Текст книги "Чужая жена – потемки"

Автор книги: Галина Романова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Глава 7

В наступавшее сорокалетие Рыков Олег Иванович входил с неутешительными для себя выводами.

Оказывается, он не любит людей! И не в той связи, определенной каким-то остряком, которому больше были по душе животные. Нет! Он и животных не очень жаловал. Нет, он понимал, конечно, надобность и полезность парнокопытного скота, потому что пил молоко, употреблял в пищу кисломолочные продукты, мясо и все такое. Но вот собачек домашних и кошечек он на дух не переносил. И что касается людей…

Он совсем не любил людей. Совсем!!!

– Это, мальчик мой, тебе твоя проницательность пакость подобную подбросила, – любила сетовать его мамаша, перебирая колоду карт на все лады в иссушенных годами ладонях. – Если бы не был ты таким умником!..

Мать пристально смотрела на него поверх оправы стильных модных очков, укоризненно мотала головой, причмокивала языком и вновь принималась тасовать карточную колоду.

– Не будь ты таким-то умником… – продолжала она после паузы, в течение которой успевала разложить пасьянс. – С Женькой бы до сих пор жил, не тужил. И детей бы нарожал. И по службе бы выдвинулся.

– Продвинулся, – машинально поправлял ее Олег Иванович Рыков.

– Женька у тебя была… такая! – мечтательно закатывала мать глаза, не обращая совершенно никакого внимания на его нравоучительный тон. – Умница! Мало того, пробивная умница! Она бы тебе давно карьеру состряпала.

– Она не любила меня, ма.

Всякий раз, когда речь заходила о его бывшей жене, с которой он прожил всего каких-то полгода или чуть больше, Рыкову хотелось залезть под стол и закукарекать оттуда, как в детстве, когда он проигрывал в споре. Не потому, что он считал в раунде «Олег – Женя» проигравшим себя, нет. А для того, чтобы заставить мать замолчать. Если уж мать заводила разговор о женщине, которая после брака с ним еще дважды побывала замужем, ее было не остановить.

Он заехал к ней на какие-то полчаса. Выкроил тридцать минут драгоценного времени и заехал. А она – снова здорово!

– И все давно в прошлом, – проговорил он примирительно вместо глупого кукареканья, искренне надеясь тем самым тему закрыть.

Но не тут-то было! Мадам Рыкова – а в дачном поселке к ней обращались непременно и именно так – довольно улыбнулась.

– Как знать, милый, как знать! В прошлом… нет ничего более нового, чем хорошо забытое старое… – промурлыкала она, открывая очередную карту. – Женечка снова одна. Третий брак не оправдал ее надежд, как и ожидалось.

– Кем ожидалось? – скрипнул зубами Рыков. – Я лично ничего такого не ждал и не хотел.

– Именно поэтому ты попросил пару месяцев назад у одного нашего общего знакомого ее адрес? – И вновь пронзительный взгляд неувядающих материнских глаз поверх модной оправы. – Не надо мне врать, Олежек. Я же твоя мама! Я все чувствую, все знаю. И, кстати, умом, слава богу, ты в меня пошел. Так о чем это я? Ах да! Женечка снова в поиске!

– Я не собираюсь путаться у нее под ногами, если ты это имела в виду, – пробурчал Рыков, покраснев так, что даже кожа на его щеках натянулась, того и гляди лопнет.

– Никто и не просит! – возразила мать. – Но ты бы мог как бы случайно…

– Мам, не надо! Сколько раз она перешагивала через меня?! Думаешь, на этот раз все пойдет по-другому?! Она не любила меня! Не любила, когда я был молод и еще вполне удачлив. А теперь что?!

– А что теперь? – Мать ловким движением сгребла карты в одну кучку, вновь собрала их в колоду и потянулась к нему. – Помоги мне подняться, дружок.

Рыков послушно подставил матери руку, помог ей выбраться из глубокого плетеного кресла, стоявшего на веранде. Повел под руку в дом, где гремела посудой ее дальняя родственница, уже лет десять помогавшая матери вести хозяйство.

– Ты у меня очень умный мальчик, Олежек, – почему-то шепотом произнесла мать, перешагивая через порог прохладной прихожей. – Очень умный! И удача по-прежнему к тебе благоволит. Ты просто не используешь момента, дорогой.

