Текст книги "Илария"

Автор книги: Габриэлла Залапи

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 5 страниц)

Он больше не зовет меня ни своей принцессой, ни своим розовым фламинго.

Я его раздражаю. Все его раздражает. Он раб телефона, вся его жизнь подчинена тренькающему звуку. Папа ждет его, кружит вокруг аппарата, как лев в клетке, словно хочет поймать звонок на лету, а когда телефон наконец звонит, берет трубку кончиками пальцев. Как будто она жжется.

Pronto. Голос у него ровный. Безразличный. Да, да, это я. Добрый день, мэтр. Допустим… Допустим… Нет, она не ходит в школу. Ну и что?.. Что это меняет?.. Сейчас каникулы. Она живет здесь со своей бабушкой и со мной. Чувствует себя прекрасно, да. Мы ездим к морю каждый день. Да… Нет… Я не согласен… Так устройте мне встречу с ее адвокатом… Я готов поехать в Женеву, если нужно… Нет. Нет. В общем…

Папа врет, мы ни разу не ездили к морю.

* * *

В маленькой гостиной прохладно. Я сижу перед книжным шкафом, держа на коленях старую коробку с нитками, и сшиваю книжечки из листков, которые дала мне бабушка. В голове теснятся мысли, мне интересно, я вожу карандашом по бумаге, стараюсь куда больше, чем в интернате. Когда рисунок получается хорошо, я его подписываю, а название беру из книг, что стоят передо мной. Комбинирую его из разных слов.

Никто никогда не заметит моих поделок, но мне нравится, проходя мимо книжного шкафа, думать, что меня связывает с ним секрет.

И еще есть старый радиоприемник с большими ручками, которые крутятся легко, как по маслу. Пластмассовый столбик движется и переносит меня в Софию, Тунис, Варшаву. Я уже узнаю голос женщины, которая говорит по-английски. Наверное, это Би-би-си. Я понимаю отдельные слова урывками. Английский я совсем забыла. Французский тоже. Я теперь говорю только по-итальянски.

Бабушка с папой поссорились сегодня вечером, перед тем как ушли на прием. Она была вне себя, когда вернулась с работы. Обвинила его во всех грехах и закрылась в своей спальне. Он, кипя от злости, расхаживал взад и вперед по коридору. Кричал, размахивал руками, как дирижер в телевизоре, подняв вверх палец.

В конце концов бабушка открыла дверь. Ты закончил ломать комедию? Ты готов? Идем? Тон резкий, как пощечина. Папа замер. Да. Он пробормотал это не разжимая губ. У него был потерянный вид. Ему, наверное, хотелось сказать «нет».

Они ушли под ручку. Как два актера на сцене. Папа в черном смокинге с галстуком-бабочкой, а она с макияжем, маникюром, в изумрудно-зеленом платье и туфлях в тон.

Они оставили меня одну в холле.

Чао, чао, чмок. Хлоп.

От тишины мне стало страшно. Я надолго зажмурилась. Мое тело сделалось твердым, совсем закаменело. Не поиграть ли мне в лунатика? Я крутанулась на месте раз, другой и вытянула руки перед собой плашмя, как две дощечки. Шаг вперед. Пальцы наткнулись на стену. Я расслабила их. Шла маленькими шажками. Совсем маленькими. Стеклянная дверь. Холод. Ручка. Холод. Я была в крыле спален. Шорох открывающейся двери показался мне вздохом. Ноги отяжелели. Они искали теплое место, уютное место, где бы спрятаться.

Мрамор, паркет, ворс ковров, запахи, звуки.

Я шла вслепую, от страха и возбуждения было щекотно в животе. Запахло сладким. Лак для волос. Бабушкина ванная. Я ощупала ее бутылочки, тюбики с кремом, укололась о щетку для волос. Коврик под ногами был пушистый, теплый, но вдруг стал жестким. Так странно было ступить на шершавую поверхность в этом море мягкости, что я нарушила правила и открыла глаза. Да, мой большой палец не ошибся, под ногами оказался участок величиной с буханку хлеба, вытертый до серой основы. Я задрала голову. Шесть зеркал. Больших и маленьких. У меня захватило дух. И я поняла, почему бабушка всегда так идеально выглядит. Отсюда она видит себя и анфас, и со спины, и в профиль. Мои шесть отражений не уходили. Неужели это я? Я зажмурилась еще крепче, нащупала ванну, залезла в нее. Но и там мне было не по себе. Скорее, скорее, вон отсюда. Дверь, коридор, дверь. Запах остывшего табака, злости, ожидания. Это была папина комната. Нет, нет, нет. Я ступала по мрамору, вот и прихожая. По линиям, отделяющим белые плитки от черных, я добралась до растений. Гладила листья, стебли. Они были теплые. Приятно пахло сырой землей. Я села на корточки между горшками.

