Текст книги "Миллионерша поневоле"

Автор книги: Галина Романова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Ниночка жила в новом трехэтажном доме в центре города. Чистые лестничные клетки с непременными кадками живых цветов на каждой площадке. Стильные почтовые ящики. Дежурная на первом этаже. На Лапина она посмотрела строго и где-то даже с подозрением.

– В девятнадцатую, – доложился Валера и, обезоруживающе улыбнувшись, пошел к лифту.

Ему в спину раздалось характерное шипение на предмет шляющихся подозрительных субъектов, после ухода которых пропадают личные вещи. Лапина это позабавило, не более.

Ниночкина дверь распахнулась, едва он поднес палец к кнопке звонка.

– У-у, противный! – мяукнула она, мазнув его по щеке поцелуем и хищно нацеливаясь на пакет. – Чего же ты так долго? Я все жду, жду.

Единственное, с чем было тяжеловато у Ниночки, так это со словарным запасом. Все остальное было в порядке. Сегодня как никогда. Валера скользнул по Ниночке взглядом и плотоядно улыбнулся.

Длинноногая, грудастая, с грацией дикой кошки, Ниночка способна была сразить наповал уже с первого взгляда. Глаза, губы, скулы, лоб – все было вылеплено создателем с любовью и старанием. Ниночкой же все это использовалось в полную силу, о чем свидетельствовала уютная квартирка в элитном районе, дорогая стильная мебель и модные наряды.

Сейчас на ней почти ничего из этих нарядов не было. Крохотные шортики, открывающие нижнюю часть аккуратной упругой попки. Таких же приблизительно размеров топик, скрывающий, разве что, одни соски.

– Шикарно выглядишь, – убирая куртку в шкаф, произнес Лапин, пригладил влажные волосы и двинулся следом за Ниночкой в столовую. – Что у нас в программе вечера? Я, если честно, проголодался.

– Я поняла. – Она была молодец, она и правда все понимала с полувзгляда. – Помидоры, колбаска… Я к тому же, пока тебя ждала, поджарила на гриле картошки. Любишь?

Он сейчас все любил. Даже Нину с ее вульгарно вихляющейся задницей. Она сейчас помогала ему избавиться от неприятных воспоминаний и от чувства, что он опоздал с Танюшкой, проморгал, одним словом, нужный момент. Как было не любить за это Нину? Сейчас она его покормит, приласкает, может, что-нибудь дельное сообщит. Хотя нет… О делах он сегодня думать не намерен. Он решил сегодня отдохнуть.

Очень сноровисто Ниночка нарезала помидоры. Красиво уложила их в салатник и залила сверху сметаной. В мгновение ока настрогала тонюсенькими лепесточками колбасу. Поставила перед ним картошку в очень стильной глиняной тарелке. Села напротив и, кротко сложив руки на столе, принялась смотреть, как он укрощает свой голод.

– А ты чего? Не хочешь? – спросил запоздало Валера с набитым ртом.

– Я голодна, но не в той связи, – молвила Ниночка и вдруг обвела кончиком языка контур своих губ.

Это должно было выглядеть очень эротично, не вспомнись ему так некстати сегодня тот единственный вечер с Танюшкой в его квартире. Сейчас его от надуманной сексуальности Ниночки замутило. Зачем же уж так-то?! И так всего отмерено в достатке, к чему прибегать к таким излишествам…

– Ты сегодня не в духе? – быстро смекнув, Ниночка произнесла свой вопрос будничным тоном, без характерных вибрирующих модуляций.

– Устал! – обронил Валера, не поднимая на нее глаз от тарелки. – Вся эта частная практика меня порядком достала, так что ты извини, если что не так. Сплошные тупики, елки зеленые…

Для Ниночки он также был частным детективом. Рисковать с другой легендой он не стал, однажды заметив, как она роется в его карманах. Ее это устраивало и интриговало, потому и старалась выболтать ему как можно больше.

– Я тоже устала сегодня. – Ниночка потерла переносицу, зевнула, вздохнула и начала рассказывать: – Уже под самый конец смены началось такое…

– Что? – Это был его дежурный вопрос, не задай он его, она продолжать не станет.

