Текст книги "Сказка со счастливым началом"

Автор книги: Галина Маркус

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 41 страниц) [доступный отрывок для чтения: 17 страниц]

– Положим, знаю. И что?

– Это мой отец, – выдохнул Митя.

Несколько долгих секунд священник молчал. А потом начал говорить, медленно подбирая слова:

– Мой долг – поверить вам и обвенчать. Но… Поймите – это центральный храм города. Здесь постоянно люди. О таком венчании моментально узнают. Ради вас самих – я опасаюсь провокаций, понимаете?

– Ну, и что же нам делать? Идти в другой храм – всё объяснять? Тогда уж точно всему городу станет известно!

– Я не должен бы так говорить, но… Да, вы правы, такое возможно, – покачал головой батюшка. – Священники тоже люди и…

Он остановился, а потом прибавил бодрее:

– Но мы найдём выход. Под Малой Сторожевкой служит мой давний наставник, я попробую с ним поговорить, прямо сейчас. Подождите здесь… уж не знаю, сколько. Мобильного у него нет – принципиально не заводит. А по межгороду надо дозваниваться.

Батюшка ушёл, однако вернулся уже минут через семь.

– Видимо, Господь за вас. Дозвонился с первого раза – большая редкость. Я ему объяснил ситуацию. Вот – отдайте ему записку. Его отец Арсений зовут.

Священник начеркал на небольшом листке несколько слов, свернул его и передал Диме.

– Но вы должны ещё раз хорошенько… – батюшка собирался, кажется, сказать что-то нравоучительное, но вместо этого только махнул рукой. – В общем, надеюсь, вы знаете, что делаете…

– Угу, – нетерпеливо кивнул Митя. – Мы прямо сейчас поедем. Сегодня. Нас повенчают сегодня?

– Ну, не знаю… – растерялся священник. – Вообще-то таинство осуществляется в определённые…

– Я вас очень прошу! Потом нам не дадут, помешают…

– Тут я ему не хозяин – упрашивайте сами. Езжайте сейчас – хотя бы договоритесь. Дорогу знаете?

– Конечно, – сказала Соня.

Митя глянул на неё с удивлением.

– Спасибо… – искренне поблагодарила она, прощаясь.

– Храни вас Господь… – задумчиво проговорил батюшка им вслед.

– Ну вот, и здесь блат, – усмехнулся Митя, пряча записку.

Но на душе у Сони серьёзно полегчало, она словно заручилась поддержкой – самой надежной на свете. В машине Митя достал карту.

– Что за Малая Сторожевка?

– А ты не знаешь? – удивилась Соня.

– Откуда же?

– Это же рядом с дачей – посёлок наш так называется. Не обратил внимание?

– Нет… Там другой указатель был.

– Это город, он дальше. А посёлок – Малая Сторожевка. Хорошее совпадение, правда?

– Угу…

– За Анькой заедем?

– Это по дороге?

– Нет, церковь раньше.

– Тогда не будем. Не хочу терять ни минуты.

* * *

В храме их встретил усталый, погружённый в себя батюшка с седой бородой. Соня боялась, что он тут же их выставит – таким суровым был его вид, когда Митя отдал ему записку и изъявил желание венчаться немедленно.

Не отвечая ни «да», ни «нет» священник, прихрамывая, куда-то ушёл, потом вернулся, положил на стоечку необходимые для исповеди атрибуты и взглядом пригласил Митю к себе. Тот на секунду растерялся, а потом решительно подошёл. У них с отцом Арсением завязалась беседа – несколько раз Митя повышал голос, чувствовалось, что он взвинчен, но батюшка никак не реагировал. Он продолжал задавать вопросы, и Митя начал послушно ему отвечать. Вид у него стал серьёзным, местами он морщился и выдавливал из себя слова. Он исповедовался впервые в жизни. Теперь они говорили очень тихо, и Соня отвернулась, чтобы его не смущать. Она могла только предположить, хотя и с большой достоверностью, что перечисляет сейчас её жених.