– Почему ты так думаешь? – вяло попытался он запротестовать, хотя в глубине души был согласен с матерью. Ему уже давно и прочно стало все по фигу.

– Потому что я тебя знаю лучше, чем кто-либо другой! Даже лучше тебя самого! – проговорила мадам Рыкова с одышкой. – Ты мог бы использовать удачу себе во благо. Кстати, по поводу твоего последнего дела… Это шанс, мой дорогой! Еще какой шанс!

– Да ладно, ма, обычная бытовуха, – Рыков пожал плечами. – Мне велено особого значения этой стрельбе не придавать. Говорят, сейчас у каждого второго упыря с деньгами есть ствол. Нанять кого-то тоже труда не составит. Зять – лицо заинтересованное, так что я думаю в конце следующей недели собрать все материалы для того, чтобы предъявить ему обвинение.

– Зять? – Мать недоверчиво выпятила нижнюю губу. – Это глупо, милый. Тебе ли не знать?

– Глупо – что?

Олег говорил с матерью очень заинтересованным тоном, но не потому, что его слишком уж интересовало ее мнение, хотя она не раз выручала его дельными советами по ходу следствия, в нюансы которого он ее почти всегда посвящал. Он был рад, что мать отвлеклась от темы Женечки. Хоть какая-то, но все же – передышка. Лучше о криминальных делах с матерью говорить, чем о делах сердечных.

– Глупо было бы зятю этому так подставляться! Ты сам сказал, что он мужик с головой, вполне порядочный.

– Вроде так.

– Ничего не вроде, – мать шлепнула его ладонью по руке, свернула по коридору к кухне, откуда пахло укропом, помидорами и жареной курицей. – Если ты так сказал о нем сразу, значит, так и есть. Ты же людей «читаешь» с ходу, Олежек! Поэтому в них и разочаровался, да… О чем это я? Ах да! Ковригин! Так вот, не мог твой Ковригин заказать тестя и тещу, как бы они ему ни надоели. Не мог!

– Почему, мам?

Если честно, он и сам так думал. Конечно, Ковригин во время визита к нему не был до конца откровенен со следствием в лице Рыкова Олега Ивановича. Что-то промямлил насчет своего алиби. Рыков в тот момент сделал вид, что отвлекся, но на заметку его слова взял. И выяснит он все, непременно выяснит. Но… да, пожалуй, мелковат Ковригин для заказа такого масштаба. Мелковат, жидковат, трусоват. В его биографии Рыков не нашел, сколько ни старался, ни единого темного пятнышка. Ну, ни такусенького! Просто безупречный малый!

Рыков не верил безупречным, приятным в общении людям с хорошими манерами. Считал их либо лжецами, притворщиками, получившими великолепное воспитание. Либо трусами, загнавшими самих себя в жесткие, строгие рамки. Либо людьми, вынашивающими какие-то страшные планы и затаившимися до поры.

Ковригина он причислял скорее ко второй категории. К категории трусов. Он боялся, по мнению Рыкова, всех и вся. Боялся обидеть жену, боялся своих влиятельных тестя и тещу. Боялся оказаться в нелепом положении. Боялся, что его кто-нибудь начнет высмеивать, а потом станет указывать на него пальцем.

– Да, он не борец, мам, не могу с тобой в этом не согласиться. Но вот понятие порядочности…

Он подвел мать к обеденному столу, накрытому льняной скатертью в крупную, белую с синим, клетку. Бережно усадил ее на стул. Пододвинул к ней пепельницу. Мать, невзирая на запреты врачей и свой преклонный возраст, дымила как паровоз. И бросать не собиралась, всегда имея под рукой пример его отца, не пившего и не курившего никогда и умершего от инсульта в сорок девять лет.

– А что с порядочностью? – догадливо блеснула глазами мать из-под очков.

– Быть порядочным и быть удобным для всех невозможно, мам, ты же знаешь. Порядочность – это же непримиримость со многими проявлениями зла, властвующими теперь в мире. Когда-то, где-то, но все же пришлось бы господину Ковригину с кем-то повздорить, поспорить, не согласиться. А у него… Абсолютно девственно чистый лист в плане конфликтных ситуаций.

