Текст книги "Любвеобильный джек-пот"

Автор книги: Галина Романова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Он носился по кухне, словно сумасшедший. Натыкался на стулья, шкафы, отпрыгивал, больно ударяясь то одним, то другим боком, и орал, орал, орал. Впервые орал за последний год. И впервые орал о том, о чем за этот самый год передумал в одиночестве.

– Я не вышел, когда один на один ты билась с Кариковыми. Стоял, обливался потом за дверью и не вышел. А почему?! Да потому, что не хотел ввязываться! Не хотел быть запятнанным, во!!! Меня и так уже запятнали выше головы, куда же еще?! Ну, пошумели бы мы там на пару, вызвал бы кто-нибудь милицию и что?!

– Что? – отозвалась она эхом, с возрастающим любопытством наблюдая за его скачкообразными метаниями по кухне.

– А-аа, скажут, это опять вы! Снова и опять вы, гражданин хороший! А не хотели бы вы пройти туда-то и туда-то? Нет? Так мы вас силой, силой, да в наручниках, да на нары. А я не хочу на нары, понятно!!! Не хочу!!! – Это он проорал ей уже на ухо, склоняясь к ней и глядя с жалкой мольбой. – Не хочу, Лиечка Андреевна!!! Ты вот знаешь, что такое нары?

– Знаю. – Лия не отпрянула, нет, она подняла глаза и смотрела на него теперь уже жестко, без былого болезненного равнодушия и любопытства.

– Откуда, можно полюбопытствовать?

– А прямо оттуда и знаю! Я же в милиции работала, ты что, забыл? Или не помнил никогда? Нет, ты должен был знать, раз знал меня по имени-отчеству, когда пришел в тот день знакомиться. И раз знал, чья я жена, то знал, где и кем я работаю, – скороговоркой пробормотала она, не отводя глаз. – Ты не так прост и труслив, каким хочешь казаться, Гольцов. И я обещаю тебе, что обязательно раскручу твою запутанную историю, которая сломала, как ты считаешь, тебе жизнь.

– А ты так не считаешь? – Он вдруг сник и обессиленно привалился к стене, сунув руки себе за спину.

– Нет. Это все ерунда. Ну... Может, и не ерунда, но совсем не то, из-за чего стоит так убиваться.. Ну, бросила тебя твоя любимая девушка, и что? Таких, как она, сотни! Да и нужна она тебе такая, раз бросила? – Лия встала и, волоча по кухне огромные тапки, подошла к окну. – Это еще не конец света, Гольцов, поверь мне.

– А у тебя что, конец? – Он смотрел ей в спину и жалел ее снова, хотя минуту назад никого, кроме себя, жалеть не желал.

– У меня конец, Гольцов. У меня конец света, конец жизни, конец всему, во что я верила когда-нибудь... Убит мой очень хороший знакомый.

– Ты про Игосю?! Если про него, то я тебе...

– Да нет, не про него! Не части ты! Дай сказать.

– Хорошо, говори. – Он пододвинул ногой к себе ближе стул и рухнул на него, не отводя глаз от женщины.

– Убили пожилого человека, моего соседа по даче. Но этот мужчина... – Лия замолчала, на пару минут уткнув лицо в ладони, потом, после продолжительного судорожного всхлипа, продолжила: – Филипп Иванович остался всем для меня, понимаешь, Дим. Всем, кто заменил мне после смерти бабушки и деда, моих близких.

– А родители, они...

– Они погибли, когда я была еще совсем ребенком. Так бывает, знаешь! Так, как иногда пишут в романах и показывают в кино. Нам кажется, что это все не про нас, что это все придуманная, чужая какая-то жизнь. И нас она никогда не коснется, и уж точно с нами ничего подобного не произойдет. И никогда нам не быть в репортажах криминальных репортеров. И все у нас будет хорошо... А оно вдруг возьми и случись!. И оказывается, что пишут и показывают как раз про таких, как мы с тобой... Его убили прошлой ночью, Дим. Убили ударом ножа в сердце.

– За что же, господи! Старика-то!.. – это он воскликнул помимо своей воли.

Ему совсем не хотелось быть сочувствующим, и добрым быть не хотелось. Трусом быть и слыть куда удобнее и беспроблемнее. А тут вдруг вырвалось само по себе...