Сама же она выложила всё отцу Арсению за одну минуту, потому что в душе давно была к этому готова. Укорять и читать проповедь тот не стал. Не задал и вопросов, словно сразу уяснил себе что-то на её счёт. Соне даже показалось, что в глазах его мелькнуло сочувствие – к ней он отнёсся, как ни странно, значительно снисходительней, хотя Соня была уверена – со знающего закон спросится больше. Но батюшка очень тепло погладил её по голове – впервые за все её исповеди. А потом просто отпустил ей грехи – и всё.

Словно камень упал у неё с души. Только теперь их с Димой намерение стало казаться ей честным и разумным. Если они станут единым целым, то всё перенесут – вместе. Митя тоже притих и весь светился – на него неожиданно сильно подействовало происходящее.

После недолгой подготовки батюшка приступил к венчанию. В пустом храме царил полумрак. Свидетелей взять было негде, и двое мальчишек – служек из хора держали над ними короны. В руках у Сони и Мити были огромные восковые свечи. Колец, разумеется, не оказалось – никто о них не подумал, но в церковной лавке нашлись серебряные с надписью «Спаси и сохрани». Батюшка сказал, что потом можно будет купить и освятить настоящие обручальные, но Соня знала, что всегда будет носить то, которое у неё сейчас.

Оба вначале нервничали, словно кто-то мог ворваться и помешать. Но потом успокоились, почти физически ощутив торжественность и мистическую глубину момента. Соня знала – это самое важное событие в её жизни, и не могла поверить, что всё происходит на самом деле. Нет, ни один человек не посмел бы сейчас нарушить высшую о них волю. Они забыли о времени, о том, что снаружи, за стенами деревянной церкви, о поджидающих там проблемах и неурядицах.

Когда священник произнёс главные слова «Венчаю рабу Божью Софью рабу Божьему Дмитрию…», и оба перед лицом Господа поклялись быть вместе «в болезни и здравии, в горе и радости, в богатстве и бедности», Соня почувствовала истинный страх перед значимостью этих слов. Они с Митей переглянулись, и она увидела в его глазах такую решимость, точно он бросался на амбразуру.

Через час батюшка закончил. Он поздравил новобрачных, подарил им венчальные свечи, иконы Спасителя и Божьей Матери. Всё ещё не осознавая до конца произошедшего, они вышли, как пьяные, на маленький церковный дворик, а оттуда – на сельскую улицу. Машину они припарковали довольно далеко – к церкви, стоящей на небольшой возвышенности, вела только узенькая тропинка. Закрапал мелкий холодный дождик, и Дима, сняв куртку, набросил её Соне на голову. Они добежали до автомобиля, сели и только тогда впервые посмотрели друг на друга.

– Митенька… Ты – мой муж… – Соня прижала ладони к его щекам и вглядывалась в него, словно впервые увидев. – Ты – мой муж! По закону, перед Богом… Господи, как я счастлива… Это сказка какая-то… не могу вместить… навсегда, Мить, навсегда, на всю жизнь! Ты хоть понимаешь?

– На всю жизнь! – вторил он, покрывая поцелуями её мокрое лицо. – Сонечка… родная моя… Сбылось, теперь не страшно, теперь всё закончилось! Это самое главное, что со мной было – я только сейчас понял! Мы теперь всегда, всегда будем вместе!

– Пока смерть не разлучит нас… – эхом повторила Соня слова священника.

– Глупости! Она нас не разлучит. Мы и тогда не расстанемся – подождём ТАМ друг друга, да?

– Да… – выдохнула она.

– Ау меня… ни подарка для тебя… ни цветов. Но потом… потом я всё нагоню, ладно, Сонечка?

– Дурачок… Ничего не надо! Всё это такая чушь.

Через десять минут они уже подъезжали к участку. Из трубы шёл слабый дымок. Они буквально ворвались в дом, натоптав на террасе. Никто не нужен был им для счастья, но при этом хотелось поделиться своей радостью со всем миром, и особенно с кем-то близким.

– Анечка! – Соня бросилась к сестре.

Та сидела за кухонным столом в вязаном свитере и разгадывала кроссворд. Рядом на полуразвалившемся диванчике примостился Костик.

– Ну – как? Отдали? – спросили они хором.

– Что – отдали? – даже не сразу поняла Соня, потом сообразила и торопливо закивала:

– Да, да, отдали, конечно, отдали. Всё хорошо… Аня, мы поженились! Только что. Мы обвенчались.

Анька с Костиком потрясённо уставились на них.