Олег сел напротив матери за стол, пододвинул к себе тарелку с хлебом.

– Прекрати кусочничать, Олег! – тут же прикрикнула на него мать. – Курица уже почти готова, да, Ариша?

Ариша – молчаливая женщина средних лет – молча кивнула и принялась ловко накладывать еду в тарелки. Сначала она обслужила свою родственницу, по совместительству – хозяйку. Поставила на стол глубокую салатницу, полную помидоров, тарелку с рассыпчатой картошкой, присыпанной укропом – мадам Рыкова любила есть именно так картошку, и чтобы без всякого соуса или масла. Поставила рядом тарелку с жареной курицей. Потом тот же набор блюд Ариша расставила перед Олегом.

– Ариша, а вы? – переполошился он, увидав, как женщина направилась к выходу.

– А-а-а, – она беспечно махнула рукой и скупо улыбнулась. – Я, пока готовила, напробовалась, сыта уже. Кушайте на здоровье. Я пойду клубнички свеженькой нарву. Уродилась она в этот год, хорошая, крупная. Я и для вас собрала кузовок, и Женечке уже отправила, по распоряжению вашей мамы.

Его как током стрельнуло под лопатками.

Мать снабжает Женьку продуктами?! Эту беспринципную транжирку, не способную позаботиться о себе в ее не очень юном уже, к слову, возрасте, мать прикармливает клубникой из их огорода?! Это же…

– Это никуда не годится, – пробормотал он вполголоса и посмотрел на мать укоризненно.

Она сделала вид, что не замечает его гнева. Докурила тонкую сигаретку, ткнула окурок в пепельницу, схватила вилку и нож и принялась с аппетитом обедать.

– Суп… Может, хочешь супа, сынок? – вдруг спохватилась она, вспомнив, что в детстве заставляла его всегда есть горячее. – Ариша сварила какой-то, кажется. То ли фасолевый, то ли гороховый.

– Его тоже в горшочке Женечке переправили? – не удержавшись, съязвил Олег. – Нет, супа я не хочу, мам.

– Смотри… – она пожала плечами, недовольно взглянула на него поверх очков. – А что я Женечке клубнику послала – не твое дело. Я с ней дружу, ты сам знаешь.

– Ага! Что-то дружба эта всегда становится на удивление тесной, когда Женечка пребывает в очередном «поиске»! Ты просто… Ты просто навязываешь ей себя, мам. И получается, что и меня тем самым ты ей навязываешь тоже! А я не хочу быть ей навязанным. Не хотел тогда, не хочу и теперь! – с обидой проговорил Олег, ложкой зачерпнул из салатницы помидоры со сметаной и набил рот этой вкуснотищей.

Мадам Рыкова не отвечала долгих десять минут. Она ковыряла картошку вилкой и ножом, все перетолкла, перемешала, но есть не стала. Взяла в руки куриное крылышко, поглядела на него и тоже отложила на тарелку.

– Я тебя не навязываю, милый. О чем ты? – выдохнула она с горечью после продолжительной паузы и вновь потянулась к сигарете.

– Мама, ну хватит, наконец! – взмолился Олег и выхватил из ее рук зажигалку и сигаретную пачку. – Кушать не стала, а все куришь и куришь! Не нужно, прошу! Ты можешь хотя бы раз сделать так, как я тебя прошу?!

– А ты? – почему-то обрадовалась мадам Рыкова. – Ты можешь хотя бы раз сделать так, как я тебя прошу?

– О чем речь… снова? – Он понял, что попался, но отступать было нельзя, иначе мать точно половину пачки высмолит за полчаса. – Хорошо, проси.

– Ты сделаешь?! – Мать прекратила попытки отобрать у него сигареты и зажигалку, неуверенно улыбнулась. – Точно сделаешь?

– Да, сделаю.

Он, конечно же, знал, о чем она его попросит. Он должен будет либо сводить куда-нибудь Женечку, либо помочь ей деньгами, хотя мать наверняка сама ей «подбрасывает», и вполне успешно, за его спиной. Либо – просто хотя бы встретиться с ней и поговорить.

А он не хотел, черт возьми! Не хотел ничего вообще знать об этой беспутной, об этой непутевой женщине!