– Хотела бы я знать! – тут же подхватила она и обернулась на него от окна. – Хочу знать, Дим!!! И узнаю. А ты мне в этом поможешь.

– А почему бы компетентным органам не заняться этим делом?

Он решил схитрить и потянуть время, и не отказывать ей прямо сейчас, сию же минуту. Откажет как-нибудь потом. Вот сходит на ужин с Мартой, определится в ее желаниях и всем, что к этому прилагается, а тогда уж...

– Наверняка же заведено уголовное дело. Твои бывшие коллеги мастера заводить всякие там уголовные дела. По любому поводу. Их медом не корми, дай завести новую папочку под новеньким грифом и номером. Гражданин такой-то стянул с веревки трусы гражданки такой-то... Или, к примеру, кошка гражданина Сидорова изгадила дверь гражданки Ивановой, и теперь гражданину Сидорову надлежит явиться в отделение для дачи показаний по поводу бессовестного поведения вверенного ему животного... Так что тебе, Лия, не стоит волноваться. Твои ребята...

– Мои ребята взяли не того, кого надо! – Она даже взвизгнула от возмущения и бешенства, она едва не задохнулась и не бросилась на Гольцова с кулаками, когда тот принялся ее успокаивать своими кривляниями. – Да, ты прав! Они любят заводить дела, но тебе ли не знать, чем зачастую все это потом заканчивается! Как начинает давить начальство сверху. Как давят снизу все предыдущие уголовные дела, и как хочется побыстрее это – теперешнее – сбагрить с рук, а еще лучше побыстрее либо закрыть, либо раскрыть. Закрыть в данном случае им никто не позволит. Убийство Филиппа Ивановича не первое в районе.

– Ого! Да тут целая банда орудует!

– Именно! И твой юмор совершенно неуместен. Банда подростков, но это предположительно, так как преступники очень маленького роста, след от их обуви тоже. Так вот они грабят и убивают стариков. А перед этим долго и изощренно пытают их. Убивают в основном женщин.

– Как же тогда твой старик сумел подставиться?

Гольцов и в самом деле был в недоумении. Если подростки, то как мужику, пускай и пожилому, с ними не справиться?! Другое дело – пожилая женщина, там все понятно. Но мужик-то... Он и в старости сохраняет силу. Конечно, не известно, как именно выглядел этот ее сосед по даче, но коли жил один, значит, имелся еще порох в пороховницах...

– Филипп Иванович, предположительно, услышал крики и вызвал по мобильному милицию. Может быть, он включил свет. Может быть, услышав шум мотора милицейского «газика», вышел на улицу... Я не знаю, Гольцов! Не знаю, слышишь! Но знать хочу!!!

Лия снова отвернулась и замолчала. Может, плакала. Может, просто думала.

В окно скреблось осеннее ненастье. Горестно всплескивали ветками деревья, сбрасывая с себя засидевшуюся с лета листву. Мокрое стекло плакало дождем. Ветер гнал капли по стеклу, торопил их по подоконнику, собирал в огромные холодные лужи на асфальте. Сизое небо безрадостно гляделось в них и надрывалось в усердии, посыпая ледяной влагой хмурое сентябрьское утро.

Лия стояла, горестно сгорбившись. Волосы плотной шторкой упали ей на лицо. Пойди, разберись: плачет она, размышляет или просто молчит. Подойти, обнять, прижать к себе... Он не может. Он же трус. Ему проявлять подобное душевное благородство не пристало. Куда проще отмолчаться или спрятаться за собственным малодушием.

Он все же удивил самого себя, спросив:

– Ты сказала, что взяли совсем не того, кого было надо. Есть подозреваемый?

Она молча кивнула. Спина ее при этом сгорбилась еще сильнее, а плечи принялись тихонько вздрагивать. Плачет все-таки. Вот незадача!

– Откуда такая уверенность? Ну... Что это совсем не тот человек, который...