– Да ладно? – заморгал Костик. – Не, правда что ли?

Анька слов не нашла, её глаза выражали смесь восторга и ужаса. Она вдруг закрыла лицо руками и метнулась в Марину комнату. Соня рванула следом. Сестра лежала ничком на диване, но, услышав шаги, тотчас вскочила. Соня опасалась новой истерики, но Анька кинулась ей на шею.

– Сонька… я так рада! Нет, честно… Просто… Поверить не могу, что… что так – бывает…

Они в обнимку вернулись на кухню. Анька засуетилась, заглаживая свою реакцию.

– Надо приготовить праздничный обед! – заявила она. – Я – в магазин.

– Может, в городе лучше отметим, а? – с надеждой спросил Костик. – Мне эта печка уже – вот здесь.

Он красноречиво показал на горло.

– И мне на работу завтра, – вспомнила Соня.

– Как, разве завтра уже четверг? – испугался Митя. – Вот тебе и три дня!

– Сонь… – подумав, заявила Анька. – Отвезите нас на электричку. Правда, дача уже достала.

Она искоса глянула на Диму и добавила, старательно изображая воодушевление:

– Да и вам тоже… одним надо побыть. Первая брачная ночь всё-таки…

Соня попробовала возразить, но без особого энтузиазма. Анька с Костей довольно быстро собрались, и Митя с Соней подбросили их на станцию. Уже на обратном пути Митя начал проявлять признаки нетерпения. Вернувшись, сразу же запер калитку и входную дверь – чтобы уже не выходить.

Вид у него был изголодавшийся, и его зверский аппетит не заставил себя ждать. Обед – или, скорее, ужин, был ему ни к чему. До второго этажа они не дошли. Всё началось на диванчике в кухне, потом продолжилось в маминой комнате. Казалось, такого между ними ещё не происходило – они стали мужем и женой до конца, по-настоящему. Печка давно остыла, но им было так жарко, словно они находились в парилке. Пот стекал с Митиного лица – Соня чувствовала его губами. Потом – всё перевернулось, потолок стал полом, звёзды спустились с неба, последний стон – и оба затихли, всё так же вцепившись друг в друга, не размыкая объятий.

Следующие полчаса они провели, одевая друг друга в нежность прикосновений, смотрели друг другу в глаза, говорили при этом что-то невнятное. Всё тело у Сони горело от его поцелуев, казалось, на нём не осталось ни единого места, которое не обласкали бы его губы.

Потом – новый страстный порыв… особое касание губ, новое сплетение рук, ног, и всё началось сначала.

Привычное ощущение вины исчезло. Всё было правильно, всё – законно.

Такого счастья Соня не испытывала ещё никогда в своей жизни. На такое она никогда в своей жизни и не рассчитывала.

Борис вредничает

Собравшись с силами, она позвонила Нине Степановне. Говорить с ней не очень хотелось, но пришлось изображать любезность.

– Понимаете… У меня тут обстоятельства… Можно я возьму ещё один день? Я всё отработаю!

Если бы заведующая отказала, пришлось бы срочно возвращаться в город. Но мудрая женщина рассудила иначе.

– Сонечка, решай все свои дела и не нервничай. Отдыхай до конца недели, жду тебя в понедельник. К тому же, завтра выходит Надежда Петровна. Пусть теперь она поработает, верно?

Соне пришлось поблагодарить её как можно искренней.

А потом Митя включил свой телефон. Соня сама настояла на этом – она боялась, что его станут искать, да и просто – представляла себя на месте его родителей, которые в панике обзванивают все больницы.

Сразу начали приходить смс о неотвеченных вызовах.

– Позвони им сам, – попросила Соня. – Это же ещё хуже – они будут думать, что я тебе запрещаю.

Митя кивнул. Он был настолько расслаблен и полон счастья, что, казалось, ему не терпится поделиться новостью – причём именно с отцом. А может, Митя хотел доказать, что сумел его обойти и всё сделать по-своему.

– Да, это я. Да, отключал. Потому что не хотел говорить… – произнёс он в трубку. – Пап, подожди. Послушай меня. Мы с Соней поженились.