– Алкаш какой-то окочурился в своей квартире. Вызвали милицию, «Скорую»…

– А вы тут при чем?

– Так он там целый потоп устроил! То ли краны забыл закрыть, то ли утопиться хотел, черт его знает! Пришлось и нашим ребятам по вызову ехать. – Ниночка вдруг замолчала и загадочно замерцала красивыми глазами. – А там не все так просто оказалось.

– И что там оказалось?

История с опившимся беднягой его занимала мало. Валера наелся, мысли приняли совсем другое направление, да и Ниночка начала вести себя более чем прилично, так что самое время было бы пойти с ней в кровать. Но ей очень хотелось довести свой рассказ до конца. Он видел, что ее просто распирает от желания поделиться с ним последними новостями.

– А там труба дело! – весело воскликнула его осведомительница и любовница в одном лице. – Алкаш этот в дымину пьяный оказался, а не мертвый. Плавает себе по квартире в луже воды, потому что забыл закрыть краны или сорвал их в припадке бешенства.

– Почему бешенства? – вяло поинтересовался Валера, потому что должен был поинтересоваться. Ниночка снова замолкла, стало быть, ее разговорчивость следовало простимулировать наводящими вопросами.

– Оказывается, он застрелил свою жену! Застрелил ее, куда-то спрятал, а сам напился пьяный, открыл краны или сорвал их, не знаю, и уснул. Правда, перед этим еще все углы посшибал.

– Как это? – Лапин отодвинул от себя тарелку и чуть внимательнее посмотрел на Ниночку, что-то в ее рассказе ему не понравилось. Надо было срочно выяснить: что именно. Пока она еще не отвлеклась и не начала приставать к нему с ласками. – Чем же он их посшибал, углы эти?

– Башкой своей беспутной, – оповестила его Ниночка с бесшабашной улыбкой. – Там такая рана в голове, что мячик теннисный влезет.

– Ты видела, что ли?

– Да, – не отказав себе в удовольствии, брякнула она не подумавши, но, заметив, как перекосилось от брезгливого удивления его лицо, быстро поправилась: – Да меня ребята на дежурном диспетчерском автобусе домой потом повезли. Они поехали по вызову, я с ними напросилась. Ну а пока они течь устраняли, воду откачивали, я и… понаблюдала, так сказать.

Ниночка стушевалась под его пристальным изучающим взглядом. Быстро среагировав, начала убирать со стола, на разный манер демонстрируя ему свои неприкрытые прелести. Потом вытащила из пакета шампанское и сунула его в холодильник. Вымыла виноград, уложила его в вазу для фруктов и потянулась к полке с хрусталем. Все, стало быть, вступление закончено, переходим к основной части нашей программы…

– Слушай, Нинок. – Валера расслабленно наблюдал за ее метаниями по кухне-столовой, пытаясь настроиться, как и она, на романтический вечер. Пока ничего не выходило. – А с чего решили, что он жену застрелил да еще и спрятал, он же сам не мог об этом рассказать, раз валялся в луже воды с дырой в голове? Что, кто-нибудь из соседей слышал выстрел?

– Да нет вроде. – Она остановилась посреди комнаты, словно споткнулась, и начала перечислять все, что ей было известно: – Выстрела никто не слышал, потому что пистолет был с глушителем.

– А где же он этот самый пистолет взял?! Да еще с глушителем? Он же алкаш, ты сказала! – История про пистолет, да еще с глушителем, ему совсем, совсем не понравилась.

– Уж где взял, не знаю, но в руке его держал, это точно.

– Как держал?! – Валера почувствовал, как у него вытягивается лицо. – Он же полумертвый был, как же он мог держать его…

– Вот так и держал! – Ниночка раскинула руки в стороны, а правую ладонь свернула кукишем. – Крепко держал. Валялся лицом вниз с пробитой головой, а в руке у него пистолет с глушителем. Из него он жену свою и того…

– Ничего не понимаю. – У него голова пошла кругом от нелепости рассказываемой ею истории и от нее самой – такой разяще привлекательной и откровенной. – Про жену-то ты откуда взяла, раз ее там нет?! Она что, звонила с того света?!

