Текст книги "Сказка со счастливым началом"

Автор книги: Галина Маркус

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 41 страниц) [доступный отрывок для чтения: 17 страниц]

Позже, став немного постарше, Соня часто размышляла, почему именно эта национальность вызывает у людей такое дикое раздражение? Почему, если плохой с чьей-то точки зрения человек ещё и еврей – национальность бьёт всем в глаза, а если русский – то нет. А если человек хороший – то говорят этак снисходительно: «Хоть он и еврей…» или «Евреи – они ведь тоже, разные бывают. У меня даже есть среди них друзья…» Такое ощущение, что евреи насолили всем и каждому в отдельности – чем, правда, она не знала.

Вот и у этого мальчика дома на кухне наверняка чихвостили Мару, не забывая прибавлять нужные эпитеты. Конечно, мальчик их вспомнил – не мог не вспомнить.

– Не буду сидеть с жидовкой! – заявил он во всеуслышание.

Учительница растерялась и сделала ему робкое замечание: мол, нельзя обзываться. Не решаясь настаивать, она предложила другому ребёнку занять место рядом с Соней. Но тот оказался не дурак и рассудил верно: если кто-то не хочет сидеть с жидовкой, то почему это он должен? Дети один за другим отказывались сидеть с Соней, хотя многие даже не знали, что означает это неприятное слово.

Она ничего не понимала – чем же она так плоха? Вова только-только появился в их с матерью жизни и подобных эпитетов пока не употреблял. Девочка оглядела себя – может, она чем-то испачкалась? Или толкнула кого нечаянно, заходя в класс? Что такое эта «жидовка» – нечто внешнее или черта характера?

Учительница, к сожалению, была слишком молоденькой, чтобы правильно себя повести. Вместо того, чтоб как следует пристыдить юных шовинистов, она только вымолвила растерянно:

– Дети, нельзя так говорить! Правильно говорить – «еврейка»…

Слово «еврейка» она произнесла напряжённо и тихо, с внутренним содроганием, точно прикасаться к нему так же опасно, как протягивать руку в клетку с хищником. Интонации педагога говорили сами за себя, и класс прекрасно её понял.

– Тогда не буду сидеть с еврейкой! – радостно заявил очередной претендент на место рядом.

В конце концов, с Соней согласилась сесть одна девочка – весёлая хохотушка с большими бантами; её ничего не пугало. К счастью, такие натуры бывают – они незлобивы сами и не зациклены на общественном мнении. Наверное, девочка эта не имела высоких моральных принципов и не понимала, какой геройский поступок совершает. Но она шепнула Соне, расположившись рядом за партой: «А мой папа говорит, что такие, как ты – очень умные. Я с тобой буду дружить, не бойся! А ты мне поможешь учиться?» Даже некоторая корыстность этого заявления не могла перевесить то, что испытала тогда к ней Соня.

Самое интересное, это подействовало на остальных – ведь кроме соседа, ни у кого не было повода её невзлюбить. Чужое великодушие оказалось не менее заразительным, чем чужая подлость. Инцидент быстро забылся и за начальную школу почти не вспоминался. Однако Соня пережила ещё много неприятных моментов, связанных со своим еврейством. Отголоски негативных эмоций так или иначе звучали в отношении к ней одноклассников.

С девочкой-хохотушкой Соня так и не сдружилась – та нашла себе других подружек, повеселее. Но в тот день, вернувшись домой, Соня устремилась к Борису (маме, разумеется, такое рассказывать было нельзя, та сразу побежала бы разбираться, да ещё у неё разболелось бы сердце). Слово «жидовка» находилось под запретом – учительница не велела его произносить. Но Соня, как ей казалось, запомнила легальный перевод обзывательства.

– Борис! Что такое «эйка»? – поинтересовалась она, устроившись с лисом в углу за диваном.

А ведь она уже слышала эту «эйку» от взрослых, припомнила Соня, и говорили они при этом, как Сонина учительница – полушёпотом, как о чём-то малоприличном, не для детских ушей.

– А, это такая порода у людей, – ответил Борис, с любопытством поглядывая на Соню своими хитрыми перламутровозелёными глазками.

– А что такое порода?

– Это цвет шерсти или размер хвоста… Наверное.