Трубка что-то проорала в ответ – так громко, что Соня даже услышала обрывок фразы: «Какая же сука посмела…» Голос у Калюжного оказался примерно таким, каким Соня и представляла – жёстким, властным, хамски-высокомерным. Стараясь оставаться спокойным, Митя ответил:

– Да нет, пап, твой план удался. Ни одна сука, как ты говоришь, нас не расписала. Мы повенчались. Да, для нас это важнее. Ничего смешного… Между прочим, теперь ничего не изменишь, это тебе не загс, так что лучше вам всё-таки… Что? Какие ещё сектанты? Что за бред? Какие неприятности… никуда я не вляпался. Да это вообще не мои дела… этот друг её сестры… При чём тут она – куда втягивает?

Он несколько раз опускал руку, порываясь швырнуть трубку, но снова поднимал, пытаясь вставить хоть слово. Видимо, приличные выражения у Калюжного кончились, и посыпался мат, потому что Митя вдруг ответил ему такой фразой, которую Соня в жизни не повторила бы – отборным, крайне вызывающим ругательством. И сразу же нажал отбой, чуть не раздавив телефон.

Лицо у него было перекошено, глаза метали молнии. Он сжал кулаки так, что побелели костяшки. Соня робко положила руку ему на плечо.

– Успокойся, Митенька… Что он сказал? Ничего не скрывай! Венчание его, конечно, не впечатлило?

У Мити и не было сил что-то скрывать.

– Нет. Говорит, ему плевать на эти сектантские штучки… что он не позволит мне стать религиозным маньяком.

– Какие штучки? – изумилась Соня.

– Сектанские… Сонь! Эта Нина Степановна, похоже, сказала, что ты верующая… ну и… Ему всё одно… Да и Костика вашего приплёл – сразу же доложили, что разборка была. Всё на тебя повесил. Сонь, я больше не буду с ним разговаривать. Это бессмысленно.

– Но тогда мы окажемся в тупике… Они никогда меня не примут.

– И не надо! Почему я должен доказывать им…

Он несколько раз прошёлся по комнате, едва сдерживая бешенство. Посмотрел на Соню и тотчас же пожалел о своём срыве. Бросился к ней, сел на пол, обнял её колени:

– Сонечка… я не дам тебя унижать. Всё, хватит. Будем жить сами по себе.

– А… мама? Ты же с ней не поссорился, когда она звонила вчера?

– Поссорился… Она начала про тебя гадости говорить, я ей запретил, ну и…

– А про что – гадости? Про возраст, да?

– Ну… просто, что ты мне не пара, – Митя отвернулся.

– Не надо меня беречь, Митенька. Скажи…

– Да зачем тебе это гнусность, Сонь? Ей всё кажется, что кто-то посягает на мои деньги… что все корыстные, пройдошные, меркантильные. Ну и про возраст… тоже… Да не хочу я повторять… Как так можно – не зная даже, не видя человека…

– Но ты ведь поедешь её встречать?

– Да… дам ей ещё один шанс, ещё раз всё объясню. Не захочет – не надо!

– Она – самый близкий тебе человек. Как же ты выдержишь?

– Выдержу… Только… Сонь, давай больше не будем о них… хотя бы эти два дня, пожалуйста!

– А когда прилетает мама?

– В пятницу днём. Пересядет в Раскове на поезд и ночью уже будет в городе.

А отец?

Завтра вечером.

* * *

Эти два дня по-настоящему принадлежали им. Не нужно было ни подарков, ни платьев с вуалью, ни роз на снегу. Достаточно было просто быть рядом – каждую секунду, дышать одним воздухом, смотреть друг на друга, чувствовать друг друга. Пельмени из сельского магазинчика, «Юбилейное» печенье к чаю, не слишком свежий хлеб и дешёвый сыр составляли их пропитание в эти дни. Скудности этих трапез никто не замечал – Митя сметал всё с одинаковым аппетитом, восстанавливая силы. Соня вообще не могла есть.

В пятницу позвонила Анька и сообщила тревожные новости. Накануне ночью приезжали несколько машин, и какой-то мужчина звонил в дверь. Анька с Костей затаились и не открыли. Автомобили уехали. Утром они с Костиком взяли шмотки и вернулись к нему. У подъезда сестра заметила неприятного мужика – тот проводил их взглядом, но не подошёл.