* * *

Папа с бабушкой все время ссорятся. Поводы: астрономический счет из римского отеля, который папа так и не оплатил, суммы счетов за телефон и виски. А почему ты не ищешь работу? Почему никуда не ходишь с Иларией? Что, по-твоему, вырастет из этого ребенка? Она могла бы брать уроки тенниса… А школа?

Они пинают меня друг другу, как футбольный мяч.

Когда папа огрызается на бабушку, пол и стены ходят ходуном. Она прячется в своей спальне, запирается на ключ, и папа слетает с тормозов.

Он становится криком.

Он обливается по́том, брызжет слюной, размахивает руками, вопит.

Я не хочу видеть, как играют мускулы папиных стиснутых челюстей. Не хочу слышать, как скрежещут его зубы. Не хочу, затаив дыхание, чувствовать, как его вопли бьются в мои виски. В горле стоит ком.

* * *

Илла! Илла! Что ты там делаешь? Это очень опасно! Ну-ка слезай скорее.

Старый Вито, добрый Вито, это голос Вито.

У меня дрожат колени. Я залезла на крышу, и мне совсем не было страшно, но теперь, когда нужно спуститься, я цепенею. Кружится голова. Вито снизу дает мне указания. Не вставай, не надо. Сиди, опирайся на руки. Только приподнимай попку, чуть-чуть, чтобы передвинуться, не больше. Мало-помалу я добираюсь до чердачного окошка. Вито подхватывает меня на руки. Я плачу, хоть и поклялась себе никогда больше не плакать.

Не говори ничего папе, обещаешь?

Вито обещает. Вито берет меня за руку. Мы спускаемся по лестнице, он впереди, я сзади. Хочешь, я приготовлю тебе что-нибудь поесть? Сядь сюда и скажи, что тебе понадобилось на крыше? Вито роется в шкафчике, достает пачку печенья, выкладывает его на тарелку. Вот, ешь давай. Он ставит на огонь кастрюльку, наливает в нее молока. Может, приготовить тебе фруктовый салат? Вито улыбается. Гладит меня по щеке. Тогда помоги мне. Мы сидим перед корзиной с фруктами, чистим, режем на кусочки яблоки, банан и апельсин. Потом Вито разрезает на две половинки лимон, тычет в него вилкой, выжимает сок.

Ешь, детка.

Бабушка ссутулилась, сидя на краю кровати. Ее лицо повернуто к окну, локти упираются в колени. Глаза смотрят в пол. Она не слышала, как я вошла. А, это ты. Иди сюда, иди, садись рядом. Она хлопает ладонью по покрывалу. Лицо у нее сегодня какое-то неприбранное. Я только что поговорила с Изабеллой. Это моя очень старая подруга. У тебя ведь тоже есть настоящая подруга, правда? Бабушка продолжает. Она согласна позаботиться о тебе. У Изабеллы дом за городом, в двух часах отсюда. Я отвезу тебя к ней. Она живет одна, и ты составишь ей компанию.

Бабушка встает, проходя мимо зеркала, как всегда, поправляет прядь и странно складывает губы, как-то так по-куриному. Папа нашел работу, говорит она. Это неправда, я знаю. Ты не можешь оставаться здесь целый день одна. Идем! Мне надо собраться. Я иду за ней в ванную. Перед зеркалом за туалетным столиком она берет пуховку и пудрит лицо, расчесывает щеткой волосы, брызгает на них лаком.

Мы с тобой идем по магазинам. Ты не можешь ехать к Изабелле в таком тряпье. Ступай переоденься, выходим через пять минут.

В лифте она берет меня за подбородок.

Я тебя очень люблю, моя маленькая Илария.

Mi raccomando, будь всегда вежлива и слушайся Изабеллу.

Mi raccomando, застилай каждое утро свою кровать. Mi raccomando, будь аккуратна, сиди прямо за столом, не забывай причесываться и чистить зубы.

В машине бабушка продолжает меня наставлять, будто гвозди вбивает в голову. Я думаю о папе, о том, как мы попрощались. Тебе повезло, что ты едешь к Изабелле. Она же гранд-дама, вот увидишь. Он обещал, что приедет меня навестить. И будет звонить.