– Он не мог! Он не мог убить его, Дима!!! – Она обернулась на него, откинув волосы с лица, плакала, конечно же; все то время, что стояла у окна, плакала, лицо было мокро от слез, глаза вообще ни на что не похожи. – Он мальчишка совсем! Он... Он не мог, понимаешь! Они и знают, что он не мог убить. И считают, что это сделал кто-то другой. А все равно его арестовали! Понимаешь ты или нет?! Его арестовали по подозрению в соучастии! А он не виновен!!! Не виновен! Не виновен! Я уверена!

– Кто?.. Кто этот мальчик? – Он еще ничего не понимал, но, кажется, начинал немного догадываться.

Был какой-то мальчик...

Точно был, сомнений теперь не оставалось, и классического вопроса «А был ли мальчик?» даже не возникло.

Так, с этим, кажется, определились. Теперь о другом...

Этот мальчик, оказывается, очень дорог ей. Настолько дорог, что она готова... А на что она готова ради него? На то, чтобы пойти против своих коллег? На то, чтобы вопреки доброй памяти о своем соседе начать его оправдывать?

Ох, боже же ты мой!!! Вот она попала!!! Вот попала...

Гольцов сморщился от жалости.

Зачем ему надо во все это ввязываться, а?! Вот зачем?! Сидел тихо-мирно за своей дверью, ждал зимы, потом весны, а следом лета... А теперь что?! Что теперь?! Нужно было вот ему потащиться к ней в тот день! А потом еще и на день рождения пойти с ней вместе! А там Игося этот чертов, который теперь еще, оказывается, и умер совсем некстати.

Ох, беда, беда... Что делать?!

– Нужно их найти, – твердо ответила Лия, когда последний его вопрос неосторожно слетел с его губ.

– Кого, господи?! Кого найти?! – Он посмотрел на нее, как на душевнобольную и даже сделал попытку отодвинуться.

– Настоящих преступников нужно найти, Дима. Тишакову, ему что! Ему – сидит парень в камере, значит, надо его разрабатывать. А как они могут разработать, я знаю. И ты, думаю, тоже. А парень не выдержит такого давления. Начнет подписывать все, что угодно. Он же не виноват, Дим!

– Откуда такая уверенность? – по инерции поинтересовался Гольцов, хотя его решение ни во что такое не ввязываться крепло с каждой минутой.

– Я знаю! Я его знаю, черт возьми! Что бы там они ни говорили мне... Я знаю, он не может!

Лия, не выдержав, разрыдалась в голос.

Она больше не могла. Больше не могла быть сильной и мужественной. Ей хотелось орать, выть, рвать на себе волосы. И причитать еще и о бедном, брошенном всеми ребенке, и о бедном старике, который все грозился, что уйдет в Дом престарелых, если она не выйдет вскорости замуж.

Почему другим бабам это можно, а ей нет? Кто сказал, что она непременно должна сохранять лицо?! Хотя, какое, к черту, лицо после ведра кофе, бессонной ночи и двух пачек сигарет! И какое, к черту, самообладание, если она пришла к малознакомому человеку и просит у него защиты и сочувствия. Разве раньше она бы так сделала? Да никогда!

А к кому ей было еще идти? Мишаня не отзывался. Тишаков категорически отказал. И еще наговорил кучу мерзостей о слепоте, нерастраченной материнской любви, отсутствии профессионализма и что-то еще говорил, что-то такое гадкое. Она потом его уже и не слушала вовсе. Указала на дверь и не слушала.

У нее оставался один Гольцов. Но он упрямился и ни в какую не хотел соглашаться. Оно и понятно. Кому охота из огня да в полымя?! Но он был единственным, кто мог ей помочь. Оставался тем единственным, на кого она могла еще надеяться. Хотя он и корчил из себя подонка, Лия-то знала: он не такой. С ним многое было непонятно, но эти непонятности были из разряда пустяковых. И ей пока некогда было ими заниматься. Потом когда-нибудь, не сейчас...

– Дим, ты мне поможешь? – спросила Лия, понемногу успокаиваясь.

Гольцов, конечно, тоже к этому руку приложил. Поначалу сидел и не подходил. А потом все же поднялся. Обнял, усадил на стул. Напоил водой. И еще говорил что-то ей на ухо доброе и понятное.

– Лия... Лия, я бы рад, но не могу. – С чего-то снова ему сделалось стыдно за себя, и не захотелось водить ее за нос, и отказать он решил прямо сейчас, не откладывая. – В моем положении это не самое лучшее, пойми! Черт, я не знаю, что тебе и сказать...