Соня с Митей впервые опустились с небес на землю. Митя выглядел подавленным – он не ожидал, что отец найдёт их так быстро. Приезжал ли Калюжный, чтобы устроить скандал и силком увезти сына, или для начала решил посмотреть, с кем и в каких условиях он теперь проживает? И для чего оставил шпиона?

– Триллер какой-то… – пробормотала Соня.

Она смотрела на побелевшее от тревоги лицо мужа. Ни звонков, ни сообщений от отца Мите в эти дни не поступало, и он не знал, что и думать.

Они решили, что ехать в город Соне пока не стоит. Дима съездит один, встретит мать и вернётся на дачу.

Расставались они снова, как будто навечно, только сейчас у их страхов появилась реальная подоплёка. Как они прощались, лучше не вспоминать. Соня понятия не имела, как поведёт себя Митина мама, какие указания дал его отец. Возможно, Митю насильно запрут дома или предпримут ещё что-нибудь. На нём тоже лица не было. Когда его джип скрылся за поворотом, Соня уселась, как уже давно не сидела, в обнимку с Борисом, крепко прижала его к груди и застыла.

Потихоньку она успокоилась – Митя отзванивался каждые десять минут, сообщая, где он. Правда, предупредил, что пока в машине будет находиться мать, звонить, скорее всего, не станет. Поезд приходил в двадцать три сорок пять, Митя сообщил, что ждёт на вокзале, а потом звонки прекратились.

Соня начала разговаривать с Борисом, она знала, он тоже соскучился по их беседам; но лис был обижен и отвечал односложно.

– Я уже не одна, Борис… – говорила Соня. – Я – это уже не я, как раньше… Понимаешь? Вот раньше кто-то другой казался мне лишним, никто не был нужен. Я была целая, а они – лишнее. А теперь… теперь я без него неполная. Я только с ним целиком себя ощущаю… А нет его – и словно кусок по живому отрезали. Я люблю его… что с нами будет, Борис?

– Откуда же я знаю? – пожал плечами тот. – Вы заварили, вы и расхлёбывайте. Меня ты не спросила.

– Ты же всё знаешь… наперёд. Эти многие беды… помнишь – ты говорил, тогда? Они кончатся? Скоро?

– Они ещё и не начинались, дорогая моя! – ехидно покачал головой он.

– Да ты просто вредничаешь! – разозлилась Соня. – Всё говоришь назло! Ты… просто ревнуешь!

– Ну, нет… – Борис уставился на неё своими чёрными пуговицами. – Чего ревновать? Я буду всегда, а он…

Соня в испуге откинула лиса в сторону. Потом опомнилась, подхватила, принялась целовать, умоляя простить и сказать, что он имел в виду совершенно другое. Но Борис рассердился и замкнулся в себе. Соня усадила его на столик и разревелась. Она посмотрела на часы – её паника возрастала. Сколько надо, чтобы отвезти мать домой? Приехал ли на вокзал отец? Ну, встреча – минут пятнадцать, пусть даже полчаса, ехать до дома – ещё столько же. Возможно, разговор затянулся… зашли выпить чаю. Или ругаются? А что, если мать сейчас «раскроет ему глаза», и Митя поверит в Сонину корыстность? Вдруг он больше не придёт, не позвонит – никогда?

Через пару часов она уже просто лезла на стенку от страха.

Звонок раздался в половину третьего ночи.

– Сонечка… я еду к тебе.

– Хорошо… ничего не рассказывай… просто будь осторожен, не гони только, ладно? Я подожду…

Дороги, очевидно, были пустыми, потому что уже в двадцать минут четвёртого раздался скрип тормозов. Соня, не одеваясь, вылетела на крыльцо, увидела горящие в темноте фары, но не разглядела привычных очертаний джипа – у забора стоял небольшой светлый автомобиль. Из него вылез Митя.

– Что это за машина? – прошептала она, отдышавшись после первых объятий.

– Я взял напрокат, пригнали за десять минут. Джип поставил в гараж, потому и так долго… И ещё… столкнулся на стоянке с отцом. Я ему всё сказал. Сказал, чтобы оставили нас в покое. Что, если захочет нормально поговорить, пусть звонит. Что он даже тебя не знает, а несёт эту чушь – словно попка, за матерью!

– А он?