Как же ему недавно понравилась потерпевшая, Ковригина! Такая милая, такая тихая и несчастная. Ему впервые за много лет захотелось пожалеть постороннюю женщину, по щеке погладить. А потом, может быть, сводить куда-нибудь. Не в музей, конечно, боже упаси! Она там и не увидит ничего. Ее глаза переполнены скорбью и болью. Какой музей! Просто можно было бы побродить с ней в парке или по набережной. Зайти в кафе, выпить кофе, поесть мороженого. На ужин при свечах он и рассчитывать не мог. А вот просто побродить вместе по тихим сонным улочкам вдвоем с этой тихой, милой женщиной он бы запросто согласился.

А тут – снова Женечка!!!

Как он устал от ее постоянного присутствия в своей жизни! Не видел он ее, давно не видел, а она будто постоянно рядом. И он-то не хочет, но – вспоминает ее заливистый дерзкий смех. Не хочет, но – видит ее плечи, волосы, руки. Заглядывает в ее глаза, в которых никогда не видел ничего, кроме сонной вожделенной истомы. Повзрослела она или нет, побывав столько-то раз замужем? Или все так же скачет, как стрекоза из знаменитой басни?

Нет, наверное, надломила ее, хоть немного, эта жизнь. Не просто так мать на него напирает. Видимо, Женечка подостыла, помудрела, набила себе шишек.

– Вот… – мать подсунула ему бумажку с номером телефона. – Это Женечкин номер. Позвони ей. Она ждет твоего звонка.

– Давно?

– Что «давно»?

– Давно ждет?

– Уже неделю, милый. А ты все ко мне не приезжал. А по телефону я разве могу обсуждать с тобой такие вещи? Мы же с тобой не можем и не должны пользоваться телефоном для решения важных вопросов… Это и работы твоей касается, и личной жизни. Позвонишь?

– Да, мам, я же обещал. Позвоню. Ты ешь… Пожалуйста, съешь хоть что-нибудь.

Олег сунул бумажку с телефонным номером в карман брюк, и тут же бедро его так зачесалось, будто номер тот каким-то дьявольским зельем был на листочке начертан, а не простой шариковой ручкой.

Вот позвонит он ей – и что скажет? Привет, милая? Когда-то он мог так, теперь нет, у него не выйдет. Да и виделись уже очень давно, отвыкли друг от друга. С какой стати Женька вступила в сговор с его матерью? Может, она вляпалась во что-то и ей помощь требуется? Может, ей адвоката не на что нанять? Он же краем уха слышал…

Ну, хорошо, не краем уха! Специально наводил справки после ее последнего развода. Судиться она собирается или уже начала этот процесс, со своим очередным бывшим, из-за имущества. Может, тем и интерес ее к его персоне вызван? Думает, он ей адвоката порекомендует, а то и оплатит. Или она считает, что Рыков из-за нее на должностное преступление пойдет и на ее бывшего надавит?

Нет уж, Женечка. Не дождетесь!

– Ну, а вообще-то кроме зятя убитого у тебя есть еще какие-то подозреваемые, имеются версии? – долетел вдруг до его ушей озабоченный голос матери.

– Что? – Он невольно вздрогнул и уронил кусок помидора с вилки, и она зависла в его руке, в воздухе, на пару минут. – Ах, ты об этом! Да ты знаешь… Наверное, нет. У этого зятя, мне кажется, кто-то появился. Вот он и поспешил от тестя с тещей избавиться. Акции его фирмы были записаны на тестя, с оформлением договора пожизненной ренты.

– Ага! – подхватила мать задумчиво и снова полезла за сигаретами. Олег не стал противиться – она с обедом своим уже благополучно справилась. – Стало быть, меркантильный интерес у него есть…

– Еще какой! Фирма хоть и небольшая, но с солидным, стабильным доходом. Захочется разве все это потерять? А если у него появилась любовница, значит, жену куда-то надо девать. А как это сделать, если тесть руку на пульсе его личных доходов держит?

– А что за жена у этого Ковригина? Курица?

Ему почудились ревнивые нотки в вопросе матери, понятно, почему.

– Нет, не курица, – усмехнулся он догадливо. – Нормальная вполне, умная женщина. Раздавлена горем.

– Конечно, – подхватила мать с сочувствием и с такой же ревнивой интонацией спросила: – Красивая?