– Дим! – Лия отпрянула от него, вцепилась в его голые плечи и заставила смотреть себе в глаза. – Ты вынуждаешь меня сделать подлость! Не хотела, видит бог!

– Что ты имеешь в виду? – Гольцов привычно испугался, но скорее действительно по привычке, чем по-настоящему.

– Я заставлю тебя мне помочь! – произнесла она хрипло. – Пускай это и подло, но я заставлю!

– Да? Каким, интересно, образом. – Гольцов нехорошо усмехнулся, настораживаясь.

Что еще за кролик в шляпе? Что она задумала? О какой подлости речь...

Лия недолго собиралась с духом. Видимо, долго думала, прежде чем идти к нему. И мелочи все, и возможные варианты его ответов были ею просчитаны и предусмотрены. А так же были предусмотрены варианты ее решений. Вот она и выпалила скороговоркой:

– Если ты откажешься и не захочешь помочь мне, я сдам тебя милиции, вот.

– Да? И как, интересно?

Он все понял. И про кролика, готового вот-вот показать свои длинные безобразные уши из черного, как ночь, цилиндра. И про подлость, что она для него уготовила на случай его отказа.

Ай да... Лия! Ай да молодец! И восхитился бы тобой, да не тот случай. Зачем же было... Зачем же было все так портить?..

– Я сдам тебя как первого и единственного подозреваемого на роль убийцы Игоси, Гольцов. И я сделаю это, поверь. И тогда ты поймешь, каково приходится сейчас моему мальчику там, на нарах.

Лия судорожно сглотнула и опустила глаза, тут же зажмурилась, замотав растрепанной головой, настолько тяжело ей было продолжить. Но она все же продолжила.

Он ведь молчал. Значит, надо было ей...

– Я расскажу своим бывшим коллегам о том разговоре, что состоялся между тобой и Игосей в Светкиной прихожей – раз.

Ей надо было быть жестокой сейчас. Надо было быть ею непременно! И еще не смотреть на него. И не видеть, как он начинает презирать ее. Как наполняются жгучей неприязнью (хорошо еще, что не ненавистью) его темно-серые добрые глаза. Добрые же, чего уж. Она в этом хорошо разбиралась и часто видела то, что другим было не под силу.

У Гольцова были хорошие, добрые глаза. Были...

– А что два? – бесцветным голосом поинтересовался он. – Говори смелее, не стесняйся. Раз уж начала...

– Игося погиб ночью, – медленно произнесла Лия, стараясь не слушать себя и не вдумываться в истинный смысл того, что собиралась сейчас ему сказать. – А ты этой ночью уходил куда-то, Дима. Я видела! Спать мне сегодня не пришлось. Время твоего ухода совпадает со временем его смерти. И еще... У тебя в руках была большая тяжелая сумка.

– Ага! – Тут он вдруг развеселился и даже глянул на нее коротко и с жалостью. – Кувалду из дома захватил, чтобы проломить Игосе череп! И тащил ее через весь город.

– Ладно, один-один. Но отрицать ты не можешь: в момент смерти Игоря тебя дома не было. И еще... Ты ведь звонил ему.

– Это-то откуда тебе известно?! – снова насторожился Гольцов и снова отвернулся от нее к окну, за которым кисла непогода.

– Галка, давая показания следователю, упомянула о том, что Игося собрался среди ночи на встречу и все шутил, что коридорный разговор, оказывается, будет иметь продолжение. Ну-ну, типа, послушаем, что он скажет в свое оправдание.

– Почему ты решила, что это непременно я ему звонил? Мог ведь быть кто-то и еще.

– Мог. Но ты знаешь наши силовые структуры. Зацепятся, и все сойдет у них гладко. И все твои прежние грехи вспомнят. О боже! Прости меня, Гольцов! Прости ради бога, но если ты меня пошлешь, я тебя сдам.

Реветь ей больше не хотелось, а вот провалиться сквозь землю – да. С радостью бы исчезла из этого мира, чтобы не терзаться, не мучиться, не стыдиться так, как сейчас. Знала же прекрасно, что не пойдет никогда в милицию и не заявит на него. И не потому, что считала Гольцова не причастным – хотя и не считала, – а потому что не была подлой никогда. И шибко правильной тоже не была. Самой обычной она была, и любить, как оказалось, умела. Хотя Тишаков и это счел ошибкой.

