Ой, это очень смелое предположение. Он, наверное, и не пропадал вовсе, а, замерзнув в машине, пошел в какое-нибудь кафе по соседству.
– Поблизости с вашим домом никаких питейных заведений нет? – спросил Грибов, задумавшись так, что пропустил последние слова Виктории, кажется, она снова нахваливала своего босса.
– Метрах в ста бар есть, но он сейчас не работает. Санэпидстанция прикрыла.
– А магазин? Магазин есть?
– Конечно, есть, но Ивана там не было.
– Откуда знаете?
– Я ходила туда, прежде чем к вам поехать. И к бару подходила, закрыт. – Она вздохнула. – Не думайте, что тревога моя надуманная. Он пропал из машины, понимаете!
– Мог просто уйти.
– Не закрыв машину?
– Отойти недалеко мог, в туалет, – артачился Грибов.
Одно дело – копаться в причинах, заставивших талантливого мужа Виктории в петлю залезть, другое – искать пропавшего начальника службы безопасности фирмы, где она работала. Это уже много серьезнее, это уже криминалом попахивает. И верить потому в это не хотелось.
– Пускай в туалет, – кивнула, соглашаясь, Виктория. – Но почему машину-то не закрыл? Мотор заглушил, ключи вытащил, я проверяла, а на сигнализацию не поставил. Так спешил, что ли?
– Сигнализация не всякий раз срабатывает, – он все еще не хотел сдаваться. – Подождали бы немного, он и подошел бы.
– Я ждала! Долго ждала! И походила вокруг, к соседним домам тоже ходила. Постояла, послушала, у нас вечерами знаете как тихо! Никого! Замерзла даже.
И она зачем-то ему обе руки протянула, будто хотела, чтобы он убедился, что они до сих пор не согрелись. Кожа рук отливала бронзой. Может, природа так ее позолотила, может, лампы в солярии. Разбери их, теперешних красоток, что у них настоящее, а что приобретенное за деньги.
– Хорошо, поехали. – Грибов поднялся с табуретки и ее за собой потянул. – Едем.
– Куда? – Она послушно семенила рядом с ним в прихожую.
– Едем к вам. Посмотрим на машину. Если она еще там…
Конечно, машины на месте не оказалось, ну какой же он идиот, а! И Грибов так разозлился и на Викторию, и на жизнь свою нескладную, что даже зуб, запломбированный полгода назад, заныл.
Был бы вот женат, думал он про себя с ехидцей, не осмелился бы никто ему сегодня дважды за вечер жизнь портить. Никто бы не ввалился без спросу в дом, не устраивал бы ему сцен, не потащил бы за город.
О том, что это он сам стал инициатором поездки, Грибов и не вспоминал даже. Настояла же? Настояла. И вот вам результат!
Машины нет. Следов борьбы нет. И стало быть, Чаусов, сбегав за какой-нибудь куст, дождался, пока Виктория прекратит его искать, и поспешил уехать.
– Странно, – снова попыталась завести прежнюю песню Виктория.
Но Грибов ее тут же осадил:
– Знаете что, уважаемая! Прежде чем вам придет в голову очередная сумасбродная идея, хорошенько ее обдумайте, идет?
– Извините, – пробормотала она и, кивнув ему на прощание, поплелась к своей калитке.
Грибов поспешно отвернулся. Слишком поспешно уселся в такси, которое не отпускал, и тут же приказал ехать.
Ну не хотел он видеть ее пришибленной походки. И дома ее, серой неуютной громадиной дыбящегося на фоне черного неба, не хотел видеть тоже. Может, и тоскливо ей там, и неуютно, и страшно одной, но он-то тут при чем?!
Вот взяла и наврала ему про Чаусова. Ведь наверняка наврала, так? Чтобы не быть одной, чтобы была причина приехать к нему. Наврала, наврала, тут без вариантов. Он-то поначалу все по снегу лазил с фонариком, как дурак, все следы какие-то искал. И впрямь поначалу поверил, что Чаусова похитили.