– Кто?

– Не придуривайся, Олег! – Мать хлопнула свободной от сигареты рукой по столу. – Я про Ковригину спрашиваю! Красивая?

– Красивая, милая, светлая и нежная, – перечислил он сразу все ее достоинства, потому что мать все равно вытащила бы из него все по слову, он только время потерял бы на препирательства.

– И она, вижу, тебе понравилась? – неодобрительно отметила мать и поспешила занавеситься от него дымом.

– Понравилась, не понравилась… Какое это имеет значение? Она же замужем!

Он пожал плечами. И перевел взгляд на оконный проем. Ариша всегда оставляла раздвинутые шторы на окнах. Мешали ей даже тонкие тюлевые занавески. Она комкала их, сворачивала жгутом, пристраивала где-нибудь на форточке или за трубой отопительной системы. Мать ворчала, но не сердилась на нее за эту странность.

– Ей все равно это самой стирать и гладить. Пусть делает, как хочет, – равнодушно реагировала она на ядовитые замечания соседок.

Сейчас тюлевая занавеска закрывала половину окна справа, и летний солнечный день делился как бы пополам. Слева – все ярко, зелено, опрятно. Справа – тускло, измято, в ядовито-оранжевых подпалинах странного рисунка на шторе. Права Ариша, что сдвигает все в сторону. Что за нужда – красть у самой себя красоту яркого полудня?

– Замужем, да… – мать задумалась, правда, ненадолго. Тряхнула сигаретой, избавляясь от рыхлого пепельного «наконечника». – А не потому ли у тебя лишь один подозреваемый по этому делу, Олежа, что жена этого парня тебе приглянулась, а?

– Ну, мама!!!

Он нервно заерзал на стуле и принялся отодвигать от себя тарелки с недоеденной курицей, картошкой и салатом. Надо было сворачивать разговор, пока дело не зашло слишком далеко. С него на сегодня достаточно одной уступки. Он позвонит Женечке, хотя ему неприятно было думать об этом уже сейчас. Но позволить матери подозревать его в подобной грязи он не может.

Да, Ковригина хороша, ну и что? Но она, может, слишком хороша для него. Он хотя и не делал попыток, но уверенности никакой в том, что она примет его приглашение хотя бы погулять вместе, у него нет. Никакой. К тому же сажать ее мужа, чтобы освободить место рядом с ней, он не станет. Он всегда был человеком справедливым, честным и ответственным. Останется таким и сейчас, хотя этот Ковригин и кажется ему весьма скользким и неприятным типом.

– Что – мама, что – мама? – отозвалась мать беззлобно, повертела в пальцах хрустальную пепельницу, тряхнула сигаретой над ней. – Больше всего я боюсь, что ты наделаешь ошибок в жизни.

– Этого боятся все матери, – примирительно улыбнулся ей Олег.

– Я – больше всех! – возразила она с печальным вздохом. – Ты ведь у меня такой… Такой ранимый, такой уязвимый…

– И в чем же моя уязвимость, ма?

Рыков удивленно заморгал. Он вообще-то считал себя достаточно защищенным. Хорошо зная людей, прекрасно чувствуя их природу, он считал себя защищенным от проявлений низости со стороны некоторых человеческих особей.

– В том, что ты слишком хорошо разбираешься в людях, дорогой, – мать поглядела на дверь, громко позвала: – Ариша! Ариша, милая, подавай-ка чай… Ты слишком хорошо разбираешься в людях, Олежек. Это тебе насколько помогает, настолько же и вредит.

– Почему?

– Потому что ты… ты можешь оказаться обреченным на одиночество, милый, – мать покосилась на него поверх очков, и в ясных ее глазах отчетливо сверкнули слезы печали. – У тебя нет друзей.

– И что?

Он равнодушно подергал плечами. Не было у него необходимости в дружбе с кем-либо. Совсем не было! То ли он не мог дружить с людьми, потому что постоянно бывал занят. И занятость эта служила прочной, верной страховкой от рыбалок, охот, бань и всего прочего. То ли его с трудом терпели. Считали заносчивостью его молчаливую сдержанность, а нежелание напиваться и снимать чужих женщин – физическим недугом. Им неинтересно было с ним. Ему – с ними. Не было у него нужды в друзьях.