– Я помогу тебе, Лия, – вдруг произнес, не оборачиваясь, Гольцов. – И не потому, что боюсь, что будто бы ты... Не пошла бы ты никуда. Точно же не пошла бы?..

Она промолчала, не зная, как правильнее ответить.

– А потому... Потому что знаю, каково там за чужие грехи... Сейчас уходи. Час тебе на то, чтобы привести себя в порядок. А потом поговорим.

– Хорошо. – Лия согласно кивнула и безропотно поднялась со стула, только сейчас осознав, каким чучелом явилась к нему. – А можно я зайду чуть позже, чем через час?

– Только не сильно поздно. Вечером меня дома не будет.

– А где ты будешь? – Вопрос пополам с удивлением, она уже начала привыкать к мысли, что он всю оставшуюся жизнь будет принадлежать их общему делу.

– У меня свидание. – Гольцов невесело хмыкнул, ну и денек, ну и насыщенность.

– Свидание?! С кем?! – Лия уже успела дойти до кухонной двери, а тут вдруг остановилась.

– С невестой, представляешь!

– С кем?! С невестой?! С той, что... Послушай, но ты же говорил, что она...

– Говорил. – Дима небрежно дернул крепкими плечами. – Я и сам так думал, что она... А тут вдруг звонок, слезы, приглашение на ужин. Ты только не переживай, нам с тобой это никак не помешает.

Ей показалось, что он насмехается, или нет? С чего это он взял, что она переживает из-за какой-то там невесты, что бросила его год назад? Еще чего! Станет она переживать, и из-за кого? Из-за Гольцова? С какой это стати! Ей есть о ком попечалиться. Санька в тюрьме. Филипп Иванович погиб. Ей нет никакого дела ни до Гольцова, ни до его бывших невест. Он ей нужен для дела. И ни для чего больше.

– Я и не переживаю. Не помешает так не помешает, – пробормотала она торопливо и, так же не мешкая, ушла.

Она ушла, а Гольцов расстроился еще больше. Хотя куда уж больше. И так под завязку. На троих, пожалуй, многовато. И все же...

Ишь ты, не переживает она! А могла бы! Хоть чуточку могла бы и попереживать. Марта вон и та слезы льет. Хотя ее слезы, все сплошь вода. Узнать бы еще сегодня, с чего это такой благосклонностью заполыхала ее нежнейшая душонка? Или не ходить? Взять и провести этот вечер с Лией. Сначала о деле поговорить, а потом можно было бы...

Нет, пойдет. Пойдет и постарается узнать, не смерть ли Игоши сподвигла Марту на желание встретиться с ним. И если так, то что именно хотела Марта из всего этого извлечь. Что?..

Глава 11

К ресторану он подъехал на такси. Его теперешняя машина была слишком непрезентабельной для такой шикарной парковки, которую обслуживающий персонал ежедневно отмывал шампунем.

В вестибюле снял с себя куртку и заученно небрежно швырнул ее на руки гардеробщику. Не забыл еще, как это делается, не забыл...

Метрдотель был все тем же, что и год, и два назад. Узнал его сразу, натянуто, но вежливо улыбнулся и сделал приглашающий жест рукой в сторону зала.

– Меня должны здесь ждать. – на всякий случай обронил Гольцов, притормаживая рядом с накрахмаленным лакеем; меньше всего ему хотелось бы сейчас шнырять по переполненному залу и высматривать среди посетителей свою бывшую невесту. – Марта... Она...

– Она уже здесь. – метрдотель был мастером своего дела, потому так долго и задержался на этом престижном месте; всех завсегдатаев знал не только в лицо, но и по именам. – Дальний столик у эстрады. На двоих...

Гольцов поблагодарил его кивком головы и, стараясь не слушать растревоженного предстоящей встречей сердца, шагнул за тяжелые бархатные портьеры.

Народу, как всегда, было много. И каждый в соответствии с рангом и толщиной кошелька сидел на отведенном ему месте. Места, другими словами, были заняты в соответствии с их билетами. Только продавала их не кассирша в будке за углом, а судьба в компании с удачей.