Похоже, Борис сам понятия не имел, что это такое.

– Мне кажется, что-то ещё, – задумчиво произнесла Соня.

Она не заметила, как в комнату вошла Мара – она слышала весь разговор. Отпираться было бессмысленно.

– В этой говняной школе ты учиться не будешь! – кричала мать. – Завтра переведу в другую!

А в глазах у неё стояли неизбывные боль и страх – многих и многих поколений «эек».

Но Соня резко воспротивилась переводу. Сейчас она даже не могла объяснить, почему. Может, боялась, что в новой школе начнётся нечто подобное, а тут уже вроде бы устаканилось. Но скорее Соне претило трусливое бегство – волна неизвестной дотоле гордыни вскипела у неё в сердце. Соня представила, как все говорят на другой день: «Как хорошо – эйка сбежала!» и заявила матери:

– Нет. Я буду учиться в этой школе!

Упёрлась и со своего не сошла.

Вообще-то в Сонином классе ярого антисемитизма не было. Например, впоследствии к ним пришёл мальчик, ни фамилия, ни внешность которого не оставляли сомнений в его происхождении. Но Эдику еврейство прощалось – не то чтобы совсем не замечалось, но именно прощалось; его «принимали», а неправильным происхождением тыкали только при ссоре. Видимо, Соня вызывала раздражение чем-то иным. Тем, что прекрасно училась? Вряд ли… Первой ученицей она не слыла, предпочитала молчать, если не спрашивали, не вызывалась к доске, не тянула руку – находились отличницы и поактивнее.

Кстати, всё это было довольно странно – почему окружающие так упорно приписывали ей еврейское происхождение – все ведь знали, что Мара ей неродная. Правда, кое-кто придумал оригинальную версию Сониного удочерения. Оказывается, Мара спрятала в детском доме ошибку своей юности (тоже мне – юность, если посчитать!), а после её замучила совесть, и ребёнка она забрала.

А ведь от типичной, как показалось тогда Маре, внешности годам к двенадцати у Сони осталось немного. Подававший надежды нос, на худеньком личике девочки казавшийся великоватым, полностью потерял значительность, вырос прямым и, хотя, если так можно выразиться, казался очень строгим, ни на какие мысли не наводил. Кожа и раньше всегда была белая, волосы – всего лишь тёмно-русые, глаза – тёмно-серые. Разве что только чётко очерченные, чёрные брови вразлёт…

Но вот тетя Ира частенько повторяла Маре, что у них с Соней очень похожий взгляд. Со стороны себя Соня, конечно, не видела. У Аньки глаза куда больше походили на материны – чуть выпуклые, с поволокой и длинными густыми ресницами, но всё-таки… не еврейские. У Мары глаза были другие. Глубокие, влажные, вобравшие в себя все века – бед, изгнаний, побед, опустошений и унижений. И ещё – наверное, в этом есть правда – древнюю, неуёмную гордыню, что они знают и видели то, чего не знает никто, что они – от народа избранного.

По взрослому размышлению Соня решила, что самым ярким доказательством её чужеродности было всё-таки то, что она никогда ни в ком не нуждалась. Не тёрлась возле лидеров класса, не напрашивалась в компанию. Наверно, её и рады были изгнать, только она уходила прежде. Нежелание быть вместе со всеми не прощают ни дети, ни взрослые.

Иногда Соня думала – не часто ли, обвиняя кого-то в высокомерии, люди невольно выдают, что действительно считают их в чём-то лучше себя? Впрочем, такова природа любой зависти.

* * *

Нина Степановна иссякла. Видя, что её реплики в который раз остаются без ответа, спохватилась, сочинила предлог и ушла. Интересно, недоумевала Соня, чего ради она так старается? Страхуется – вдруг Калюжные признают новоявленную невестку?

Нет, так нельзя, одёрнула себя Соня. Нина Степановна всегда хорошо относилась и к ней, и к Маре, много для них сделала. Просто сейчас попала в нелёгкую ситуацию, вот и старается всем угодить. Станешь врагом Калюжным – так и карьера может закончиться. А у Нины Степановны дочка в разводе и двое маленьких внуков.