Не дуйся, говорит бабушка и включает радио.

Дикторша: «Сегодня, девятого сентября тысяча девятьсот восемьдесят первого года, „Герника“, знаменитая картина Пикассо, вернулась в Мадрид, провисев сорок лет в нью-йоркском музее МоМА». Бабушка объясняет мне, что это одна из самых великих картин в мире, написанная одним из величайших в мире художников. Великие, величайшие. Запомни это имя, Илария. Пи-кас-со.

* * *

Два часа, потом три. Мы съехали с шоссе и петляем по проселкам. Я не знаю, как бабушка ориентируется в этой местности, среди множества холмов, белых скал и желтой травы. Все сухое, и ни одной таблички с указателем.

А! Кажется, подъезжаем. Это вон там, видишь? Она показывает пальцем на зеленое пятно. С облегчением нажимает на акселератор. Знаешь, Илария, я думаю, пожить немного в деревне пойдет тебе только на пользу. Сама посуди, ты все лето провела в четырех стенах. Разве это годится для ребенка? Она поворачивается ко мне и смеется. Ее рыжие волосы растрепались. Как пожар вокруг головы. Да, конечно, ты права. Но я же не знаю Изабеллу. Не переживай. Вот увидишь, она чудесная.

Бабушкина машина, старая развалюха, вся трясется. Скрежещет металл. С заднего сиденья падает подушка.

Не трогай… Это подушка моего жильца.

Твоего жильца? Что значит жилец?

Это дядя, который ночует в моей машине. Мы договорились, я ему разрешаю, лишь бы машина оставалась чистой. Не спать же ему на улице, правда? Она смеется. Бабушка красивая и торопится. Как же я не люблю приезжать сюда. Всегда плутаю. Ты сделаешь Изабелле реверанс, как полагается, mi raccomando.

Наконец приехали. Длинная аллея, каменная арка. Я читаю название дома, выгравированное в квадрате белого мрамора. La Ninfa. «Нимфа».

Бабушка тормозит посреди двора, и гранд-дама выходит нам навстречу. На Изабелле красивое широкое платье, белое-белое, и сандалии. Улыбки, реверанс, бабушкин одобрительный взгляд, поцелуи, и вот она уже снова сидит в своей развалюхе.

Др-р-р-др-р-р, бабушка укатила, помахав рукой в окно машины. Сверкнул ее большой красный перстень.

Чао-чао!

Мы с Изабеллой так и стоим, глядя на оседающее облако пыли на аллее. Я чувствую себя полной дурой. Чемоданом без ручки. Должна ли я что-то сказать? Изабелла пожимает плечами. Ба! Твоя бабушка тот еще персонаж.

А папа сказал про Изабеллу «гранд-дама».

С одной стороны «гранд-дама», с другой «тот еще персонаж» – как мне вообще уцелеть?

Изабелла показывает пальцем на небо. Ее голову как будто тянет назад невидимая нить. Ты слышишь, Илария? Где же мои уши? Ну да, ноты фортепиано. Как будто волны, правда? Я обожаю этот пассаж. Ну, идем же в дом! Она берет мой чемодан, и мы поднимаемся по ступенькам крыльца.

Дом огромный, еще один лабиринт маленьких и больших гостиных, высокие потолки с нарисованным небом и розовыми ангелочками. Коридоры, комнаты. Все белое, и, как говорила бабушка, совсем мало мебели.

Звуки фортепиано вдали как будто аккомпанируют нам.

Тебе понадобится несколько дней, чтобы сориентироваться, это нормально. Дом имеет форму подковы, но мы пользуемся только одним крылом, видишь? Изабелла показывает в окно на закрытые ставни напротив. Требуется капитальный ремонт, чтобы привести эти хоромы в порядок, истребить сырость. Ну да бог с ним.

У двери моей комнаты Изабелла представляет меня Паоле, экономке.

Паола, познакомьтесь, это Илария.

Я делаю реверанс.

Через четверть часа Паола позовет тебя к ужину.

Тумбочка у кровати. Запах лаванды. Письменный стол. Стул. Большое окно выходит во двор. Через двор идет полосатая кошка.

Шерстяное одеяло колет сзади ляжки.

Тишина.