Гольцов тоже в одно время был обладателем такого вот счастливого билетика, да не уберег, потерял. Или украли его у него, кто знает. Вытащили из внутреннего кармана, когда он зазевался, вкушая радости.

Лия обещала, что поможет ему во всем этом запутанном деле разобраться. А он уж и не знал, стоит ли. Что было, то прошло. В любом случае вернуть все и исправить не удастся...

Странно, но его появление в ресторанном зале не произвело ожидаемого фурора. Он не ждал рукоплесканий, конечно, скорее удивления, быть может, пополам с недоумением либо презрением, но и того не было.

Его приветствовали! Ни один из знакомых по прошлой его жизни не отвернулся. Многие даже протягивали руку для пожатия. Странно все это было для него. Странно и удивительно. Будто и не было целого года, целых трехсот шестидесяти пяти дней и ночей, что прожил он в изгнании. Будто вышел он отсюда, из этого переполненного нарядными людьми зала, еще вчерашним вечером.

Странно...

Гольцов медленно двигался между столиками. Вежливо улыбался. Кивком отвечал на приветствия. Пожимал чьи-то руки. Отвечал на дежурные вопросы: про то, как у него дела и где он так долго пропадал. Целовал женщинам тонкие ухоженные пальчики. И все искал глазами Марту. В зале царил полумрак, и рассмотреть дальний столик у эстрады было не так легко. Но он чувствовал каждым нервом, что она здесь.

Где-то... Где-то за чьими-то плечами и спинами сидит сейчас его Марта.

Его ли? Нет, не так. Хочет ли он, чтобы она все еще считалась его женщиной?

Гольцов не знал, вот в чем беда! Не знал, чего именно ждет и чего именно хочет от этой встречи. И волновался, и злился, и Лия с ее несчастьями из головы не выходила.

Заявилась к нему пару часов назад, уже умытой и причесанной, и говорила долго и сумбурно. Что-то про деньги, которых у нее нет. Что-то про собственное сердце, осколки которого ей уже ни за что не собрать. И еще про то, что непременно поможет ему – Гольцову. Только пускай он ее не оставляет одну. А ему и жалко ее, и отойти на шаг хочется.

Это же проблемы! Проблемы, огромные причем. Масштабы которых, как у айсберга, не определить даже навскидку. И отступать вроде уже поздновато, раз пообещал. И браться за все это голыми руками, так вот сразу, было страшно. Не навредить бы...

Марту он увидел раньше, чем она его. Увидел и тут же сбился с шага, едва не споткнувшись. Надо же, и не думал, что, увидев ее, так растревожится.

А растревожиться было от чего.

Она была мало сказать подавленна. Она была просто убита горем. Будто надломилось в ней что-то основное, сломалось, превратилось в прах и воспоминание.

Нет, шика в ней по-прежнему было на троих. И красота никуда не подевалась. И волосы все той же сияющей волной ниспадали по спине. Но вот взгляд... Взгляда как будто не было. Была пустота. Гольцова даже мороз пробрал от того, какими отсутствующими и неживыми показались ему ее глаза.

– Привет, – тихо обронил он, останавливаясь в метре от столика.

Марта, вздрогнув, вскинула хорошенькое личико.

– Дима-аа... – прошептала она, часто заморгав. – Димочка мой... Господи! Как же я по тебе соскучилась...

Вскочи она сейчас из-за стола и наплюй на всех, кто исподволь за ними наблюдает, и повисни на нем, и зарыдай, кто знает, может, и простил бы он ее. И забыл бы все на свете обиды и зло. И глядишь, и сладилось бы. И вернуться бы все смогло: и любовь, и нежность, и доверие.

Но Марта из-за стола не встала. Просто смотрела на него все теми же потухшими глазами и повторяла без конца дребезжащим шепотом:

– Димочка мой... Как же я рада-то, господи... Как же я рада-то, что ты теперь со мной...

С подобным утверждением он мог бы поспорить. Ну, про то, что он теперь с ней. У него на данный момент других обязательств выше головы. Но Гольцов не стал торопиться.