Даже в темноте террасы она увидела, как скривилось его лицо – от презренья и гнева.

– Сонь… ты была права – во всём. Он… он какой-то… плоский… его словно нет… понимаешь? Он сказал… что лишит меня карманных денег! Заблокировал мою карточку, пока я тебя не брошу. Я… я даже засмеялся… сказал ему, что он дурак…

– А он…

– Орал вслед… что мог бы удержать меня силой, проследить за мной, но я сам прибегу, когда бабки закончатся. Что отправит меня в армию…

– В армию? – испугалась Соня. – А вдруг, он, и правда… что у тебя с армией?

– Этого мать не допустит, – качнул головой Митя. – Что угодно, только не это, здесь у неё пунктик. Мне всё равно, я бы пошёл, только тебя с ними оставлять страшно.

– А… мама – что? Всё… плохо?

– Да, Сонь… плохо. Она ничему не верит. Говорит, что меня одурманили. Что ей всё рассказали про тебя и твою семью… в общем, бред какой-то. Кандидат наук, блин! Я ей и так, и эдак – видеть тебя не хочет, ничего слышать тоже. Словно с цепи сорвалась.

– Её можно понять… наверное… – проговорила Соня, хотя её всю трясло, как от озноба. – Ну, и как вы расстались?

– Отвратительно. Она изобразила сердечный приступ, я дал ей лекарство, она у меня его из рук выбила. Я вызвал скорую и ушёл.

– Как – ушёл? А вдруг – вдруг ей стало хуже?

– Сонь, я её приступы знаю! Стоит мне что-то сказать не по ней или сделать – тут же приступ! Не ушёл бы сразу – вообще бы не отпустила. А потом, я отца предупредил, он ей позвонит.

– И что теперь?

– Ничего. В понедельник пойду на работу.

– А если они и там тебе кислород перекроют?

– Не знаю… Отец мою работу всерьёз не принимает, зарплату за деньги-то не считает. Наверняка уверен, что я и так спекусь, без его карточки.

– А… ты?

– Сонь… – он посмотрел на неё осуждающе. – Ты что говоришь? Я для чего рассказываю? Просто… чтобы ты знала, зачем врать? Но ты что – думаешь, я способен нарушить свою клятву, предать?

– Нет… нет, конечно… прости! Просто мне очень плохо…

Он обхватил её и сразу почувствовал, как она дрожит.

– Господи, маленькая… ну ты что? Успокойся, успокойся… тебя это всё не коснётся… я не допущу… Пусть себе думают, что хотят…

Митя покрывал её поцелуями, согревал в объятьях, и дрожь её постепенно унялась. Когда они оторвались друг от друга, за окном уже занимался рассвет.

– Скажи… – спросила Соня. – А они… твои родители – всегда на твоих девушек так реагировали?

– Каких ещё девушек… – недовольно пробурчал он.

– Мить, не придуривайся.

– Сонь, ну ты сравнила, правда!

– Но всё-таки…

– Да по барабану всем было. Никто даже не интересовался, делай, что хочешь… Разве что только Наташка спрашивала… из любопытства. Это только с тобой все с ума посходили.

Она молчала, не зная, лестно это для неё или нет.

– По-моему… они тебя боятся, – неожиданно добавил Митя. – Мать – точно боится. Она словно защищается, поэтому и знакомиться не желает. Я вижу, что не понимает… ничего не понимает. Но знает, что всё серьёзно. Такую истерику устроила – давно её такой не видал.

– Она думает, ты в беде… – тихо произнесла Соня. – И спасает тебя. Мить, я её ненавижу… И мне её жалко.

– А мне – нет, – жёстко произнёс он. – Зря она так со мной. Никогда не прощу.

* * *

Отец прекратил с Митей всяческое общение, видимо, дожидаясь, когда тот примчится за деньгами и машиной. Но мама названивала регулярно. Митя отвечал ей только по настоянию Сони, говорил коротко, спрашивал, как здоровье. А потом всё начиналось сначала. Он в который раз объяснял, что возвращаться не собирается, повторял, что женат. На том конце трубки начиналась истерика, и он отрубался – и так до следующего раза.