* * *

С первого вечера я очень стараюсь сидеть прямо, правильно держать вилку. В голове крутятся все бабушкины слова, папины взгляды. Она вот-вот лопнет. Изабелла говорит, что каждый день ездит в деревню в двадцати минутах отсюда и будет рада, если я захочу к ней присоединиться. К столу приходи вовремя, я буду ждать тебя здесь. В восемь завтрак, в час обед и в восемь вечера ужин.

Ее голос пересыпан тальком. Как труба Чета Бейкера. Одиночество, сказал бы папа.

Пока она говорит, я не могу отвести глаз от портретов вокруг. Бледные круглые лица, плечи и груди в золотом шитье. Это ее предки. Вот моя мать, а это мой отец, мой дедушка, и еще тетя, а вон мой двоюродный прадед. Он был папой римским. Изабелла смеется. Такие строгие на вид, правда? Но они все мертвы и похоронены.

Изабелла краснеет и зажимает рот рукой, как будто ляпнула глупость.

Если хочешь почитать, в библиотеке много книг.

У меня есть альбом для рисования.

Изабелла улыбается.

Покажешь мне как-нибудь свои рисунки?

Шерстяное одеяло колет ноги даже сквозь простыню. Кровать скрипит, в углу на потолке сидит паук, прямо над моей головой. Когда Паола приходит пожелать мне доброй ночи, я показываю ей на него: боюсь. Она смеется. Ничего он тебе не сделает. Но я все равно думаю, что в темноте паук может упасть на меня и забраться под простыню. Он укусит меня, и я покроюсь синими пятнами.

Я прижимаю к животу Бирилло. Надо выбросить из головы эту гадкую тварь.

В комнату врывается ночь. Стрекочут кузнечики. А может быть, это сверчки. Где-то ухает сова.

Я засыпаю с включенным светом.

Каждое утро Изабелла отправляется в деревню. Всегда такая ухоженная, такая элегантная, она странно выглядит в зеленом джипе. Возвращается со свертками под мышкой, иногда привозит овощи, хлеб, газеты. Паола говорит, что она ездит к священнику. Потому что очень горюет после смерти мужа. Говорит, что ее не узнать, что дом никогда не был таким пустым. Еще она рассказывает: раньше я только и делала, что застилала и расстилала постели, стирала белье, стряпала для гостей. Принчипесса приглашала много друзей. Теперь она носа не высовывает из дома, только слушает грустную музыку в розовой гостиной. Изабелла, наверное, назвала эту комнату так из-за платья женщины на большом гобелене. Вышитая женщина стоит спиной. На ней треугольная шляпа, а рядом – колодец. На нее смотрит юноша и улыбается. У него в руках ведро. За ними лес, ветви, листья, валуны, кусочки неба.

Я сижу в кресле с книгой на коленях, но читать не могу. Изабелла вяжет. Она напоминает мне хрустальный бокал, высокий, тонкий, прямой и холодный. Белая прядь на лбу путается с волосами цвета перца с солью.

Когда наши взгляды встречаются, я улыбаюсь, и она тоже. Она, по-моему, застенчивая. Глаза у нее добрые, бирюзовые, проницательные.

Ты умеешь вязать?

Я качаю головой.

Хочешь научиться?

Нет, спасибо. Но мне любопытно, и я подсаживаюсь к ней на большой диван.

Смотри, вот лицевая петля, а вот изнаночная.

У нее ловкие, проворные пальцы.

* * *

За лесом мы нашли красивое фиговое дерево. Бирилло дал ему имя: Камилло. Нам пришлось долго идти под соснами, потом по пыльной тропинке вдоль рощи оливковых деревьев с кривыми стволами. И еще надо было перелезть через ограду, заросшую колючей ежевикой.

Но вот и Камилло, огромный шар мясистых листьев. Одни его ветви касаются земли и больших камней, другие вздымаются высоко в небо.

Никто не станет искать нас здесь. Кричи сколько хочешь… Здесь только птицы, муравьи да ящерицы снуют между камнями, иногда замирают на месте и тут же бегут дальше. Бирилло они не нравятся, но я его успокаиваю. Ничего с нами не случится, ведь мы забрались так высоко, на самую верхушку Камилло. Я разуваюсь и смотрю, как падают мои туфли.

Бирилло, а мы вообще есть, если никто нас не видит? Бирилло ничего не говорит.

Что сейчас делает папа? Я по нему скучаю. Нет, нет… это неправда. Я и сейчас слышу, как стреляет его рот-карабин. Та-ра-та-та-р-р-ра. Скрипят зубы. Вылетают злые слова.