Но разговор с начальницей оставил серьёзный след. Вечером Митя подъехал к садику на машине – Соня села к нему, не думая больше о том, что скажут люди. Она ехала со своим мужем, к себе домой – и плевать ей было на чьё-либо мнение.

Она решила не портить ему вечер, однако он всё читал по её лицу, и, разумеется, допытался.

– Знаешь, Мить… Я раньше думала, хуже всего – что я старше. Оказалось – вот это ещё. Скажи, ты знал?

– Да… – нехотя признался он.

– А почему не сказал?

– Ну, какой в этом смысл? Мама всегда смеялась, что отец тупо упёрт по этому пункту. А сама теперь, выходит, специально на нём играет… – Митя помотал головой, словно отряхиваясь. – Сонь, да ведь это полная чепуха! Кто там какой национальности… Разве это можно всерьёз?

– Эх, Мить, ты просто не сталкивался! Это для многих – ещё как серьёзно! Вот маме пришлось с работы уйти из-за этого. Она уже с Вовой тогда жила… Я всё хорошо помню. У неё в театре начальство сменилось. Мама роль попросила, а директор ей заявляет: «Советские куклы не могут разговаривать с иноземным акцентом. И фамилию вашу в программке писать нельзя». А какой у неё мог быть акцент? Ну какой?

– Вот чмо! – возмутился Митя.

– Ага… Правда, он её не уволил, но оставил на подсобных работах, на одном шитье… так она сама потом, после Анечкиного рождения, ушла в ателье. А ведь ей так нравилось в театре…

Соня грустно усмехнулась.

– Она меня в тот же день к логопеду отвела – я «эр» плохо произносила. Пока не выправили – не успокоилась.

– А ты… точно – еврейка? Нет, я не к тому, я вообще… ненавижу такие вещи! Просто ты не очень-то похожа… Ты же говорила, кто мама – точно не знаешь.

– Да какая разница, Мить… Не важно, что там у меня в крови, ошибалась Мара или нет. Я сама это чувствую, понимаешь? Каждой клеточкой. Я та самая… «эйка»…

* * *

Неделя прошла относительно спокойно. Отец по-прежнему не объявлялся, видимо, вычеркнул сына из жизни и из завещания. Мать, похоже, звонила Мите только в рабочее время, но рассказывал он об этом неохотно. По его словам, разговоры заканчивались так же быстро, как и начинались.

Соня и сама предпочитала ничего не знать и не слышать. Никто больше не приезжал, не караулил у подъезда, и она начала надеяться, что конфликт сам сойдёт на нет: Калюжные либо свыкнутся с тем, что их сын женат, либо прекратят с ним всяческое общение. Если бы совесть не подсказывала Соне, что Митя будет страдать, второй вариант её бы вполне устроил.

Но ради мужа она была готова поступиться убеждениями и улыбаться Калюжному, пожелай он с ней познакомиться. Однако такого стремления никто из Митиных родных не изъявлял. Ну, зато и повлиять на него они теперь не могли, по крайней мере, Соне хотелось этому верить.

Митя открыл, что можно нормально жить и на те деньги, которые сам зарабатывает – или у него попросту изменились потребности? Собственно, и у Сони, и у него существовала теперь только одна потребность – постоянно находиться вместе.

От проката машины пришлось отказаться – дорого. Митя добирался с работы на автобусе или маршрутке и, не заходя домой, шёл встречать Соню в детсад. Дабы не ставить Нину Степановну в сложное положение, ждал снаружи.

А в садике всё обстояло отнюдь не радужно. Открыто никто ничего не говорил, но… Некоторые вели себя нейтрально и вежливо, но большинство поглядывали недобро. Танечка теперь дружить не желала – она внушила себе, что Соня зазналась, и сама же на неё за это надулась. Правда, стоит признать, у девушки имелись поводы для обид.

Несколько молодых воспитательниц при встрече с любопытством рассматривали Соню с ног до головы, пытаясь понять, чем она привлекла к себе сына Калюжного, а заодно обнаружить на ней новые детали туалета. Но ни украшений, ни дорогой одежды, купленных на бандитские деньги, на Соне не появлялось, и коллектив решил – она всё прячет дома.