А вот как пошла она к калитке своей, сгорбившись, так и понял все Грибов про нее, про тоску смертную, выгнавшую ее из дома.
Не было, не было никакого охранника и быть не могло. Придумала она все, чтобы его на ночь глядя к себе домой затащить.
«А тебя какой вариант больше устроил бы, Грибов? – вдруг разразился хриплым смехом внутри его мерзкий говорун, который порой его разве что до сумасшествия не доводил. – Тот вариант, когда Чаусов, сбегав за куст, удрал от ее пристального внимания? Или другой вариант, когда ты вдруг сам стал объектом этого самого внимания, а? Ведь пожалел ее, когда она уходила, пожалел? Пожалел! И вернуться был готов, и за плечи обнять, и в дом зайти. На тот же чай, ей-богу, а там как получится. Готов был… Потому и удрать поспешил, что жалости своей испугался и того, что на поводу мог побежать у этой самой жалости. Может, и зря на Ленку злишься, может, она и правда все про тебя понимает, и ты попросту боишься, хотя и думаешь, что ждешь тех самых отношений, от которых сердце способно ныть…»
Глава 12
Прежде чем выйти из ванной, Бобров очень долго рассматривал себя в большом зеркале на стене. Оно состояло из сотен небольших фрагментов со странной огранкой по срезу. Из-за этих фрагментов со странной огранкой свет причудливо преломлялся, а изображение дробилось. Прежде Бобров всегда поворачивался к этому глупому зеркалу спиной и ворчал про себя на Маргариту, которая заплатила кучу денег за эту дурацкую облицовку. А сегодня почему-то решил вглядеться в себя и оценить без ложной бравады сорокапятилетнего обеспеченного мужика. Решил рассмотреть достоинства и недостатки своей фигуры.
Зеркальный ромб двадцать на двадцать выхватил его внимательные карие глаза, густой чуб, тронутый сединой, и крепкую широковатую переносицу. Что ж, здесь было чем гордиться, было с чего приосаниться – лицом он всегда был симпатичен. Но вот заплывающие жирком плечи, заметно округлившийся живот, сильно потолстевшие бедра совсем не красили его.
Сколько раз собирался взяться за себя, обещал себе, что по два часа, нет, ну хотя бы по часу в день будет проводить в тренажерном зале, а по выходным либо беговая дорожка, либо бассейн. И не жрать обещал себе на ночь. Не получалось, ничего не получалось.
Вечером возвращался домой уставший, измотанный. Влезал в домашний атласный халат после ванны, вдевал ноги в домашние атласные туфли, тоже Риткина блажь, он бы и в резиновых сланцах потопал. Валился в мягкое удобное кресло, куда ему доставлялся ужин, и наедался до отвала.
Вот вам и результат, господин Бобров, на спине, ногах и брюхе. Вот и радуйтесь и потешьте себя мыслью, что милая красавица Виктория с совершенно идеальной внешностью и прекрасной душой воспылает к вам вдруг ответными чувствами.
Вы-то, господин Бобров, влюбились в нее, так ведь? Влюбились, влюбились, не трясите седеющей головой. Не хотели, да так вышло? Оно зачастую так и случается, Николай Алексеевич, будто бы нехотя.
Сначала мелькнула пустая мыслишка насчет нее, что, мол, девушка хорошая. Красивая, серьезная, не шалава какая-нибудь, порядочная и исполнительная. Потом взгляд все чаще стал задерживаться не на бумагах, которые она вам подавала, а на руках, которые эти бумаги держали. Затем взгляд пополз выше, добрался до груди, подбородка, глаз… резко ухнул вниз к ее бедрам, коленкам и…
И все пропало?
Нет, не тогда еще пропало. Пропало много позже. Когда не стало ее мужа, который досадливой помехой вдруг откуда-то возник. Когда она стала совершенно беззащитной и свободной. Вот когда вдруг робкие пустые мысли внезапно обрели ясность, твердость и начали множиться с катастрофической скоростью.