– Валера! – губы Ниночки вдруг скривились, делая ее похожей на большую разобиженную куклу. – Ты чего это, а?! Так говоришь со мной, будто я в чем виновата?!

– Ну, прости! – запоздало спохватился Лапин и, встав с места, полез с поцелуями.

Ну, все, регламент, как говорится. Пора и честь знать, не затем же пришел, чтобы ее допрашивать. Ведь собирался же посвятить вечер отдыху. Ну, да она сама виновата, что он вспылил. Обычно даже дурацкие сводки о происшествиях освещала более толково. Все по пунктам, с чувством и расстановкой. А тут мелет ересь какую-то. Может, ей проще запротоколированные происшествия пересказать, чем самой сложить увиденное и эмоции в предложения? Черт его знает! Может, просто перепугалась. Чего тогда поперлась туда? Из любопытства?..

– Я хотела быть тебе полезной, – нежно всхлипнула Ниночка, очень быстро забывшись в его объятиях. – Как услышала в сообщении о пистолете с глушителем, дай, думаю, съезжу. Может, это как раз тот самый убийца из гостиницы. Там тоже выстрела никто не слышал, значит, был глушитель.

Рациональное зерно во всех ее рассуждениях, конечно же, было. Но что-то слабо верилось Лапину, чтобы какой-то законченный алкоголик поперся в гостиницу с целью убийства, причем так хорошо спланированного убийства. Де нет же, конечно, нет! Там же была женщина, причем толстая!

– Он, этот парень с пистолетом, – не унимался Лапин, увлекая Ниночку в ее роскошную спальню, – он какой из себя? Худощавый, толстый?

– Толстый! – Ниночка утробно хохотнула, освобождаясь от топика. – Какой толстый?! Дрыч он! Как есть дрыч!

Значит, снова мимо…

– А как все-таки про жену-то узнали? Видел, что ли, кто? – Это был последний вопрос, который он успел задать, прежде чем упасть на лопатки в ее широченную кровать.

– Нет. Подруга жены там была. Ее допрашивали. Она сильно плакала и все кидалась на носилки, на которых этого пьянчужку выносили. С ее слов и решили, что жену он укокошил. Пропала она, что ли, куда-то… Валерочка, мы забыли шампанское! Неси скорее, я так хочу тебя!!!

На этом с докладом о происшествиях в городе было закончено.

Валера принес охлажденное шампанское с бокалами, вернулся за вазой с виноградом. Потом умело стрельнул пробкой в потолок, и все пошло по известному заранее сценарию.

История, которую поведала ему Ниночка, взволновала его мало. Мало ли такого происходит сейчас? К нему она не имела никакого отношения. Пускай этим делом местные пинкертоны занимаются. У него своих невпроворот. Не станет он больше этим интересоваться.

Наутро, простившись с Ниночкой и поцеловав ее в припухшую со сна щеку, он ни о чем таком и не помышлял вовсе. Но когда через час ему позвонили из местного отдела и сказали, что пойман подозреваемый в убийстве его клиента да еще с поличным, ему сделалось нехорошо…

Глава 9

Владик Любавский сильно нервничал. Нервозность свалилась на него как ком рыхлого снега на голову. Свалилась со вчерашнего вечера и никак не хотела отпускать. Как мог, пытался развеяться. Сегодняшним вечером после работы поехал в элитный ресторан. Заказал себе кучу разной еды, останавливая свой выбор на самых изысканных блюдах. Гороховый суп его Елизаветы уже не лез ему в горло. А она словно нарочно продолжала готовить его изо дня в день.

Он лениво понаблюдал за полуголыми артистками на крохотном пятачке эстрады. Нашел, что из четырех лишь одна достойна внимания. Потом с полчаса слушал пожилого пианиста, поаплодировал ему, выкурил дорогую сигару. И лишь после этого поднялся из-за столика. В гардеробной ему подали его дорогое пальто. Пристроив его на плечи, не вдевая в рукава, Влад вышел на улицу. И вот стоило ему только переступить облицованный мрамором ресторанный порог, как приятная нега улетучилась, словно ее и не бывало. Опять то же самое неприятное ощущение, скользящее морозом по затылку.