Людмила Алексеевна – святая простота, и вовсе заявилась к Соне с целым рядом требований, как народный парламентарий. Женщина на полном серьёзе убеждала её снизить цены на сахар и улучшить расписание автобуса номер два. И по-настоящему рассердилась, что Соня не озаботилась городскими проблемами. Поскольку новоявленная богачка гребла лишь под себя, Людмила Алексеевна перестала с ней даже здороваться.

Короче, общее отношение было негативным, если не сказать больше. Одна только Нина Степановна знала истинное положение вещей, но она вела свои игры. Соня любым путём старалась избегать её сердобольных бесед по душам: якобы давая житейские советы, заведующая ловко выуживала у Сони информацию о её семейной жизни. Точнее пыталась выуживать, потому что Соня, как только это поняла, находила любой предлог, чтобы сбежать.

Она искренне старалась поставить себя на место коллег, но так и не смогла. Её никогда не интересовали интриги и сплетни. Единственное, что с её точки зрения могло вызвать осуждение, была близость, пусть и невольная, её мужа к бандитам от власти. Но коллег раздражало не это, а новые возможности Сони, её незаслуженный и лёгкий доступ к богатству. Ну почему, с какой стати она, а не кто другой?! Люди, как поняла Соня, ненавидят деньги, которые достались не им, а вовсе не способ их получения. Объяснять, что после замужества она не разбогатела ни на копейку, Соня считала бессмысленным, да и ниже своего достоинства.

В среду на первую смену вышла Надька. Соня заранее морщилась, собираясь в тот день на работу, но, как ни странно, находиться в обществе сменщицы оказалось легче, чем в чьём-либо ещё. По отношению к Соне она ничуть не изменилась – её по-прежнему не волновала чужая жизнь, а на первом месте стояли заботы о хлебе насущном, количестве котлет, которые можно унести домой, двойки сына, скандалы с матерью. Разговаривала Надька всё тем же тоном – неприветливым, резким, грубовато-циничным, но ни осуждения, ни зависти Соня в ней не заметила.

Музыкальный работник запоздала с осенним праздником, и его собирались провести в начале следующей недели – пятого или шестого ноября. Теперь почти все часы для занятий превратились в репетиции стихов и танцев. Вадику Соня приготовила самое красивое стихотворение. Она знала, мальчик способен на глубокие переживания и тонкое восприятие. Несмотря на застенчивость, он всегда очень искренне выступал на утренниках. Соня ещё в начале недели позвонила дедушке, узнать, как там Вадик, не сильно ли он разболелся.

Дедушка разговаривал вежливо, но показался ей озабоченным – видимо, проблемы с падчерицей ещё не закончились. Он так торопился, что Соня не стала его долго расспрашивать, только сообщила, когда состоится утренник. В конце концов, если мальчик придёт – прочтёт прошлогодний стих, память у него прекрасная. Помощи Соня не предложила – во-первых, дед всё равно откажется, во-вторых… Если честно, ей было сейчас не до чужих неприятностей.

Вечером гулять не пошли – начался дождь, и Соня устроила в группе коллективное рисование. Набросала гуашью огромное раскидистое дерево в центре ватманского листа, а дети, надев специальные халатики, чтобы не испачкать одежду, дорисовывали к нему разноцветные осенние листья. Соня придумала наклеить потом на каждый листок фото ребёнка. Родители, приходя в группу, с интересом наблюдали, как дети, перемазав руки и лица гуашью, с восторгом занимаются творчеством. Правда, некоторые мамы и особенно бабушки смотрели на Соню неприветливо, а кое-кто даже не разговаривал.

Уходя в этот день домой, Соня вдруг осознала, что не принимает всё это близко к сердцу. Казалось, работа должна была стать теперь для неё серьёзным испытанием. Но… Она и раньше приходила сюда только ради детей, а сейчас и подавно – словно выключила громкость у всего остального. Она, и правда, жила теперь на другой планете, потому что разве бывает на Земле такое космическое счастье? Смотрела каждый день на тех, кто её не одобрял или открыто ненавидел, но находилась при этом внутри защитного кокона Митиной любви. Единственный страх, который мучил Соню – это страх потери. Без мужа она себя в этой жизни уже не представляла.