И помех больше не виделось Боброву. Синицын благородно уступил ему свое место подле Вики. Ритка с детьми даже обрадуются, если их муж и отец вдруг исчезнет с горизонта. Неделю назад пускай в шутку, но все это ему было озвучено. А в каждой шутке, как известно…
Одним словом, никаких препятствий не было. И Виктория сама, кажется, уже созрела. Она не спешила сбрасывать его руку со своего плеча, куда он положил ее будто случайно. Потом такая же история с ее талией, словно и не заметила! А пару дней назад он в знак благодарности за особо хорошо выполненное ею задание возьми и поцелуй ее в щеку. И что? А ничего! Никакой реакции, в плане возмущения. Так, покраснела немного и только.
Бобров был готов к разговору с ней, но…
Но совсем оказался не готовым к разговору с Чаусовым! С этим нахальным истуканом! С этим мешком мускулистым! С тупоголовым, отвратительным Иваном Чаусовым, который вдруг вознамерился учить его!
– Я тебя уволю, понял! – зашипел на него Бобров, когда Чаусов ввалился к нему в кабинет без приглашения.
– Не уволите, – нагло ухмыльнулся начальник службы безопасности.
– Это почему еще? – опешил от такого нахальства Бобров.
– Я знаю о вас то, чего никому знать не положено. – Иван схватил стул, оседлал его и снова заулыбался паскудно так, со значением. – Не забывайте, кем я у вас работаю. Сколько деликатных поручений мне приходилось выполнять! А особенно последнее ваше поручение…
Подлец явно намекал на историю с мужем Виктории, он и тогда – сразу после смерти Синицына – намекал на что-то такое мерзкое, теперь вот опять.
– А что с последним моим поручением? – прикинулся непонимающим Бобров. – Это ты о чем, Ваня?
– Все о том же, Коля, – вконец распоясался его подчиненный. – Думаешь, ментам не интересно будет узнать, что ты меня приставил к мужу Мальиной соглядатаем? Думаешь, у них вопросов к тебе не появится?
– Не было, Ваня… – перебил его тогда Бобров с тревожной ласковостью в голосе. – А не было никакого последнего поручения!
– Как же не было? – притворно изумился Иван. – Было! Еще как было, Николай Алексеевич. Думаете, я такой лох и не подстраховался?
– Ах, вон ты о чем! – Бобров делано рассмеялся, потер руки, потом спрятал их почти по самые плечи под стол, навалившись на него всей массой тела, и спросил: – Хочешь сказать, что разговор наш записал, Иванушка?
– Хочу, Николай Алексеевич, именно это и хочу сказать.
То ли блефовал, то ли правду говорил этот подонок, попробуй догадайся, но рисковать в таких вещах Бобров не любил. Он вообще риск не любил и не рисковал никогда, окружив себя надежными честными людьми, и сам старался всю жизнь быть с ними честным и порядочным. С Иваном вот только промашка вышла…
– Сколько же ты хочешь, Ваня, за запись нашего с тобой разговора? – сразу перешел к делу Бобров, решив больше не испытывать терпения Чаусова.
Раз Иван начал разговор на эту тему, значит, что-то собирается ему предложить или от него ждет предложения. Вот он его и сделал.
– А нисколько, Николай Алексеевич! – рассмеялся Чаусов натянутым опасливым смешком. – Мне не нужны деньги.
– А что же тебе надо, Ваня? – опешил он.
– Мне нужно оставаться работать там, где я работаю. Клянусь, об этом разговоре забуду, и не вспомню никогда, и служить буду верой и правдой, как прежде. И еще мне нужно, чтобы вы Викторию не тревожили.
Работать?! Остаться работать после грубейшего гадкого шантажа?! Совсем рехнулся, ублюдок! Либо рехнулся, либо по тупости своей не догоняет, что после таких вещей ни о каком доверии речи быть не может. И Виктория…
Так, кстати, что он про Викторию ляпнул?!