«Неужели за мной следят?» – подумал Влад, открывая машину и устраиваясь на водительском кресле. Кто? Хорошо, если это Лизка. Та в последние дни просто с катушек спрыгнула от ревности и недоверия. Могла она начать за ним слежку, руководствуясь этими причинами? Могла!

С утра они почти не разговаривали. Она угрюмо следила за тем, как он без аппетита поглощает вязкую овсянку, запивает ее соком и, поспешно сунув в рот бутерброд с колбасой, вылезает из-за стола. Он не поблагодарил ее за завтрак, не поцеловал перед уходом, как делал это прежде. А зачем? Он уже успел поставить крест на их отношениях, к чему тогда делать хорошую мину при плохой игре. Днем он, правда, дважды пытался дозвониться домой, но Лиза трубку не взяла. То ли отдыхала, то ли ее просто-напросто не было дома. Второй вариант Владу подходил больше. Если ее нет дома, значит, она запросто могла за ним следить. Уж лучше пусть это будет она, чем кто-нибудь другой. Возможность второго варианта нагоняла на него такого страху, что мгновенно покалывало сердце и начинал ныть правый бок.

Зачем за ним кому-то следить? Он никому дорогу не перебегал. Никого не трогал. То, что собрался развестись со второй женой и уйти к первой, еще не причина для того, чтобы совершить над ним насилие. А он это чувствовал! Каждым нервом своим чувствовал: что-то затевается. Уж чем-чем, а звериным чутьем Влад точно мог похвастаться.

Он задолго начинал ощущать сгущающиеся тучи над своей головой. Это его прославленное чутье помогло ему остаться живым в то время, когда он еще был женат на Ольге. Он сразу понял, что пора сваливать. Как знал, что его непременно будут искать, убеги он без легенды. Вот и пришлось прикидываться покойником. То есть план этот возник у него голове как-то сам собой, стоило ему наткнуться на того утопленника. Корчась от рвоты и болезненных спазмов в желудке, стараясь не смотреть в изъеденное раками лицо, он переодел труп в свои тряпки и снова пустил по течению.

Все! Теперь он покойник. Теперь его уж точно никто не станет искать. И его долг спишется на этого несчастного малого, что утонул за него или для него в этой реке.

Вернуться к жизни ему труда особого не составило. Сделать документы он сумел без проблем, продав кое-что из Ольгиных вещей и побрякушек. Потом встретил Лизу и понял: это то, что ему как раз и нужно на тот момент.

Она была такой же авантюристкой, как и он. Только с куда большим опытом, средствами и умением плавать в таких высших сферах жизни, что у него порой даже дух захватывало от ее бесшабашной удали. Но все сходило. Все шло успешно. И тут вдруг такой удар судьбы…

Влад медленно ехал по улице, то и дело просматривая в зеркало пространство за своей машиной. Вечерняя улица была пустынна, но ощущение, что ему кто-то дышит в затылок, не проходило.

А могла Лизка, скажем, задумать избавиться от него?! Сила ее ненависти прямо пропорциональная силе ее страсти, это он знал не понаслышке. Но вот могла она, наплевав на их общее прибыльное дело, пустить все под откос из-за этой самой ненависти?! А черт его знает! Он же никогда прежде не имел дело с беременными бабами, кто знает, что может быть у них на уме…

Влад долго колесил по городу. Подолгу простаивал на светофорах, пока сзади ему не начинали отчаянно сигналить. Поднимал каскад сверкающих в свете фонарей брызг, омывая протекторы в самых глубоких лужах. Дважды останавливался у супермаркетов и снова с напряженным вниманием просматривал улицу. Никого он не заметил. Никого! Тогда что так гложет его душу?! Что за дрянь такая выедает ему внутренности, уж не совесть ли? Тут Влад помимо воли тихонько рассмеялся. Нет, с совестью у него было как раз все в порядке, у него ее просто-напросто не было. Отсутствует совесть, как всегда говорила о нем его Ольга.

Вспомнив об Ольге, он снова поскучнел. Какого черта понадобилось ему тогда с ней так поступать?! Она бы все поняла и все простила, расскажи он ей правду о своей жизни и смерти. Нет же, счел это лишним тогда, хотя и был удивлен силе ее горя. Скольких бы проблем он был лишен сейчас, не числись с тех пор официальным покойником.