– У тебя нет женщины, – мягко напомнила мать. – Это плохо.

– У меня есть главная женщина – это ты. Еще есть Ариша, – та как раз вошла в кухню и, проходя мимо, поцеловала его в макушку с благодарственной улыбкой.

– Мы не вечные, дорогой. Вот Женечка могла бы…

– Мама!!! – взвыл Олег и полез из-за стола, в сердцах швырнув салфетку с коленей на стул. – Ну нельзя ведь всегда об одном и том же, нельзя! Я обещал, я позвоню ей!

– И что скажешь?

– О господи!

Олег метнулся в коридор, быстро нашел свою сумку. Пригладил перед зеркалом редеющие волосы. Снял с вешалки ветровку, перебросил ее через руку. И вошел в кухню с прощальной улыбкой, должной прекратить все их споры о его личной жизни.

– Ну… Мне пора. Спасибо за обед, Ариша, мама, – он по очереди расцеловал обеих женщин в щеки. – Если что, я на телефоне. Звоните.

– А как же чай, Олег Иванович? – Ариша уважительно именовала его по имени и отчеству, как он ни противился этому. – Булочки с мятным джемом, ваши любимые! Как же чай-то, а?

Мятные булочки, которые никто, кроме Аришы, не умел так выпекать, были для Рыкова невероятно соблазнительным угощением. Он с сожалением взглянул на глубокую глиняную миску, которую Ариша привезла с собой в их дом. Из-под белоснежного полотенца высовывались золотистые бока ароматной сдобы.

– Заверни мне с собой, – попросил он.

– Хорошо, – она со вздохом принялась шарить на полках в поисках термопакета, попутно ворча и негодуя: – Зачем к ребенку приставать за столом? Ел же ребенок, и ел бы себе… Зачем приставать? Вот теперь, пока доедет, все изомнет и дух не тот будет. Не тот же дух-то… С противня, оно же лучше.

– Поворчи, поворчи, – хохотнула мать. – Для двоих заворачивай, ворчунья! Про Женечку не забудь.

– Про нее забудешь! – Ариша недовольно поджала губы и нехотя положила в пакет еще пару булочек. – Эта пиявка никогда не отстанет от нашего ребенка. И сам не гам, и чужим не дам… Пиявка! Одно слово – пиявка.

Мать, уловив перемену в настроении сына – а он был чрезвычайно доволен Аришиным ворчанием, – прикрикнула на нее и ладонью по столу припечатала.

– А я что? Я ничего, – Ариша пожала плечами, вложила в руки «деточки» большущий пакет с ароматными мятными булочками. – Я тут прислуга, и все. Кто я? Я так…

– Ладно тебе, завелась, – мать примирительно улыбнулась. – Любим ведь мы тебя, сама знаешь, любим! И всю посуду разбитую тебе прощаем… Кто половину прадедова сервиза переколотил, а? А сервиз тот он из Китая привез, еще до революции. Ему цены не было! А Аришенька его об раковину – шлеп да шлеп! Так и бог с ним, с сервизом! Тарелки – они и есть тарелки… Ты вот лучше, чем ворчать, рассказала бы, как твои бабки на рынке судачили про убийство супругов Иванцовых. Дача их хоть и не на соседней улице, а все же не так от нас далеко. Мало ли! Может, какой маньяк тут орудует, а мы сидим себе и не знаем. Олежке любая информация нужна. Она для него на вес золота! А то ты все ворчишь, ворчишь, а о главном совсем забыла.

– Ерунда это все, – отмахнулась Ариша, покраснела, вспомнив о разбитых фамильных тарелках, взяла тряпку и начала стирать ею со стола капли сметаны. – Им, бабкам, только волю дай, они такого наплетут!

– А что хоть плетут-то? – заинтересовался Олег.

Такие новости «сарафанного радио» он любил. Дыма без огня не бывает. Что-то где-то просачивается рациональное сквозь засоренный всякими ахами и охами «эфир».

– Тут одна тетка постоянно ездит рассадой торговать. Мы сами у нее не раз брали саженцы на рынке. Клубнику, помидорчики… Ох, клубничку-то, клубничку-то не успела я помыть, Олег Иванович! – всполошилась Ариша и бросилась в коридор, где у порога оставила плетеную корзинку с ягодами. Вернулась, бросила клубнику в раковину. – Я щас… Быстро я… Все вымою, чистенькую возьмете.