Ей хотелось дать ему как можно больше. Она принялась готовить, украшать дом, чтобы хоть каплю компенсировать ему расставание с близкими. Но Митя не желал, чтобы она чувствовала себя кухаркой, или, ещё хуже, памятуя о том, что она старше, приняла на себя функции матери. Он хотел во всем быть самостоятельным, взрослым мужчиной и хозяином. К тому же, он в самом деле жалел Соню и во всём брался ей помогать. Накачал из интернета рецептов и регулярно, отодвинув её от плиты, принимался за экзотические и не всегда съедобные блюда. Но чаще они всё делали вместе.

Соня опасалась, что муж быстро соскучится в ограниченном пространстве их быта. Димины друзья, потеряв надежду вовлечь его в прежнюю жизнь, постепенно уходили со связи. В ночных клубах и молодежных компаниях ей, разумеется, делать было нечего, впрочем, как и десять лет назад, но однажды, пересилив себя, Соня посоветовала ему сходить к друзьям одному. Митя не просто возмутился – он отнёсся к этому подозрительно, и потом долго выпытывал, не надоел ли он ей, или, хуже того, не собирается ли она позвонить Жене. Самому Мите никуда не хотелось, как он выразился, «осточертело». По его словам, маленькая кухня и скрипучий диванчик Сони – и есть для него самое желанное место в мире.

Да, всё было идеально, и даже слишком, расскажи ей об этом кто раньше – не поверила бы, сказала бы – сказки. Но теперь Соне казалось, что иначе и быть не должно, мало того – если у кого-то в семье по-другому, то это неправильно. Разве настоящий брак не должен основываться на великой любви? Разве можно иначе относиться к жене или мужу? Она почти забыла свои переживания насчёт разницы в возрасте – теперь, когда Господь соединил их, это выглядело чепуховым нюансом.

То, как она прежде представляла себе семью – в частности, отношения с Женей, ныне внушало ей ужас. Соня несколько раз в день возносила благодарственную молитву, что всё это осталось в страшном сне. Беспокойство Мити казалось ей просто абсурдным – она-то знала, что никакой Женя на пороге этого дома никогда больше не появится.

Но, оказывается, она ошибалась.

* * *

В пятницу Соня работала во вторую смену. Митя уехал, а она взялась за обед, чтобы вечером, к их возвращению, всё было готово. Когда она оставалась дома одна, как сейчас, то сразу же начинала тосковать по мужу, но эта тоска вмещала в себя память о его присутствии, словах и прикосновениях, а главное – ожидание его прихода, с той самой секунды, как за ним закрывалась дверь.

Соня дочищала картошку, когда услыхала, как в прихожей повернулся ключ. Она удивилась – Анька с Костиком в это время ещё дрыхнут без задних ног. К тому же с некоторых пор сестра предпочитала пользоваться звонком.

– Ань, ты? – крикнула в коридор Соня.

– Прости, не хотел звонить, – раздался знакомый голос, – вдруг не пустишь.

Соня так и застыла с ножом в руке.

– Что… Что ты тут делаешь… – только и выговорила она.

– Подожди, хоть разуюсь, а то натопчу…

Соня ничего не понимала – он говорил так, словно полчаса назад отправился в магазин и вернулся с продуктами.

Женя появился в дверях кухни – бодрый, демонстративно-весёлый и, как всегда, абсолютно спокойный.

– Привет! – заявил он.

– Немедленно уходи… – пробормотала она не слишком убедительно. – Зачем ты пришёл?

– Соня, детка, не паникуй, – усмехнулся он. – Я всего лишь принёс ключи. Вот нашёл тут в кармане – не выбрасывать же.

– Спасибо, – выдавила она.

Уходить, однако, он не собирался. Соня почему-то была уверена: ключи – просто предлог, но не могла понять, чего ему надо – их последний разговор расставил все точки над «i» настолько чётко, что…

– Если честно, я только со смены. Плеснёшь кофейку? – попросил Женя.

Он по-домашнему расположился в любимом Митином углу. Соня молча, как под гипнозом, поставила чайник на газ. Не стоит так нервничать, уговаривала себя она, они взрослые люди. Женя просто зашёл, как старый знакомый – и что тут такого, если он выпьет с ней кофе? Расстались они плохо, Соня перед ним виновата. Это даже великодушно с его стороны – прийти к ней с миром.