Влад не помнил, когда и как он машинально завернул к дому, где жила Ольга. Он подъехал к стоянке и тут же увидел крохотную малолитражку напротив ее подъезда. Свет в ее окнах горел.

Дома, подумал Любавский и неожиданно почувствовал странное волнение, как если бы собирался на первое свидание с девушкой своей мечты. Смешно! Может, он и мечтал сейчас об Ольге, но совсем не в той связи, чтобы вот так волноваться. Да и свиданий у него с ней было без счету. К тому же назвать свой теперешний визит к ней свиданием он не осмелился бы. Ни тебе цветов, ни какой бы то ни было бутылки вина.

– Черт! – молвил в раздражении Любавский и забарабанил пальцами по баранке руля. – Надо было подготовиться.

Подготовиться следовало бы, если задумал осуществить свой план в обход Лизки. Ольга ведь не железная, хотя и корчит из себя непонятно что. Она быстро растает под его натиском. Она еще не знает, каким он может быть. А он будет, ему так надо! Да и ей, дурехе, тоже. Она же, как говорится, счастья своего пока не знает. Так он направит ее. Подскажет, если возникнут вопросы.

А цветы… Цветы, конечно же, надо было купить. Но не ехать же теперь обратно, коли уже стоит напротив ее подъезда. Как-нибудь потом, в другой раз купит. И вина, и конфет. А сейчас ему просто некогда возвращаться за покупками. Да и Ольгу не терпелось увидеть как можно скорее. Она умная, она подскажет, если что. Да и утешить она может. А ему этого сейчас ох как не хватало. Жжение-то в затылке не проходит, а это верный признак того, что надо ждать беды.

Влад выбрался из машины. Тихо захлопнул дверцу, и, отключив звук, поставил машину на сигнализацию. Ни к чему шуметь. Лишнее внимание ему не нужно. Он поднял глаза к ее этажу. Свет по-прежнему полыхал во всех окнах. Чего-то ей сегодня не спится. Добрая половина дома была погружена во мрак, что было и неудивительно, время двигалось к полуночи. А у нее свет везде горит…

Осторожно ступая по двору, старательно избегая освещенных мест, Влад двинулся к подъезду, в котором жила Ольга. Грязь противно чавкала под ногами. С неба сыпало той непременной ноябрьской мгой, что оседала на лице холодной липкой маской. Влад поежился и вдел руки в рукава пальто. Дошел до подъезда, потянул на себя скрипучую дверь и тут же в страхе отпрянул к самой стене. Прямо на него из подъезда выдвинулось что-то огромное и темное, устрашающе и шумно дыша. Теперь уже не только затылок, а все тело сковало морозом, а легкие перестали выдавать дыхание. Воздух просто-напросто застрял в горле, которое распухло в считаные секунды.

Кто-то ломился из подъезда с силой буйвола. Ломился прямо на него. Кто это мог быть?!

Влад так испугался, что не мог допустить мысли, – да кто угодно! Любой из жильцов любой квартиры любого из этих «хрущевских» пяти этажей. Либо жилец, либо гость.

Он так не подумал. Он подумал о другом. Ему сразу вспомнилось жаркое лето на уральской реке и горячие парни, решившие начать большой бизнес почти на голом месте. И еще вспомнилось, как он кинул этих самых парней с их надеждами, с их мечтами об обеспеченном будущем. Кинул и затем обвел вокруг пальца. А ведь так же боялся, как и сейчас. Так же покрывался мерзким липким потом, когда бежал той ночью из поселка, вслушиваясь в шелест листвы придорожных кустов и жесткой саблевидной травы.

Сейчас он не бежит. Он стоит, плотно прижавшись содрогающейся от ужаса спиной к шершавой бетонной стене дома, и ждет. Какого черта ждет, он и сам не знает. Надо бежать! Бежать, как и той ночью, не оглядываясь и оставляя за собой все свое перечеркнутое прошлое.