– Я присяду с твоего позволения, – обронил он с излишней сухостью и, отодвинув стул с высокой резной спинкой, сел напротив Марты.

– Да, да, конечно, дорогой. Это же ты платишь за ужин. Мог бы и не спрашивать.

Это была прежняя Марта: колючая и бестактная. Даже глаза ожили, наполнившись ледяной влагой. Плакать собралась? Да на здоровье! Первый шок от встречи с ней прошел. Да и встретила она его совсем не так, как он боялся. Так что он немного успокоился и решил для начала поужинать. Со всеми своими и соседскими страхами и неприятностями, он совершенно позабыл про еду. И утренний кофе с бутербродом на теперешний час оставались единственной его трапезой.

– Давай закажем что-нибудь, – предложил он ей, раскрывая меню. – Выбирай... дорогая.

Сарказм его она тут же уловила и оценила по достоинству. Вспыхнула, уткнулась в меню и принялась заказывать самое дорогое, что в нем перечислялось. Гольцов не противился. Хочется девочке потешиться, пускай себе. Даже хорошо, что все с самого начала пошло именно так, а не иначе. Чтобы он стал тогда делать?..

– А ты хорошо выглядишь, дорогой, – произнесла Марта с холодком, не отрывая взгляда от него. Взгляда ледяного и оценивающего. – Костюм, сорочка, ботинки... Все по-прежнему стильное и самое дорогое. А я слышала, что ты вроде бы был на мели. Это что же, неправда, так?

Гольцову совершенно не хотелось вступать с ней в словесные пикировки. Ему очень нравился салат, что он заказал. Ароматом исходила баранья лопатка под винным соусом. Вино искрилось в бокале, напрашиваясь на то, чтобы его пригубили. И, чего уж лукавить, он от души наслаждался забытой обстановкой.

Мягкий приглушенный свет, скрадывающий грубость ярких красок и сгустившийся по углам причудливыми тенями. Негромкая музыка. Саксофонист был чудо, как хорош, и, главное, ненавязчив. Осторожное позвякивание столовых приборов, мелодичный звон хрусталя.

А он, оказывается, скучал без всего этого. Сам того не осознавая, скучал.

Что еще должно было случиться, чтобы он понял, как соскучился по настоящей жизни?! По ее трепету, суете, риску и опасности... Что, кроме приглашения бывшей невесты на ужин?

– Как дела, Марта? Как ты жила без меня все это время? И с кем жила? – вместо ответа спросил Гольцов, глянув на нее с пониманием и насмешкой.

– А то ты не знаешь! – фыркнула она зло и непримиримо, неповторимо грациозно заправив за левое ухо прядь белоснежных, будто облако, волос.

– Я не в курсе городских сплетен. – Гольцов вонзил нож в баранину. – Так с кем ты, Марта?

– Я?.. Хм-м... – Она думала неприлично долго, поводя оголенными точеными плечиками. – Я одна по-прежнему, дорогой. Я же была твоей невестой, если ты не забыл.

– Забыл.

Гольцову было не до политесов, баранину он съест гораздо раньше отведенного приличием времени. С десертом расправится и того быстрее. Заказывать что-то еще не хочется. Да и вести пустой светский разговор, переливая из пустого в порожнее, не прельщало. Наскучило уже через минуту. И уж если до конца быть честным: сколько сидел напротив Марты, столько сравнивал ее с Лией. Не нарочно, нет. Как-то само собой получалось.

Ну, молода Марта, да. Ну, хороша, слов нет, как хороша. Но и только! Ни жизни, ни огня, ни искренности. Ничего же не было, кроме лоска кукольного. Как вот тут было не вспомнить Пушкина: «Ты прекрасна – спору нет, но живет без всякой славы...» и так далее...

Живет ведь и в самом деле! Не среди лесов и дубравы, а в квартире напротив. Да, в квартире напротив живет женщина, которая казалась ему сейчас много желаннее и красивее его бывшей невесты. А главное, много искреннее. Надо же, даже сподличать была готова ради мальчишки, что когда-то ее предал. Вот это любовь! Это верность! Это чувства, что называется...

– И я, значит, тебе больше не нужна?! – холодный взгляд Марты затуманился слезами. – Совсем, совсем! И совсем меня не хочешь, Дима?! Дима! Как же так!!! Мы же так любили друг друга.