Бирилло советует мне ни о чем не думать. И о маме тоже не думай, и об Ане.

Я все хуже их помню. Не могу увидеть их лица. Главное, что мы вместе, говорит Бирилло.

Он шепчет мне: я никогда от тебя не уйду. Я прижимаю его к себе и засовываю лист Камилло в прореху на шее, там, где он порвался еще в интернате. Я его так и не зашила, потому что это лучший тайник для моих памяток. Записки, мамин номер, листья с дерева. Что еще?

Идем домой.

Мы возвращаемся в пыльных сандалиях, с липкими руками.

С полными карманами спелых фиг на десерт.

* * *

Изабелла боится, что я испорчу одежду. Она велела Паоле отвести меня к Нини, это соседка-крестьянка, она живет в доме за сараем со своим мужем Коррадо. Они возделывают земли принчипессы, ухаживают за ее виноградниками. Вот увидишь, у Нини золотые руки, она нашьет тебе чудесных юбок.

Зажав в зубах портновский метр, Нини сняла мерки и все записала на бумажке. Перед уходом она попросила меня помочь ей положить большие доски на стол за домом, ну вот, слово за слово, я осталась и уже помогаю ей с помидорным пюре. Мы давили пальцами комочки и размазывали эту массу тонким слоем по доскам. Потом посыпали все красное море солью и накрыли легкой-легкой тканью. Оставим сушиться на три-четыре дня, это для томатного концентрата, сказала Нини.

Под конец мои ладони были все сморщенные.

Теперь я каждое утро захожу к Нини узнать, не нужна ли ей помощь. Ее муж Коррадо уходит чуть свет. Близится сбор винограда. У него много работы.

Синева неба поглощает малейшее облачко. Цвет такой яркий, что ничего больше нет над нашими головами. Нини утирает лоб сгибом локтя.

Ты покормишь кур? А я бы пока развесила белье. Она приносит ведро.

Кроши вот так, пальцами… Смотри, как я.

Цып, цы-ы-ы-ып! Ко-ко-ко…

Куры сбегаются с громким квохтаньем. Теперь сама. Она протягивает мне ведро.

Что это?

Размоченный хлеб.

Я медлю, но все же погружаю пальцы в клейкую массу.

Изабелла решила, что я должна уметь считать, и теперь каждое утро заставляет меня повторять ей таблицу умножения.

3 × 7 =

5 × 20 =

4 × 9 =

Я так боюсь ошибиться, что все путается в голове. Слышу сестру Силиану, она говорит мне «соберись», как в интернате, но я не могу. Цифры рассыпаются, превращаются в закорючки и черточки. Все сливается, и результата не разобрать. Изабелла, выйдя из терпения, однажды утром дала мне тетрадь. Попробуй писать, может быть, лучше получится. На бумаге у цифр есть начало и конец.

Она была права, все успокоилось. С помощью руки я лучше вижу, и думать легче.

Изабелла подбадривает меня. Еще два вопроса, и я тебя отпущу.

4 × 9 =

8 × 6 =

Изабелла знает, как я люблю ходить к Нини. Люблю окунаться в ее мир, задействовать нос, уши, пальцы, помогая ей консервировать овощи, копать землю в огороде, ворошить сено в стойле Турри, это мул Коррадо. И потом, Нини очень интересно рассказывает про ведьм. Она говорит, что ведьмы существуют взаправду, оказывается, в лесу их полно. Узнав, что я там иногда гуляю, она сразу подхватилась и бросила щепотку соли через мое левое плечо. Назавтра меня ждал на столе в кухне полотняный мешочек. В нем две кофейные ложки муки. Носи его на шее, чтобы отпугнуть ведьм, иначе они могут причинить тебе много зла…

Нини говорит, что я una piccirridda[35]35
  Маленькая девочка (ит.).


[Закрыть], городская девочка, и ничего не знаю про мир духов. Есть он или нет, не важно, мне куда интереснее видеть ее ходящий ходуном подбородок, нахмуренные брови, слушать, как она учит меня правильно держать вилы, выкапывать картошку, резать луковицы. Попробуй, она всегда так говорит: «попробуй». С ней я не боюсь ляпнуть глупость, мы смеемся вместе. У нее веселые глаза с хитринкой. И она все умеет делать руками. Шить, печь печенье с апельсиновым мармеладом и даже высчитывать, сколько времени осталось до захода солнца. Ей достаточно просто поднять руку, чтобы пальцы были между его нижним краем и горизонтом, сжать их… и ответ готов: еще полчаса.