– Что я не должен тревожить?
Над столом Боброва остались лишь его голова и шея, которую жутко давил галстук. Он весь почти уполз под стол, дотянулся руками до носков, задрав брючины, и терзал теперь ногтями кожу под тугими резинками. Говорил же Ритке, что резинки тугие. Нет, говорит, нормальные. Дура! Они впились в его щиколотки, будто клещи, и ему весь день хотелось содрать с себя носки или хотя бы почесать саднившее место. Но все народ да народ, все дела да дела. Теперь вот не выдержал.
– Не что, а кого, – вежливо поправил его Чаусов. – Вы не должны тревожить Викторию, Николай Алексеевич.
– А я ее тревожу? – глумливо изумился Бобров, с неохотой вытаскивая пальцы из-под резинок носочных. – Каким, интересно, образом?
– Я просматривал тут записи с камер внутреннего и наружного наблюдения, – медленно начал говорить Чаусов, уставившись на своего босса весьма недружелюбно. – И кое-что заметил.
– Да? И что же?
– Вы перешли к активным действиям, Николай Алексеевич. Вы начали ее лапать.
Так вот прямо и сказал, гнида! Совсем обнаглел, совсем забыл, с чьих рук хлеб жрет! Он вот не побоится и не посмотрит, что…
А ведь побоится, и посмотрит, и слушать его станет, до тех пор пока выхода не найдет.
Бобров никогда еще за свою жизнь не испытывал ничего подобного. Никогда! Он никогда не чувствовал себя таким беспомощным, таким ненавидяще беспомощным, как сейчас перед этим типом. Он ведь в самом деле бессилен, пока не придумает, как от него избавиться.
– Лапать?! Что ты называешь словом «лапать», Ваня?!
– Вы хватали ее за плечи, за талию. – Его лицо брезгливо сморщилось, сделавшись от этого еще более угрожающим. – А совсем недавно поцеловали ее в щеку.
– Так она не против была, Ваня.
Бобров уложил сделавшиеся ватными руки на стол, медленно поводил взглядом по кабинету, будто видел его впервые. Вспомнил тут же, что сам настоял на том, чтобы во всех помещениях в конторе установили камеры, его кабинет не был исключением. Но он же не знал тогда, отдавая приказ, что его глупая блажь вдруг перерастет в сильное серьезное чувство к секретарше. И что он в самом деле начнет ее лапать.
Или забыл он, ведомый желанием, что камера и у него в кабинете стоит? Или плевать ему на это было? Или просто знал, что никто, кроме Чаусова, записи эти не просматривает, и надеялся на него? А тот просмотрел и теперь ему предъявляет обвинения в домогательстве. Получается, что так.
– Так она не была против, Ваня, – повторил Бобров, не дождавшись от Чаусова никакой реакции. – Она не замужем.
– Зато вы женаты, Николай Алексеевич.
– Что это меняет?
– Многое, если не все! – снова начал закипать его охранник. – Вы поматросите и бросите, а у нее опять трагедия. Ей боли и без того хватает, понимаете!
– Понимаю, не такой уж я бесчувственный, – попытался пойти на мировую Бобров, даже из-за стола выбрался, и подсел к Чаусову, и по плечу намеревался его отечески потрепать, только тот не дался, увернулся. – Но и ты меня пойми, как мужик мужика. Она же красавица!
– Да, красавица, – вдруг согласился Чаусов, хотя еще месяц назад так не считал.
– А легко мне день за днем видеть такую красавицу рядом с собой и не соблазниться?
– Вот поэтому я вас и прошу оставить ее в покое, – снова завел прежнюю песню Иван и покосился на него. – Вам для забавы, Николай Алексеевич, а ей потом как жить? Она и так не ест и не пьет ничего, одни глазищи и остались.
А откуда он знает, что она не ест и не пьет ничего, а?! Бобров вдруг жутко разволновался. Даже почувствовал, как кровь к лицу прилила. Был бы помоложе и поотчаяннее, ухватил бы этого молодца за воротник его белоснежной, даже на вид хрустящей сорочки и тряханул как следует. И вопрос свой задал бы ему с пристрастием. И попробовал бы тот ему не ответить.