Соня поставила перед ним чашку, положила в неё сахар – столько, сколько он любит. Но в душе вместо чувства вины нарастал протест. Соня чувствовала только одно: Жени здесь быть не должно. И не в том даже дело, что может узнать Митя. Она вдруг поняла: Женя и раньше занимал тут не своё, не ему предназначенное место – в её квартире, в её постели, в её жизни. Как давно это было – словно в иной реальности. Бесцветной и тусклой, как старые фильмы, с кем-то другим, не с ней. Вот он также восседает сейчас за столом – сильный, крепкий, уверенный, словно никогда и не уходил, просто дежавю какое-то. На секунду мелькнула страшная мысль – ничего не изменилось, никакого Мити не было, Соня проснулась, и вот это – её настоящее. А Митя – всего лишь сон…

Женя смотрел на неё – как всегда, чуть исподлобья, изучающим взглядом серых, умных, непроницаемых глаз.

Соня тряхнула головой – нет, на неё это больше не действует. Да, он по-прежнему ей не противен, даже симпатичен и интересен. Но всё в её жизни теперь занято, заполнено мужем. Женя остался в другой, плоской системе координат. А Соня теперь живёт даже не в трёхмерном – в четырёхмерном пространстве.

Она мысленно взяла Митю за руку и – успокоилась. Ситуация была не слишком приятной, но терпимой. Женя сейчас выпьет кофе и уйдёт. И ничего не скажет. Да и нечего говорить. Не станет же он выяснять отношения – теперь, когда уже всё…

– Значит, Калюжный… – без вступления, жёстко, как он это умел, произнёс Женя. – Не ожидал. Вот это уровень полета!

– Женя, зачем…

Он перебил – в его голосе звучали презрение и издёвка.

– Это тебе не студентик вшивый. Лучший жених города! А я-то, дурак, ещё выбирать предлагал! Ну, да ладно. Хоть не обидно. Первая жена ушла к гастарбайтеру. Но зато ты – к Калюжному. Всё не так позорно, как думаешь?

– Тебе не стыдно?.. – поморщилась Соня. – Несёшь… такую пошлость!

Он поймал её возмущённый взгляд, усмехнулся и помрачнел.

– Прости, – глухо сказал он, – это от ревности.

На кофе он даже не взглянул. Встал, подошёл к окну и присел на подоконник, сложив на груди руки.

– Тебе лучше уйти, – тихо произнесла Соня. – Пожалуйста.

– Не бойся, уйду.

Она вопросительно смотрела на него, ничего не понимая.

– Знаешь… – он уставился ей в глаза. – Так просто выкинуть тебя – не получилось. Хожу и думаю о тебе. А ты ведь дрянь просто… Обычная дрянь.

– Жень… – покачала головой Соня. – Тебе хочется меня оскорбить – я всё понимаю. Давай, начинай. Я выслушаю, и ты уйдёшь…

«Значит, Калюжный?»

– А что – мы куда-то торопимся? Может, мальчик ревнив? Не волнуйся. Он сейчас на работе, ушёл в семь пятнадцать, пришёл ровно в восемь.

Соня подняла брови. Он снова усмехнулся.

– Нет, детка, не могу я тебя оскорблять. Вот произнёс «дрянь», а у самого всё перевернулось, хочется себе же – по роже… Я только спросить хочу. Можно?

Соня молчала, и он продолжал – едко, внимательно всматриваясь ей лицо.

– Что же во мне не так… почему посторонние женщины всегда довольны, а которых люблю – нет? Мальчик твой, видно… – тут Женя произнёс неприличное слово, – … отличный, да? Прёт, как машина, двадцать раз за ночь? Не то, что я…

– Господи, Женя… Как это… то, что ты говоришь – убого…

– Да ты просто ответь, и всё. Мне, может, как мужику, интересно.

– Разве это сравнивают!

– Ещё как сравнивают!

– Глупости… Кто может знать, почему один человек… предназначен тебе, а другой… просто не твой?

– Соня, Соня! Ты умная женщина, я думал, не такая, как все. Ну сказала бы правду: захотелось, мол, – я бы понял! А ты… Вот этот тип – тебе предназначен? Ты это серьёзно? Он же глуп, как пробка, избалован, зализан мамочкой…

– Женя, я не собираюсь… Прекращай, мазохизм какой-то!