Руки Нини столько всего умеют!

Mangia Ilaria. Brava Ilaria[36]36
  Ешь, Илария. Молодчина, Илария (ит.).


[Закрыть]. А вот и Коррадо появляется через полчаса на проселочной дороге вместе с Турри. Они бесшумно приближаются, солнце светит им в спину.

Bonasira![37]37
  Добрый вечер! (искаж. ит.)


[Закрыть] Подъехав к дому, Коррадо спрыгивает с телеги, снимает кепку, проводит рукой по прилипшим от жары к голове волосам.

Потом он распрягает Турри, поглаживает его. Мул вытягивает шею, трясет головой, отгоняя мух, и ржет. Отведешь его? Ступай, ступай с Иларией. Он протягивает мне поводья. Идем, Турри, идем. Я припасла тебе соломы и поменяла воду. Я говорю с ним ласково, как Коррадо. Теперь отдыхай.

Жесты Коррадо одни и те же, день за днем. Разговаривает он мало. Козочки здоровы. Виноград почти созрел.

* * *

Искупаться, причесаться, одеться к ужину. Не копайся, вода стоит дорого. Когда я сажусь в ванну, Паола приходит потереть мне спину и помыть за ушами. Чего доброго, подцепишь здесь клещей. Сидячая ванна облупленная, шершавая.

Руки у Паолы грубые, а на лице всегда недовольное выражение, но при этом она может быть ласковой на свой лад. Папа назвал бы ее лицо безобразным. А я в ее щеках, покрытых сеткой красных жилок, в ее серых глазах вижу доброту. Правда, у нее каша во рту, и она некрасиво режет хлеб, прижимая к груди. Ну и что?

У Паолы нет детей, и Нини над ней подтрунивает. А что ты хотела, ты же замужем за принчипессой. Между собой они говорят о шитье, о родных. Так я узнала, что дети Нини уже взрослые и живут в Палермо. Дочь и сын.

Когда Паола идет со мной к Нини, у нее всегда что-то есть в кармане передника – что-то, что она сама сшила, связала, испекла. И глядя, как она делает подарки, я думаю, что это часы ее досуга и она дарит их Нини. Та благодарит, а Паола морщится, словно хочет сказать «не стоит».

Сегодня это вышивка, красные цветы на квадратике белого полотна. В честь начала сбора винограда.

Мы вымыли корзины, ножи, чтобы срезать грозди, в больших кастрюлях вскипятили воду – чтобы стерилизовать бочки, в которых будут давить виноград ногами. Дети это обожают, и ты, если хочешь, можешь нам помочь, Илария. На сборе винограда все берутся за дело! Земледельцы, скотоводы, соседи, друзья. Нини заранее радуется.

А потом, под конец… праздник. Вот увидишь. Даже принчипесса пожалует.

Шесть часов. Двор, хоть и превратился в улей, еще окутан утренней тишиной. Мужчины запрягают ослов, женщины грузят на телеги горы плетеных корзин, дети, мои ровесники, укладывают в ящички еду, которую их отцы возьмут с собой на виноградники. Малыши, закутанные в шали, тихо играют на скамейке.

Мы ждем сигнала Коррадо, чтобы отправиться в путь. Amunì! Amunì! Идемте! Его голос как раскат грома. Amunì! Amunì! Можно начинать сбор винограда. Мужчины садятся на телеги сзади, свесив ноги. И улыбаются.

Я в последний раз глажу Турри. Доброго пути, Коррадо.

Его глаза щурятся. Губы раздвигаются, открывая красивые белые зубы. Он счастлив.

А виноградники далеко?

Сорок минут отсюда. Хочешь с нами?

Нет… нет… я останусь здесь.

Завтра?

Может быть.

Дети бегут по дороге, многие провожают мужчин.

К полудню прибывают первые полные корзины. Солнце злое. Мужчины, стоя на телегах, аккуратно пересыпают виноград в другие корзины. Женщины попарно несут их под навес.

Грозди падают бесшумно.

Теперь дело за нами, детьми. Мы забираемся в бочки парами. Я с белокурой пухленькой Кьярой. Guarda, accussì, accussì. Смотри, вот так. Она высоко задирает ноги, придерживая черную юбку на бедрах, чтобы не забрызгать ее.

Мы одеты почти одинаково. Это Нини сшила мне юбку и красивую белую блузку с пышными рукавами-колокольчиками.