Но Бобров был много слабее своего охранника. И телом и духом, чего уж! Не хватило бы ни физических, ни душевных сил, чтобы с ним тягаться. Поэтому все, на что он решился, – это глупо захихикать и погрозить ему шутливо пальцем.
– Уж не желаешь ли сам, Ваня?
– Что не желаю? – прикинулся тот сразу Иванушкой-дурачком, хотя тоже покраснел, как и Бобров.
– Не что, а кого! – продолжил Бобров куражиться, алея все ярче, понял, понял, что попал в самую точку. – Не пытаешься ли сам клинья к нашей красавице подбить, а, Ванюша?
– А хоть бы и так, кто мне помешает? – огрызнулся Чаусов, отворачивая от него пунцовое лицо. – Я холост, она тоже.
– Так вроде не в твоем вкусе была наша Виктория. Ты ведь все больше по блондинкам ходок был.
Бобров сидел рядом с ним. Видел его лицо, отлично просмотрел каждую морщинку на нем, их и всего-то было две, по одной в уголках глаз. Вздувшийся венозный валик на правом виске тоже рассмотрел отлично. Крепкую шею оценил по достоинству, на такой Вика повисни, Чаусов и не дрогнет даже, выдержит. Силищи в нем…
Да, такого победить будет сложно, невозможно практически, если идти врукопашную один на один, снова нечаянно подумал Бобров и тут же испугался. Ну, что за мысли в голову лезут, что за мысли? От таких мыслей смятение одно, и боль в душе, и страх еще такой, что липкими ладони делает. Разве можно так о живом человеке?
– По блондинкам был ходок, – не стал спорить Чаусов, склонив подбородок к груди, кивал так он, стало быть. – А вот жить с Викой вдруг захотел.
– Жи-ить??
Боброва будто кто под дых ударил, настолько неожиданным стало для него откровение Ивана. Нет, ну думал, тот девушку пожалел, защитить решил от домогательств похотливого начальника, а он вона как завернул. Жить он с ней собирается! А у него он спросил?!
– А чего это я у вас спрашивать должен? – не понял Иван. – Благословения, что ли? Так у меня на это дело свой отец имеется.
– Благословения моего тебе не будет, Ваня, – размякшим от потрясения голосом промямлил Бобров, поднялся неловко и поплелся за свой стол. – Потому как я тоже собираюсь жить с Викой.
– Жи-ить??? – Теперь пора пришла Ивану глаза таращить. – Как это жить?!
– Как муж с женой.
Бобров пожал плечами. Дотянулся до узла галстука, попытался ослабить его, чтобы хоть чуть-чуть легче дышать стало, но пальцы не слушались, и узел не поддался. Это дура Ритка ему такие петли по утрам на шею цепляет. Не галстук, а удавка просто. И как жил с ней столько лет? Непонятно…
– Так у вас жена имеется, Николай Алексеевич, – напомнил Чаусов, изумленно моргая. – Ее-то куда денете?
– А вот это уже не твоя печаль, Ваня, – попытался осадить его Бобров.
Но голос выдавал в нем слабину и безволие. И Иван мгновенно почувствовал это, и приосанился тут же, и глянул на него не как на соперника, а как на досадливую помеху, которую устранить ему со своего пути будет совсем несложно.
Разговор этот между ними состоялся чуть меньше недели назад. И до вчерашнего вечера они больше не виделись с глазу на глаз и не говорили ни о чем таком. Бобров передавал все задания для Чаусова через его заместителя, а по большей части вообще обходил его, потихоньку сваливая его обязанности все на того же зама. Чаусов если и психовал, то никак не проявлял себя. При случайной встрече в холле либо на парковке почтительно наклонял голову и здоровался. Бобров отвечал так же уважительно и сдержанно. И казалось, что такой худой мир продлится еще очень долго, но то, что произошло вчера…
– Мыкола, ты чего там застрял?