– Разве тебе, такой образованной, тонкой… разве тебе может быть с ним интересно?

– Я с ним дышу одним воздухом. Мне с ним так же, как с самой собой!

– Я любил тебя, – отрывисто произнёс он. – Впервые в жизни любил кого-то… За что же мне… такая пощёчина! Не может он любить тебя больше меня… не верю. Ни любить, ни понимать, как я.

У Сони защемило сердце от жалости.

– Не знаю… больше, меньше… Жень, ты… экономил свою любовь, что ли. Берёг самолюбие, отпускал мне по монетке… и вглядывался – впрок-не впрок.

– Просто боялся держать слишком крепко. Отпустил – и ты ускользнула.

– Это же не охота… Здесь нельзя рассчитывать! Здесь можно только ва-банк! Жень, ты боялся любить меня в полную силу, ты хотел, чтобы сначала я тебя полюбила. А Дима… он отдал мне сразу – всё, что у него было, не придерживая на потом, не страхуясь, не боясь унижений! Он не уходил, когда я прогоняла! Вывернул душу, рискуя, что я в неё плюну!

– Да он просто добивался своего! – скривился Женя. – Шёл напролом.

– А что же… что же ты – не добивался?

Она вдруг опомнилась.

– Нет, что я говорю… Ты ни в чём не виноват! Жень, ты прав – если бы добивался, всё произошло бы ещё раньше, сразу – стена и… Забудь всё, что я сейчас… Это я виновата перед тобой! Виновата, что вообще согласилась… Но я просто не знала, что бывает иначе. Что со мной может быть иначе! Но теперь я знаю, как это… Жень, ты умный, ты должен, ты можешь понять. Я не смогла от этого отказаться. Ты не разбудил меня, а он разбудил. Наверное, потому, что только он мог это сделать.

– Разбудил… Принц поцеловал спящую красавицу! – зло произнёс он. – Она, кстати, тоже была постарше него… лет на сто. А может, в тебе материнские чувства проснулись?

– Меня этим уже не возьмёшь, – устало ответила Соня. – Я не могу вычислять, сколько ему будет лет, сколько мне… я живу сейчас, впервые в жизни вообще… живу. Прости, если сможешь. Но это был удар из-за угла, это у меня на судьбе написано.

– Романтический бред! Сказки, твои придумки! Нет, ты понимаешь, что натворила? Какую ошибку сделала? Вспомни свою маму – как она хотела для тебя нормального мужика! Да я бы тебя на руках носил всю жизнь… ты бы забот не знала!

Соня впервые видела, чтобы Женя так горячился. Лицо у него стало красным, задрожал подбородок. Она вдруг поняла, как он страдал все эти дни, в то время как она и думать о нём забыла.

– Мама поступила со мной, как и с Анютой. Ей казалось, что безопасность важнее всего, – вздохнула она.

– Ты же верующий человек! А если бы мы поженились?

– Господь миловал, Жень… Вот это была бы ошибка. Я бы всё равно его встретила, Жень… он мне назначен… и задушила бы саму себя. Осталась бы тебе верна, но мертва. Пойми, если бы не он… ты был единственным, с кем я могла бы, но… Ты замечательный, правда… и мама…

– Сонь, – на лице его появилась насмешливая гримаса, – да не смеши ты меня. Плюнула в морду, теперь раскланиваешься.

Соня опустила глаза – ей было нечего на это сказать.

– Знаешь, – медленно начала она после паузы, – говорят… когда решение верное, его поддерживает Вселенная. Я чувствую боль за тебя, дикую вину, но при этом мне легче, куда легче, чем раньше… я могу дышать. Хорошо, что ты пришёл. Даже если ты не простишь – хотя бы поймёшь.

– Ты больше не хочешь узнать про мою жену? – внезапно, без всякого перехода поинтересовался Женя.

Он снова выглядел спокойным, словно и не срывался пару секунд назад.

– Зачем теперь… – воспротивилась она.

Но Женя продолжил.