Исчезнуть! Вот то, что ему сейчас было нужно! Исчезнуть, сдохнуть, как в прошлый раз. Сдохнуть и переждать какое-то время, пока тут все без него разберутся. Ольга, Лиза, кто-то еще, кто крепко дышит ему в затылок и мешает жить в предвкушении обеспеченной старости. А ее может и не случиться, этой самой старости, если он…

Звериное чутье Влада Попова, ныне Любавского, никогда его не подводило. Оно всегда помогало ему выжить и упредить опасные темные силы. Оно заранее предупреждало его о надвигающейся беде. Заранее… Нужно было просто не пропустить, уловить этот сигнал. Любавский не сумел.

Он все правильно понял, но ничего не сумел предпринять.

Огромное бесформенное тело, кажущееся ему черной глыбой, ударило с силой о дверь, вываливаясь из подъезда. Наверняка ногой ударил, успел подумать тогда Влад. Точно ногой, потому что он еще успел заметить летящий ему в лицо тупорылый носок мужского ботинка.

За секунду до того, как хрустнули хрящи его великолепного носа, Любавский не к месту подумал, что Ольга теперь наверняка расстроится…

Глава 10

После смерти Попова, которую она пережила тяжело и остро, Ольга и думать не могла, что в ее жизни может случиться что-то еще более ужасное. Что-то такое, что придавит ее к земле, уложит на обе лопатки, распластает и сделает такой уязвимой и никчемной, что весь мир покажется крохотной светящейся точкой в конце глубокого нескончаемого тоннеля…

Все именно так и произошло.

Стоило им с Александром зайти в квартиру Ксюши и увидеть на полу бездыханного Леху с пистолетом в руке, как Ольга тут же поняла – вот оно, настоящее горе, вот оно случилось. Все, что было прежде, оказалось мелким и несущественным перед лицом трагедии, которую пока еще не в состоянии был осмыслить ее мозг.

Она что-то говорила Александру, куда-то его отсылала. Кричала на него и била, кажется, в его тугую грудь, упакованную в кожу, крепко сжатыми кулаками. Потом долго и бестолково объяснялась с милицией. Наверное, сильно плакала и обвиняла Леху в убийстве Ксюши. В нее тут же вцепились сотнями вопросов, на которые она, увы, не могла ответить.

Что она могла знать?! И что сказать?! Что не напрасно у нее ныло сердце? Что она что-то подобное предчувствовала? Так это для них – для милиционеров – всего лишь эмоции, не подкрепленные фактами. Им нужны были факты! Доказательства! А этого у нее как раз и не было. Одни разодранные горем в клочья эмоции. Она совсем забыла про бедного Мишку, который сидел запертый в машине и страдал. А когда вспомнила, то горе ее стало во сто крат сильнее.

Еле выпросив разрешения у оперативников на то, чтобы взять личные вещи ребенка, она на негнущихся ногах пошла к своей машине.

Мишка успел задремать, то ли от переживаний, то ли от усталости. Он свернулся клубочком на заднем сиденье. Сладко посапывал в сложенную лодочкой шапку и ни о чем не догадывался. О том горе, которое свалилось на него, не предупредив, так рано.

Дверь машины, которую Ольга со всеми предосторожностями открывала, его разбудила.

– А где мама, Леля? – первым делом спросил он у нее, потирая кулачками заплаканные глаза. Конечно, ему было тут страшно без нее, и он, конечно, плакал, а потом уснул.

– Маме пришлось уехать, Мишуня, – быстро проговорила Оля и завела машину, ей необходимо было как-то отвлечься сейчас и от собственной боли, и от того горького непонимания, которым сразу наполнились Мишкины глаза.

Она быстро поехала со двора.

– Дядя Саша не подходил к машине? – спросила она у ребенка, чтобы просто услышать его голос.

Дядю Сашу она отослала еще до прибытия милиции, к машине она ему тоже запретила подходить. Он долго спорил с ней и пытался остаться, но Ольга настояла на своем.

– Ты представляешь себе, что такое милицейский допрос?! – заорала она на него, отчаявшись прогнать.