В воскресенье им пришлось вернуться в город. У подъезда никого не было – возможно, соглядатай потерял надежду встретить их здесь, или отец передумал их караулить. Соня с удивлением оглядывала собственную квартиру – словно попала сюда впервые. Всё казалось ей чужим, малознакомым, так она уже привыкла к их семейной жизни на даче. Но предстояло как-то налаживать быт. Они вместе сходили в магазин, закупили продуктов. Поздоровались с бабушками на скамейке – Соне стало плевать на их перешёптывание.

На кухне её ожидал сюрприз. Герань – та самая мамина герань – ожила, пробилась новыми свежими листочками… видать, ей понравился аспирин. Соне это показалось хорошим знаком – хотелось думать, что это весточка от Мары, что мать поддерживает и понимает свою непутёвую дочь.

Самым тяжёлым оказалось выйти с утра на работу. Соня уже пожалела, что попросту не взяла больничный. Лучше было два раза наведаться в поликлинику, чем отработать теперь шесть смен для разных воспитателей, да ещё две для Надьки. Первую из них та пожелала забрать уже в понедельник.

Они с Митей продолжали перезваниваться, но не так часто, как успели привыкнуть – и у него, и у неё нашлись дела. Оказывается, он отсутствовал на работе почти две недели, и у него начался аврал. Да и Надька из принципа оставила в группе неразобранные игрушки, неперестеленные кровати и ненаписанный план.

Зато какой искренней была радость детей! Соня чувствовала себя виноватой, что бросила их так надолго. Она даже позволила им по очереди повисеть у себя на шее. Группа оказалась почти полной – двадцать человек, а это всегда напрягало. Отсутствовал только Вадик – неужели всё-таки приболел после их «зимней» прогулки?

В обед заявилась Танечка – якобы узнать, где пропадала подруга. Соня встретила её приветливо, но настороженно – она не знала, как далеко пошла говорливость Нины Степановны. Односложно ответила, что болела. Танечка поинтересовалась её самочувствием, прошлась по группе, пожаловалась на Людмилу Алексеевну и методиста с её заморочками. Соня уже надеялась избежать неприятного разговора, но тут девушка вдруг спросила:

– А… тот парень… Калюжный… ну… в общем, тут всякого наговорили, пока тебя не было… мол, ты всё-таки с ним… ну… связалась?

Соня вздохнула.

– Я с ним не связалась, Тань… Я… вышла за него замуж.

В конце концов, это уже свершившийся факт, пусть лучше знают правду, чем строят домыслы. Да и врать Танечке как-то стыдно.

Но, увидев её глаза, Соня тотчас же пожалела о своей откровенности. Однако девочка быстро взяла себя в руки.

– Хочешь сказать, вы с ним живёте? – деловито спросила она.

– Нет, он сделал мне предложение… короче, мы поженились.

Молчание непонимания.

– То есть как?

– Вот так…

Соне ужасно хотелось закончить этот разговор.

– А ты… вроде как собиралась его отшить, – делано усмехнулась Танечка. – Вроде как он тебе не нужен, а сама…

Соне даже показалось, что в глазах у девушки блеснули слёзы.

– Тань… я не хочу об этом. Я знаю, как это выглядит, поэтому…

– Да мне-то что? – не слишком вежливо отбрила та, отвернувшись. – Я только не пойму – а чего это он вдруг… женился? Да ещё так быстро… Как это у тебя получилось?

Соня подумала, как быстро пропадают искренность и наивность, когда душу заполняет ревность. Недоумение было смешано с подозрением, и Соня усмехнулась про себя – версия колдовства снова выходила на первый план.

– Он сам настоял, – коротко ответила она.

Танечка, наконец, опомнилась.

– А… ну… поздравляю тогда… Желаю счастья.

Поздравления вышли фальшивыми. Возможно, ей хотелось узнать что-то ещё, но Соня взялась за календарь погоды, ясно давая понять, что продолжения не будет. Девушка поджала губы и направилась к выходу, но, прежде чем уйти, остановилась у самых дверей:

– А зачем же тебе теперь работать у нас? – натянув улыбку, спросила она.

* * *

В тихий час в группу поднялась сама Нина Степановна. Ничего хорошего от этого посещения Соня не ожидала. Так оно и вышло.

На словах всецело сочувствуя Соне, начальница рассказала, как реагирует новоявленная свекровь на поведение сына. Конечно же, по версии Нины Степановны выходило так, будто Димина мать сама узнала про Соню и стала названивать своей старой знакомой.