Противный голос Маргариты вывел Боброва из задумчивого созерцания собственных коленок. Тоже жирноватыми они ему показались. Непозволительно для мужчины жирноватыми. Пора на велотренажер, давно пора.
– Мыкола! – взвизгнула жена под дверью ванной. – Мне тоже туда надо, ты чем там занимаешься, а?
Мыколой Ритка стала звать его совсем недавно. То ли вычитала где, то ли в кино видела, но нацепила себе на язык противное имя, и хоть убей ее.
– Не называй меня так! – пытался он возмущаться на первых порах.
– Почему?! – округляла она бледно-голубые глаза в густой подводке.
– Не нравится!
– Ой, а мне как нравится, так нравится, Мыкола!
Ей скорее нравилось выводить его из себя, понял тогда Бобров. Мстила, стерва, за что-то. То ли за урезанный семейный бюджет, то ли за то, что маму ее с довольствия снял. Но на поводу решил не идти и попросту перестал обращать на нее внимание. Но сейчас она слишком уж не вовремя сунулась к нему с этим имечком.
– Маргарита! – заорал Бобров из-за двери, он как раз повернулся к зеркалам в профиль и едва не расплакался от того, каким уродливым сам себе показался, а тут Ритка еще.
– Что?!
– Пошла к черту!!!
И пнул дверь с досады. Не на жену, нет, а на самого себя досадовал Бобров. На леность свою. На обжорство чрезмерное. На самонадеянность, заставившую его поверить, что молодая девушка сможет полюбить его за… Да вот хоть за его жирную обвислую задницу, к примеру.
Разве мог он тягаться с Чаусовым, а, разве мог? У того достоинств физических на троих, да таких, которыми Бобров и в юности не обладал, один рост чего стоит. Денег у него, правда, столько нет, сколько у Боброва, но, кажется, Викторию деньги не интересуют. Жила же счастливо с безработным программистом и дальше бы жила, если бы он не повесился. А Чаусов…
Так, а что, собственно, Чаусов? После вчерашней истории он ему не конкурент и не соперник. Виктория, наверное, о чувствах начальника службы безопасности и не подозревает совсем. Теперь так и вообще не узнает. А ему теперь – Боброву – зеленая улица. Мешать никто не станет. А мышечную массу он восстановит, как пить дать восстановит. Пока конфетно-букетный период с Викторией будет налаживаться, он каждый вечер станет ходить в тренажерный зал. Ей-богу, станет ходить!
– Коленька, – поскреблась в дверь жена осторожно, – у тебя все в порядке?
Бобров щелкнул задвижкой и резко толкнул дверь вперед. Ритка еле успела отпрыгнуть, иначе шишки на лбу ей бы не избежать.
– Ты чего такой?
Ее тонкие губы растянулись в стороны, имитируя улыбку. На самом-то деле улыбаться она не любила – прикус ее ей не позволял. Вот и старалась оставаться невозмутимой и лишь слегка подергивала губами, когда ей бывало весело.
Сейчас Ритке весело не было. Сейчас ей было очень тревожно и маетно. Шутка ли, муж впервые за столько лет взбесился. В ванной закрывается, торчит там по часу, рычит на нее из-за двери и посылает куда подальше. И это с его-то милым добрым отзывчивым характером! Да расскажи она кому про его теперешние чудачества, не поверит никто! Скажут, что она к хорошему человеку придирается, со свету сжить хочет. В его защиту тут же хор голосов поднимется. А ее за Можай загонят с ее глупыми бабскими придирками и блажью.
И сразу припомнят ей все, о чем раньше помалкивали. И флирт с массажистом припомнят, о котором долго шептались, да так и не решились говорить громко. И роман со стоматологом, который прошел незамеченным одним лишь Колей, ей припомнят. И то, что она, живя с Колей, ни разу палец о палец не ударила, тоже не забудут.