– Нет, Оленька, не представляю. А ты? – Он жалобно, как на больную смотрел на нее, на ее истеричные метания по подъезду и по двору, пытался что-то говорить и делать, но все было бесполезно. Достучаться до ее сознания он не сумел, она сейчас больше напоминала безумную, нежели всегда спокойную хорошо знакомую ему Ольгу. – Ты хочешь сказать, что ты знаешь, что такое милицейский допрос?

– Да! Знаю! И потому тебе лучше здесь не быть! Убирайся!!!

И вот тут она начала бить его.

Била больно, зло, с силой опуская ему на грудь крепко сжатые кулаки и без конца повторяя, чтобы он убирался. Кричала, что милиции только дай повод и она тут же начнет требовать от него алиби. Какой-то резон в ее словах был, потому что у нее лично про ее местонахождение в предполагаемый момент разыгравшейся трагедии спросили сразу же.

Саша послушался и ушел. А она потом пожалела, что отпустила его. Как только вошла в свою квартиру, раздела Мишку и разделась сама, так сразу и пожалела.

Тишина в квартире была угнетающей. Ольга включила телевизор, но Мишка попросил выключить, сказав, что у него болит голова и глазки. Сел в уголок ее дивана, сложил ладони на коленках и принялся настороженно следить за тем, как она мечется из ко – мнаты в комнату не в силах вспомнить, что же собиралась сделать.

– Леля, я кушать хочу, – вдруг сказал Мишка и полез с дивана на пол, беря направление на ее кухню, где ему был известен каждый уголок.

Оля обрадовалась хоть какому-то занятию, способному ее отвлечь.

Они вытащили из холодильника пакет молока, масло, решив, что станут варить манную кашу. От сосисок и замороженных котлет Мишка решительно отказался, остановившись на манной каше с вареньем. Ольге есть не хотелось, но, ради отвлекающего маневра, начала жарить котлеты, выкладывая их со сковороды, шипящей маслом, огнедышащей горкой в глубокую миску.

Мишка давно поел. Набрал игрушек, которые специально для него держала в своем доме Ольга, и ушел в ванную купаться. Там он мог просидеть от часа до трех, если его не вытащить. Обычно ему такая вольность не прощалась, но сегодня все было по-другому. Ольга лишь вбегала время от времени, чтобы добавить ему в ванну горячей воды.

Гора котлет все росла, масло в бутылке убывало, а… Ксюша все никак не возвращалась.

Начав жарить эти проклятые котлеты, которыми регулярно ее снабжала мама, Ольга упрямо вынашивала в душе надежду, что вот сейчас она закончит с готовкой и Ксюха явится. Явится, шмыгая аккуратным носиком и заправляя за уши непослушные пряди шикарных волос. Будет виновато коситься на нее и благоразумно помалкивать. Потом проскользнет мимо нее, ворчащей, в кухню и начнет хватать котлеты прямо с блюда и есть их, обжигаясь, прямо так, без хлеба. А потом они вместе ввалятся к Мишке в ванную и, поймав обрадованный сияющий всплеск в его детских глазах, начнут тащить из воды. Путаясь руками, станут кутать его в полотенце и теплый Ольгин халат…

Ничего этого не будет. Ни Ксюши, ни радости Мишкиной не будет. Ничего! Ксюша не вернется, потому что с ней случилась беда. Откуда эту самую беду нанесло, Ольга не знала.

Был, конечно же, Леха с пистолетом, распластавшийся в луже воды на собственном полу. Было предположение, что он что-то такое сотворил страшное. Но все это уже было в прошлом.

В тот момент, утром, когда Мишка рассказал ей о пистолете, она мгновенно уверовала в то, что Леха способен на что-то страшное. Когда увидела его в его же собственной квартире, она все еще верила в это. И даже милиции сбивчиво твердила о чем-то таком. Но сейчас… Сейчас, когда первый шок от всего происшедшего у нее начал понемногу проходить, Ольга вдруг поняла, что не верит этому.

Острая, отдающая в подреберье боль постепенно сменилась тупой и не проходящей, что разлилась сейчас по всему телу и выкручивала ей мышцы и суставы. Такое с ней было и после Попова. Врачи долго лечили ее, пичкали всякой дорогостоящей лекарственной дрянью, совсем не понимая, что самым лучшим лекарством для нее было совсем другое. Огромную бы порцию откровенной радости, помноженную на хорошую дозу облегчения, вот тогда бы все сразу встало на свои места. И тело бы не ныло, словно его пропустили через камнедробилку. И глаза бы не щипало от невыплаканных слез. Только где ее взять сейчас, эту радость?..