Заведующая, оказывается, сразу же объяснила Калюжной, что Соня – порядочная, верующая девушка, но это не помогло. Говоря о Соне, Валентина Юрьевна просто исходила ненавистью. Особенно её бесило то, что Соня заставила мальчика обвенчаться.

Остальное и вовсе было бредом. Соня пытается через Калюжных добыть денег для своей секты. Диму она заполучила хитростью, подмешав что-то в питьё, когда он гостил у Аньки на даче, иначе он никогда бы не глянул на женщину старше себя – ведь он был влюблён в совсем другую, прелестную девочку. Каким-то образом (интересно, каким? – подумала Соня) Валентина Юрьевна узнала их семейную историю. Тот факт, что Соня подкидыш с неизвестной наследственностью, спокойно сочетался с другим её недостатком – с тем, что она дочь ненормальной. И, разумеется, это Мара научила её, как заполучить молодого мужчину.

Соня уже очень устала от всего этого. От образа интеллигентной мамы-преподавательницы давно ничего не осталось. Начинало казаться, что Митина мать или одержима, или глупа. Но Соня всё ещё пыталась её понять. Во что не поверишь, когда пропадает любимый сын, и ты не знаешь, что с ним произошло, почему он вдруг променял беззаботную жизнь на странную, чуждую его кругу женщину? Услышь Соня эту историю о ком-то другом, как бы она на неё взглянула? Одно точно: темперамент у Мити от матери, и живут они только своими чувствами, отдаются им целиком: уж любят – так любят, ненавидят – так всей душой.

– Нина Степановна, пожалуйста, не надо, – в конце концов, взмолилась Соня. – Я всё это знаю.

– Детка! Я же тебе вместо матери… Я тебя предупредить хочу. Говорила же, говорила – это та ещё семейка!

– Ну и что теперь… Ничего не изменишь.

– А вы что, и правда – венчались?

– Да.

– Но не расписывались? – уточнила заведующая.

– Нет.

– Ну, так чего же они боятся? – рассудительно заметила Нина Степановна. – Пока вы не поженились, никаких прав на их деньги ты не имеешь.

– Боже мой, при чём тут…

– Подожди, я тебе главного ещё не сказала. Имей в виду, Антон – дикий антисемит, у него это просто пунктик. Пойми меня правильно, ты же знаешь, я сама замечательно отношусь к…

– А мать? – перебила Соня.

– Ну, уж не ей бы про это… у неё у самой… корни. Только она скрывает.

* * *

Мара часто сталкивалась с проявлениями антисемитизма – ей, с её яркой внешностью и характером, было бы трудно их избежать. Но «принципиальной», идеологической еврейкой мать не была. Свою принадлежность к народу избранному она ощущала скорее как болезнь, которую лучше не афишировать. К концу жизни она вообще превратилась в настоящую конформистку.

Нет, конечно, при ней не стоило ругать евреев, исповедовать идеи, хоть каплю напоминающие фашизм, и нести тому подобную «ересь». Но, перенеся много испытаний, она предавала свою нацпринадлежность иначе. Это была высокая цель – оградить девочек от еврейства и несчастий, с ним связанных. Мара смертельно боялась и плакала, если девочек дразнили жидовками, заставляла называть себя русскими, а Соне велела всегда уточнять, что она ей не родная. При удочерении Соне оставили её славянскую фамилию, Аньку тоже записали русской – благо, папа не подкачал.

И всё же никого Мара не провела – у людей на «таких» глаз намётан.

А столкнулась с этим Соня уже в первом классе. Постановлением партии и правительства самый первый урок в её жизни объявили «уроком мира». Учительница провела его очень душевно, рассказав о положении негров и других угнетённых народов в капиталистических странах и вызвав у детей неподдельную жалость к жертвам геноцида.

Патетическая часть урока закончилась, возмущение несправедливостью буржуев немного улеглось. Педагог сделала перекличку и принялась рассаживать детей по парам – мальчиков с девочками. Соне не повезло. К ней решили подсадить мальчика, жившего по соседству – его мать конфликтовала с Марой с незапамятных времен. Причина конфликта уходила корнями так далеко, что никто её и не помнил…