– Ариша! – прикрикнул на нее Олег. – Прекрати немедленно!

Он не любил, когда она так срывалась и начинала ему «выкать». Не любил, когда она уводила разговор от нужной темы, а такое за ней водилось. Да и спешил он. Женечке же еще надобно позвонить! А позвонит он ей сегодня. Материнскую просьбу нужно выполнить сразу и быстро, чтобы не сидела занозой в душе и не мозолила глаза цифрами нацарапанного шариковой ручкой телефонного номера бывшей супруги.

– Вот я и говорю, – закивала она, виновато улыбаясь, успевая при этом ссыпать вымытую и очищенную от зеленых хвостиков клубнику в пластиковый сотейник. – Рассадой она торгует, за день успевает раза три в город на рынок съездить и вернуться обратно. Вот она и говорит, что в тот день видела девчонку одну. Будто она искала дом Иванцовых.

– Что-о-о?! Какая еще девчонка? Когда искала? Зачем? Она что, адрес спрашивала у тетки твоей? Где, при каких обстоятельствах? Черт знает что такое!

Олег редко выражался при своих женщинах, но тут не выдержал.

Был же, был опрос всех возможных свидетелей, и он ничего не дал! Никто ничего и никого не видел! Всех соседей Иванцовых они прочесали – пусто. По дачному поселку, как по запущенной голове, частым гребешком прошлись. Безрезультативно! Потому и остановил свой выбор Олег в пользу – то есть во вред, конечно же, зятя погибшего. А кого еще ему подозревать? Не тетку же с рассадой? Он и знать про нее не знал, а она-то и есть, оказывается, свидетельница!

– Я ничего подробнее не знаю, – растерянно развела руками Ариша. Сунула ему пакет с ягодами и мятными булочками в руки: – Нате вот, ешьте, Олег Иванович.

– Это все хорошо, спасибо, но… – он виновато улыбнулся матери, с напряженным вниманием наблюдавшей за их разговором. – Но придется тебе, Ариша, со мной до тети этой доехать.

– До какой тети? – вытаращилась на него его дальняя родственница.

– До той, что рассадой торгует. Пусть уж она мне все расскажет. Идет?

В его машине Арише редко кататься приходилось. Олег был не частым гостем у матери. Разве что с рынка с покупками ее забрать, и то, если оказия такая у него выдавалась. Ездить в его большой машине она очень любила, дивилась всегда обилию светящихся на панели управления точек, струе холодного воздуха в жару и теплого – в холод.

– В такой машине и жить можно! – восхищенно щелкала она языком и стыдливо поджимала ноги в пыльных туфлях под сиденье.

Перспективе проехаться с «мальчиком» в его большой машине она очень обрадовалась. И даже то, что мадам Рыкова недовольно поджала губы и забрюзжала что-то насчет немытой посуды и нечищеного казана, не могло испортить Арише настроения. Это ведь через весь их дачный поселок проехаться нужно, потом добраться до соседнего. Сколько народу ее увидит! Надо бы переодеться.

Но Олег переодеваться ей запретил, сославшись на свою занятость. Втолкнул ее в машину и в два счета домчал до садового домика, где проживала торговка рассадой. К огорчению Ариши, та оказалась дома, все ее надежды на то, что придется им колесить по поселку в ее поисках, иссякли. Но она хоть перед торговкой порисовалась – не зря ехала! Встала за спиной Олега, как ассистент. Брови свела, губы сжала, глаза сделала строгие-строгие, запрещающие врать и изворачиваться. Да та и не врала. Тетка тоже обрадовалась возможности поболтать, выложила все, и даже сверх того.

– Непутевая девка, – поделилась с ними пожилая женщина своими соображениями и, на манер Аришы, поджала губы. – Сразу видно было – непутевая!

– Почему? – Олег убрал в сумку блокнот с записями. – Почему вы так думаете?

– Во-первых, невежливая. Я к ней со всей душой, а она морду воротит! К кому, говорю, намылилась-то? А она не отвечает… Все равно потом заплутала, все равно пришлось ее отправлять в нужном направлении, а то бы она до вечера в наших кустах скиталась.