– Леля, спать хочу, – заявил Мишка, когда она потащила его из ванны, закутав в свой халат с головой. – Молока и спать. Только я с тобой буду спать, я боюсь.

Я тоже, хотелось ей добавить, но она лишь ободряюще улыбнулась мальчику. Вернее, ей хотелось так улыбнуться ему, а уж как вышло, бог его знает.

Оля быстро разобрала свою кровать, надев на Мишку пижаму, уложила у стенки. По самый нос укрыла его одеялом и еще с полчаса рассказывала потом ему сказки. Наконец он уснул, и Ольга пошла в ванную. Выловила из остывшей воды все его игрушки. Вытащила пробку и долго наблюдала за тем, как стекает в образовавшуюся воронку мыльная вода. Потом приняла душ, натянула на себя теплую байковую пижаму в крупную клетку, на ноги шерстяные носки и, накинув на плечи пуховую мамину кофту, пошла на кухню.

Котлеты стояли нетронутыми на обеденном столе. С ними надо было что-то делать. Она растерянно постояла у стола, потом взяла себе тарелку с вилкой, попутно поставила чайник на газ. Есть совершенно не хотелось, но съесть следовало хоть что-нибудь. Ей нельзя теперь расслабляться, она теперь не одна, у нее теперь Мишка. Завтра нужно не проспать и отвезти его в садик. Вечером не забыть забрать. Еще нужно было отработать целых восемь часов, старательно делая вид, что ничего не случилось.

А этот Евгений Евгеньевич как в воду смотрел, брякая что-то насчет того, что всем воздастся. Накаркал, стало быть!..

Чайник давно призывно посвистывал. Развороченная котлета вместе с хлебными крошками лежала нетронутой на тарелке и безнадежно остывала, а Ольга все сидела, не шевелясь.

Первый раз с того дня, как мама переехала жить в деревню, она пожалела, что осталась одна. Раньше ее это вполне устраивало. Первое время она просто наслаждалась одиночеством. Она могла проспать до полудня в выходной день. Могла не вымыть с вечера посуду. Или ограничиться бутербродами в обед, а не готовить обязательный борщ или лапшу. Лапша, кстати, непременно должна была быть домашней. Ее следовало замешивать с вечера, долго натирать, потом раскатывать и тоненько строгать и сушить затем на большой деревянной доске. И лишь за час до полудня следующим воскресным днем засыпать в свежий золотистый куриный бульон… Ольга так не могла. Она не была ленивой никогда, но такая размеренная обязательность нагоняла на нее тоску. Сейчас ей отчего-то так не казалось…

Ее мама была очень непростым и очень проницательным человеком. Чье-то слово или чей-то поступок она всегда подвергала тщательному анализу. Находила мотив и подводила под ею же самой выдуманную формулу, определяющую истинную сущность человека. Ольгино изумление она игнорировала. А вопрос: зачем ей это нужно, оставляла, как правило, без ответа. Наверное, она просто не могла по-другому. Или это было ее своеобразным хобби. Кто-то коллекционировал открытки, кто-то машины, а ее мама коллекционировала человеческие поступки и мотивы, их спровоцировавшие.

Что бы она сказала, узнай о случившемся? Каким бы мотивом руководствовалась, анализируя Лешкин поступок?

Ольге вдруг до зуда в ладонях захотелось ей позвонить и рассказать обо всем. И о Ксюшке, и о Мишке, который спит сейчас в ее постели, уткнувшись пухлыми щеками в ее подушку. И про Влада не смолчать. И даже про то, что переспала с ним, Ольга непременно бы ей рассказала. Мать бы наверняка ее поняла. Она же все и про всех понимала. Поняла бы и про нее. Про то, что Ольга до сих пор по-своему привязана к этому мерзавцу. Может, даже и любит его, правда, совсем немного. Почему немного? Потому что, кажется, частично унаследовала от матери ее великолепную особенность рассуждать здраво.