– Ты не ответила мне: с кем ты была это время, Марта! С кем и как была? Я хотел бы услышать это именно от тебя... К примеру, как ты искала встречи со мной, да не нашла. Как без конца звонила мне на мобильный, номер не сменился, кстати... Ты звонила, а я все время оказывался недоступен. Как день за днем подкарауливала меня у подъезда моей квартиры. Адрес тот же, представляешь! Забыть его ты не могла, выбирали квартиру мы с тобой вместе. Незадолго до того, как все произошло, выбирали. По твоей, между прочим, рекомендации... Ну! Марта! Ну же, дорогая! Ответь мне, расскажи, как все это происходило с тобой! День за днем. Час за часом. Как ты искала меня, расскажи! Почему за все это время мы с тобой самым невероятным образом ни разу не пересеклись. Прямо как две параллельные прямые... О каком еще желании речь, любовь моя? Никаких воспоминаний на нас двоих не осталось, Марта, милая. Никаких! Нас с тобой больше нет. Прими это, как факт, и только...

Он сделал это, ура! Не хотел поначалу ничего такого, никакого выяснения и сцен. Боялся, что голос изменит ему, что может сорваться на крик или начнет предательски подрагивать. А тут вдруг начал говорить, и получилось вполне пристойно. Даже, кажется, удалось улыбаться, перечисляя ее промахи.

Марта опешила. Такого поворота она не ожидала. Тоже, видимо, делала расчет на его истерику. А вышло все не так. Не пришлось ей его уговаривать и утешать. Выводить под руку из зала. Усаживать на заднее сиденье своей машины, Гольцов ее заметил на стоянке. И уговаривать, и утешать уже там, прижимаясь к нему молодым трепетным телом.

Не сработало, что называется...

Закусив губу, она исподлобья наблюдала за тем, как Гольцов расправляется с десертом. Хмурила брови и молчала. Думала...

Придумать, видимо, ничего не удалось, потому как, капризно изогнув пухлые губы, она протянула с холодком:

– Ну и что дальше, Гольцов?

– А ничего. – С мороженым было покончено, пора было просить счет. – Дальше ничего не будет, Марта.

– Но... – Она попыталась было вернуть на лицо прежнее выражение горестного участия и нежности, но не получилось, злобная гримаса все испортила. – Но мне-то что теперь делать?!

– А что пожелаешь! – Он с улыбкой развел руками над столом. – Выйди замуж, к примеру. Ты красивая, молодая.

– Ага! – фыркнула она сердито и потянулась к золотому портсигару, что дарил ей Гольцов когда-то на Рождество. – Красивая... Молодая... И без денег! Кому я нужна без денег, Гольцов?! Кому?! Все, что у меня осталось после моего папаши, перевернуться бы ему в гробу, так это бесполезный домище! Я его даже продать не смогу по достойной цене. Дешево – не хочется. Дорого – никто не берет.

Вот, вот! Что, собственно, и требовалось доказать! В этом была вся Марта. В телефонную трубку печалилась о смерти папы. Теперь же желала ему непонятно чего. Чем-то насолил ей старик. Чем-то серьезным. Но уж точно не тем, что его – Гольцова – не пустил в свое время, год назад, на порог. Что-то подсказывало ему, что Марта подобный удар судьбы перенесла стойко.

Что же такого сотворил ее покойный папа, раз единственная дочь шлет на его бедную покойную голову такие проклятия?..

– Мне твой дом ни к чему, если ты предлагаешь мне его купить, – нашелся Гольцов, заполнив паузу в ее нытье. – У меня свой заколочен до сих пор. Официант!..

Гольцов потребовал счет, расплатился. И смотрел на нее теперь с возрастающим нетерпением. И даже попытался было подняться, но она кивком его остановила.

Было что-то еще. То, ради чего она его и пригласила. Чувства тут были совсем ни при чем. Что-то приберегла Марта для него напоследок. На тот самый случай, если не сработают слезы, уговоры и негодование. Не за тем же, господи, звала его на ужин, чтобы восстановить то, что восстановлению не подлежит и подлежать не может! Какая к черту любовь у таких женщин, как Марта?! Не-ет, тут что-то другое.