– А во-вторых?

Олег нетерпеливо переминался с ноги на ногу, слушать бестолковые рассуждения ему уж точно было недосуг. Главное он уловил, даму к себе в кабинет для официального протокола пригласил. Все, на этом можно было считать разговор законченным на сегодня. Но та удила закусила, попробуй-ка, повернись к ней спиной!

– Во-вторых, тяги к земле у ней нет, так хотя бы старших вежливо послушала… Нет, непутевая девка, дурная! Сначала искала тут Иванцовых, а потом и кокнула их.

– Ну, с чего вы это взяли?! – Олег всплеснул руками.

Не хватало еще, чтобы к вечеру оба дачных поселка гудели, как пасека! Только дай волю, и незнакомую девицу объявят киллером, а то и маньячкой. Доказывать этим дачным жительницам очевидное бесполезно – если бы девица вынашивала злой умысел в отношении супругов Иванцовых и имела, что еще более невероятно, ствол при себе, вряд ли бы стала она тут открыто блуждать и обнаруживать себя. Она бы прокралась, как мышка! И дорогу бы точно знала!

Но тем не менее девицу эту найти следует. Она может оказаться бесценным свидетелем. Время, когда она искала дом погибших, как раз совпадает с моментом их смерти. Может, она их еще живыми успела застать? Может, видела, как от них кто-то выходит? Возможно все, что угодно. Главное – найти ее.

– …Вы мне ее описать сумеете? И не только мне, а еще художнику, которого мы пригласили специально для беседы с вами?

Олег – уже двумя днями позже – беседовал с торговкой рассадой в своем кабинете. Вызвал ее на пятницу, а она явилась во вторник.

– Не усидела, уж простите, – покаялась она. – Больно любопытно…

Хорошо, хоть звонком его предупредила, что во вторник и явится. Олег успел с художником связаться.

– Итак… Приступим…

Девица по описанию выходила симпатичной. Высокая, стройная, худощавая, но грудастая.

– Во какие у ней титьки! – ужасалась женщина, оттягивая далеко вперед свое платье на груди. – Но сама – худая! Скулы высокие, стрижка средней длины, за уши она все волосы заправляла, волосы пегие какие-то, не поймешь, что за цвет.

– Может, русые?

– Да, да, наверное. Глаза голубоватые или серые. Не особо-то я в них заглядывала, но не карие, точно. Губы полные.

– Нос? – художник водил по листу бумаги карандашом.

– Нос? Носик аккуратненький, хороший нос. Ушки тоже аккуратные. Так, с виду-то она неплохая девка. В брюках была модных, в кофточке светленькой, с сумкой.

– Сумка большая?

– Нормальная. Не хозяйственная, конечно. Но такая… Молодежь в такую теперь все что хочет запихнет.

– У нее была сумка… набита чем-то?

– Что-то было у нее там, – задумалась женщина, из-за плеча художника рассматривая нарисованное лицо. – Что-то она все тискала и тискала там. Будто уронить боялась или потерять.

Ствол?! Рыков напрягся.

Может, зря он девчонку так сразу со счетов списывает? Может, она-то как раз и есть убийца?

– Тяжелое? В сумке было что-то тяжелое, нет?

– Нет. Угловатое какое-то, будто коробка. Но не тяжелое, она, когда пошла от автобуса, сумкой той мотала. Тяжелой-то не больно помотаешь. Я вот когда рассаду везу, корней на сто пятьдесят-двести…

Портрет был окончен лишь через три часа. Женщина измотала все нервы и Рыкову, и художнику. Тот на перекур за последний час через каждые десять минут отпрашивался.

– Слышь, Олег, ей, может, дома делать нечего, и она тут развлечений ищет, а? Что-то не внушает она мне доверия. Не внушает, совсем, – заскулил парень, когда Олег в один из перекуров вышел следом за ним. – Давай сворачиваться, а?

– Отработаем девчонку, не дрейфь. Совсем немного осталось, – пообещал Рыков, но он очень сильно в этом сомневался, очень.

Когда портрет девушки был готов, женщина воскликнула:

– Она! Точно, она! Как две капли воды! Вот мастер-то, а! – Она погладила уморившегося мастера по плечу. – А меня так-то сможешь изобразить?