Она дала мне все это вчера вечером.

Я звонко чмокнула ее в шею и захотела скорее примерить, а Нини крепко обняла меня. Она была теплая. Подарок.

Ягоды лопаются у меня под ногами, застревают между пальцами. Мягко и щекотно. Отовсюду звучит смех. Вокруг бочек суетятся женщины, меняют чаши, в которые стекает сок. Прыгайте, дети, прыгайте! У них громкие голоса, они помогают друг другу, переговариваются. Под навесом кипит жизнь.

Одна молодая женщина вдруг затягивает песню. Солнце светит ей в спину, и черный силуэт отчетливо вырисовывается на пороге. Голос у нее грудной, нежный, сильный. Она так красива, что все замерли, затаив дыхание.

* * *

Семь дней подъема с рассветом, семь дней смеха, работы, взаимной помощи. Одни и те же движения изо дня в день, все более медленные от усталости. И праздник.

Изабелла с нами, сидит a capo tavola[38]38
  Во главе стола (ит.).


[Закрыть], на почетном месте. Она слушает, спрашивает, отвечает. Все время улыбается, пьет вино стакан за стаканом. Столы завалены фруктами, заставлены пустыми тарелками. Убирать их ни у кого нет сил. Какая разница? Музыканты уже рассаживаются, сейчас начнутся танцы.

Коррадо, робея, но осмелев от вина, приглашает принчипессу. Una tarantella? Изабелла протягивает ему руку, встает, он, поклонившись, обнимает ее за талию. Поднимаются и другие пары. Коррадо с Изабеллой открыли бал.

Lu vino fa cantari, l’acqua fa allintari.

От вина поют, от воды слабеют.

* * *

Паола выбила во дворе ковры и расстелила их. Я ей помогала. Зима близко, посмотри на небо. Видишь? Свет стал другим, солнце больше не припекает. Темнеет быстрее. И бабочек уже не так много.

Листья плюща, покрывавшие дом, когда я приехала, теперь опали. Остались только голые ветви – его нервная система, вся из ломаных линий, извивов и треугольников.

* * *

Легким движением руки она берет фарфоровую чашечку с блюдца. Подносит ее к сахарнице, кладет в чай полную ложку сахара, бесшумно размешивает и опускает туда тонкий ломтик лимона.

Теперь, когда солнце садится раньше, мы завели привычку за полдником, если позволяет капризная антенна, смотреть хоть одну серию «Пеппи Длинныйчулок».

Изабелла не меньше меня потешается над проделками Пеппи, хотя они бывают грубоваты. Съежившись на диване, она прячет ладонями улыбку. Кажется, иногда даже краснеет от удовольствия. Она похожа на ребенка, которому дали большую сахарную вату. Я уверена, что это из-за своих предков Изабелла всегда держится так прямо, но, когда смотрит Пеппи, она забывает о них.

* * *

Когда Изабелла читает вслух, она выпрямляет спину, прочищает горло, набирает в грудь побольше воздуха. Положив книгу на колени, переворачивает страницу, вторую, третью, поднимает на меня взгляд, чтобы убедиться, что я здесь, с ней. И продолжает, улыбаясь одними глазами.

Когда Изабелла читает, слова текут в такт ее дыханию, то медленнее, то быстрее. Каждое слово попадает в меня, что-то во мне открывает, что-то цепенит. Картины одна за другой проплывают под веками. Я море, я сеть, я кит, я соль.

Когда Изабелла читает, ее плечи и руки в движении. Она делает паузы, подкрепляет слова жестами, вся колышется. Тебе интересно? Гостиная наполняется воздухом, ветер свистит у-у-у-у-ух у-у-у-у-ух. Изабелла прерывается, смотрит на меня, я хмурю брови. Дальше, пожалуйста. Я готова прыгать, готова плыть. Не останавливайся.

Библиотека, перед которой я до сих пор трепетала, теперь манит меня. Если в каждой книге заключен целый мир, как быть? Успею ли я прочитать все? Куда девать эти новые ощущения?

После ужина, когда я уже лежу в постели, история возвращается. Я привожу в порядок дневные картины, и, вечер за вечером, когда как, в голове оформляется другая история. Я добавляю персонажей, детали, слова. Это похоже на упражнения Нади Команечи. Чтобы рассказ стал полным, надо раздвинуть границы, не слушаясь логики, отыскать такое место, где тело падает в пустоту и находит новое равновесие.