– Она сначала тоже заявила – вот типа, как ты – что у неё настоящая любовь. Что я холодный и чёрствый. Что она нашла мужчину, который… ну, примерно то же самое, только поменьше сказок, побольше физиологии. Он у неё был «настоящий джигит», – с характерным акцентом произнёс Женя. – Через два месяца активного траха прибежала назад. «Прости, ты самый лучший, надёжный, хороший! Давай всё сначала».

– А… ты?

– Послал её подальше. Ничего к ней уже не испытывал, только омерзение. После этого… пальцем бы до неё не дотронулся.

– Я тебя понимаю, – честно сказала Соня. – И зачем ты мне это рассказываешь?

– Даю тебе больше. Три месяца. Но вы разбежитесь раньше.

– В каком смысле? – не поняла она.

– А в таком. Через три месяца ты придёшь. И я… – словно насмехаясь над самим собой, он покачал головой. – И я прощу тебя, Сонь. Уже простил.

– Ты… Жень, ты что – спятил?

– Ага. Знаю, что дурак. Что надо мной весь город будет ржать. Но ничего не могу поделать. Люблю тебя, и всё.

Соня была поражена, даже испугана, но постаралась взять себя в руки. Надо поскорее избавиться от него – любым способом!

– Забудь об этом, – твёрдо произнесла она. – Никуда я не приду. Мы с Митей венчались. Он мой единственный муж – на всю жизнь.

– Господи! Бред… Да его скоро след простынет!.. Какая ты ещё глупая девочка! Венчались… Ничего, развенчаетесь. Сто баксов попу – и венчайся снова…

– Прекрати… ты ничего не понимаешь!

– Это ты… ни черта не сечёшь. Всё это кончится, кончится очень скоро! Сколько, ты думаешь, вам дадут порезвиться?

– Не знаю… Сколько Бог даст, столько даст. Но другого мужа у меня не будет.

– Да при чём тут твой Бог…

Спорить не имело смысла. Соня, чтобы немного успокоиться, подошла к раковине, включила воду и снова взялась за картошку.

– Женя, пойми… – проговорила она, стоя к нему спиной.

– Вот возьми… дельфин… в бассейне. Ему там нравится – тепло, добрые люди, кормят неплохо… Но вот выпусти его в океан… Я теперь в другом измерении живу. Даже если б были пути назад – для меня их нет.

– С тобой как на иностранном языке говорить… – тяжело вздохнул Женя. – Вернись на землю, Соня, детка! Дельфин, предназначен, муж… Думаешь, Калюжные вам жить дадут? Счас, разбежалась… В открытом океане, знаешь ли… есть акулы. Сожрут и тебя, и мальчика твоего, ежели сам не очухается. Или ещё проще… потянут за золотую цепочку. И пристегнут посильнее.

– Это уже не в их власти, к счастью.

– Угу… – саркастически хмыкнул он. – Как бы не так. У папаши сейчас малость… проблемы. Вот он и снял руку с пульса. Но это ненадолго. Не думай, от единственного отпрыска он не откажется.

Соня молчала, в надежде, что Женя, наконец, уйдёт. Действительно, не дождавшись ответа, он сделал пару шагов от окна, но вдруг быстро подошёл к ней сзади, обхватил за талию, крепко, даже грубо, провёл рукой по бедру, тяжело задышал в шею.

Соня моментально вырвалась, дёрнулась, отлетела от него и больно ударилась об угол стола.

– О-о-о… – насмешливо протянул Женя. – Раньше нормально было, а теперь-то чего? Сонь… тебя двое за неделю имели! Ну, давай, всё равно перемешка получится. Мальчик твой не узнает. Не надоело ещё сопли за ним подтирать… по нормальному мужику не соскучилась?

– Пошёл вон отсюда… – задыхаясь, выговорила Соня. – Вот ты какой, оказывается!

– Какой, Сонь?

Он грустно рассмеялся.

– Ладно… прости… это я так. Несёт меня, Сонь. Спокойно не могу на тебя смотреть… Хочу тебя, как и раньше.

Соне стало совсем не по себе. А вдруг он не уйдёт, вдруг… Разве она справится с ним? Неожиданно на столе зазвонил мобильник – Соня теперь всегда держала его по близости. Это был, конечно же, Митя. Но ответить она не могла: ложь бы он сразу услышал, а правду сказать нельзя – рванёт сюда с другого конца города.