* * *

Позвонил папа. Едва услышав голос, я увидела его как живого: вот он сидит в своей комнате, упираясь локтями в колени, окутанный облаком дыма. Он сказал, что приедет за мной завтра.

* * *

Надо собрать вещи. Всем занялась Паола. Нини сидит на стуле, устроив Бирилло в своем переднике. Она ничего не говорит, и лучше мне на нее не смотреть.

* * *

Когда мы уже попрощались и папа выехал на дорогу, я обернулась. Паола, Изабелла и Нини стоят втроем в рамке ветрового стекла. Они образуют пирамиду. Изабелла в середине, а по бокам две ее опоры.

Мы едем, удаляемся, и они все меньше.

Они – скала. Моя невидимая скала.

* * *

Рождество. Стол весь сияет. Мы ждем гостей.

Вито готовит угощение. Он надел белую куртку.

Пахнет огнем.

Это единственный вечер в году, когда мы разжигаем камин, посмеивается бабушка.

Здесь ничего не изменилось. Только папа теперь работает.

* * *

Что мешает мне возненавидеть папу? Стыд, который я подсмотрела у него в глазах, когда, вконец разозлившись на его виски, вылила бутылку «Баллантайна» в раковину в ванной. Вместо этой желтоватой жидкости я налила воду.

Сделав долгий глоток прямо из горлышка, папа покосился на меня. Он опустил глаза и не сказал ни слова.

* * *

Вот уже месяц я снова хожу в школу.

Отсидеть урок – настоящая пытка. Я вспоминаю деревню, птиц, ветер сирокко, пыль на проселочных дорогах, огромное небо над головой. Нини. Изабеллу. Паолу. И рисую Турри на полях тетради.

Сестра показывает на географической карте Сирию. Она велит нам встать и прочесть молитву за эту далекую страну и за жителей Хамы. Президент Хафез Ассад, сказала она, истребляет свой народ.

Папа забывает забрать меня из школы. Каждый день я жду его по тысяче минут. А он говорит, когда приходит: не раздувай мелодраму, прекрати капризничать. Я не мог прийти раньше, я, между прочим, работаю.

Мне вспоминаются субботние утра в интернате. Но теперь внутренний двор, где я его жду, становится черной дырой и затягивает меня. Дыра ширится, я падаю, ловлю ртом воздух. Что сделала бы Пеппи на моем месте?

Папа, с тех пор как нашел работу, пьет еще больше и все время кричит. Дома он говорит, что начальник придурок, что его волей-неволей приходится терпеть, что это унижение, что ему на новом месте не доверяют. Он задавил меня своим плохим настроением и еще командует.

Отнеси мои стаканы в кухню.

Принеси мне бутылку воды.

Он злой.

Вчера я сказала «нет», один раз, второй, третий.

Раздвинув уголки рта в насмешливой улыбке, папа ничего не отвечал, а потом его перекосило. Он плюнул мне под ноги. Его глаза показались мне двумя железными копьями.

Кем ты себя возомнила?

* * *

Я пишу:

Никогда больше не пойду в школу. Никогда больше не скажу ни слова.

Никогда больше не буду есть.

И прячу бумажку в шею Бирилло.

* * *

У меня болит голова. Болит живот. Я отказываюсь от еды.

Когда удается забыться, забыть о том, что у меня есть рука, плечо, пальцы, усыпить каждый мускул лица, слепить ноги с торсом, стать стволом, утонуть в темноте, только тогда я чувствую, что мне ничего не грозит. Достаточно закрыть глаза, чуть-чуть сосредоточиться, и потихоньку цепенеют, угасают мои нервы. Я вообще перестаю чувствовать. Видеть, слышать. Я за стеклом, меня не достать. Земля может вращаться, а меня больше нет. Я себя отменила.

* * *

Илария, Илария, что с тобой? Папа беспокоится.

Уже две недели я лежу лицом к стенке. Ко мне заходит Вито. Илла, Илла, поговори со мной. Я не отвечаю. Он готовит мне куриный бульон, к которому я едва притрагиваюсь. Позови доктора, распоряжается бабушка. Семейный врач выслушивает меня, осматривает, вертит так и этак. Если не считать худобы, со мной все хорошо. Его заключение: палец постукивает по виску. Вот где неладно.

* * *

Чего только он ни придумывает, чтобы заставить меня встать. Пойдем купим мороженое. Или пазл? Новые ручки! Выйдем за сигаретами. Поедем лучше на машине. Ну, идем же. Мне еще батарейки нужны.