Текст книги "Илария"

Автор книги: Габриэлла Залапи

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 5 страниц)

Габриэлла Залапи
Илария

2026

Ilaria

Gabriella Zalapi

Перевела с французского Нина Хотинская

Дизайн обложки Марии Кошелевой

© Editions Zoé, 2024

Published by arrangement with Agence littéraire Astier-Pécher

ALL RIGHTS RESERVED

© Хотинская H. О., перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Поляндрия Ноу Эйдж», 2026

* * *

Виртуозно используя простые, короткие и точные фразы, автор дает нам возможность посмотреть на жестокость и слабость взрослых глазами ребенка. Этот роман-инициация, исполненный чуткости и осязаемости, становится путем одновременно суровым и нежным, где детская способность удивляться, к счастью, выживает вопреки печали, страхам и щемящей тоске.

Madame Figaro

* * *

Илария

Май 1980-го

Мне восемь лет, и я люблю висеть вниз головой, когда согнутые колени холодит металлическая перекладина. Люблю, крепко зажмурив глаза, разжать руки, чтобы голова пошла кругом. Ладони упираются плашмя в черный асфальт, и это значит, что я преодолела страх. Тогда перед глазами встает моя любимая гимнастка Надя Команечи. С широко раскинутыми руками. Победа!

Так, в позе подвешенной свиньи, я провожу перемены и жду Ану, это моя сестра. Сегодня утром она сказала мне, уходя: встретимся здесь, только вовремя, ясно? Иначе я пойду домой одна. «Здесь» – это у нижней ступеньки лестницы, за шлагбаумом, отделяющим паркинг от школьного двора.

Илария! Слезай! Мы идем к «Леону». Ну, живо!

Я узнаю папин голос. Удивившись, приподнимаю задравшийся подол платья – он заслоняет мне вид. Да, это носки его ботинок, это его нетерпеливый тон. Я делаю кувырок, приземляюсь на ноги, разглаживаю платье.

Ана сейчас придет.

Нет, нет. Программа меняется. Мама заберет ее из школы, и мы все встретимся «У Леона». Идем!

Я беру его за руку, у него влажная ладонь.

С тех пор как наши родители развелись и папа переехал в Турин, мы видимся раз в месяц в ресторане. Это мамина идея. Она предпочитает нейтральную территорию. Говорит, что дома они всегда ссорятся. Это правда, «У Леона» они еще держатся в рамках. Хотя папа стискивает зубы, а мама равнодушно смотрит поверх голов.

Нет, папа пока не устроился. Когда он говорит «нет-работы-нет», голос у него грустный, усталый. Мама чуть поворачивает голову, пряча улыбку, и папа выходит из себя. Он повторяет слово «унизительно». К счастью, подходит официант и ставит на стол тарелки с филе окуня или креманки с меренгами под кремом шантильи. Спасибо.

После десерта мы с Аной встаем из-за стола и идем на маленький пляж собирать камешки. Учимся пускать круги по воде.

Ты видела?

Что?

Папа взял маму за руку.

Чтобы добраться до «Леона», мы проезжаем поселок Эрманс, пересекаем франко-швейцарскую границу и едем дальше по шоссе Ивуар. У папы темносиний БМВ, модель 320 купе.

Если увидишь телефонную кабину, скажи мне. Он закуривает сигарету. Вон она! Папа тормозит, выходит из машины и достает мелочь из кармана брюк. Его спина прижата к стеклу, и в складках рубашки вырисовываются буквы V и W. Я жду, открываю окно, чтобы повеяло прохладой. Кожаное сиденье больше не жжет мне ляжки снизу, оно даже приятно теплое на ощупь, когда я глажу его ладонью.

В кабине папа повышает голос, почти кричит, вот он обернулся. Наши взгляды встречаются. Его руки ходят ходуном, и я догадываюсь, что он волнуется. Он почему-то весь как деревянный. Мне от этого тревожно.

Вернувшись, он говорит, что мама передумала, у нее уже нет времени на обед. Мы с тобой проведем уик-энд вместе. А как же школа? Прогуляешь, всего пару дней… Ничего страшного.

Голос у папы такой, будто все решено. Я считаю на пальцах: четверг, пятница, суббота, воскресенье. Четыре дня. А Ана? Мне хочется возразить, но я знаю, когда папа нервничает, лучше молчать.

Он срывается с места, резким движением загасив сигарету. Лоб у него мокрый от пота.

Туннель под Монбланом, франко-итальянская граница, своды галерей, извилистые дороги Валле-д’Аоста, укачивает. Мы останавливаемся под небом, затянутым серой простыней. Все вокруг будто металлическое. На обочине меня вырвало. Папа дает мне белый носовой платок. Надо чего-нибудь попить, тебе полегчает. Несколькими километрами дальше, в баре на заправке, у папы очень бледное лицо. Наверное, из-за неонового света. Он расплачивается с кассиршей за два куска пиццы «Маргарита», виски, кофе и лимонад. Я терпеть не могу лимонад, но ничего не говорю: во рту пересохло.

У вас есть жетоны для телефона?

Сколько вам?

Два десятка.

Кассирша аккуратно отсчитывает желтые кругляши и протягивает их папе.

Кабина на улице, слева.

У нее очень длинные ногти, покрытые ярко-красным лаком. Я иду за папой.

Зачем эти жетоны?

Они нужны мне, чтобы звонить. В Италии нельзя просто опустить монеты в автомат.

От Женевы до Турина папа звонит несколько раз. Пять, если точно. Как только видит заправку, останавливается. Ты рада, что проведешь уик-энд со мной? Ты язык проглотила? О чем ты думаешь? Ни о чем.

* * *

Турин. Мы долго кружим в поисках места для парковки, и папа вздыхает как будто с облегчением, когда толкает плечом дверь своего подъезда. Я бегу к лестнице. Какой этаж? Пятый. На лестничной площадке папа ищет ключи. Сейчас увидишь свою комнату. Ты рада? Я говорю, да. Да, я рада. Послушай, Илария… Он поворачивает ключ в замке. Я должен тебя кое с кем познакомить, я о ней еще не говорил, ее зовут Женевьева. Кто это? Хозяйка дома. Папа открывает дверь и показывает на куклу-манекен в черном платье с белым кружевным воротником и шляпке. Он громко смеется. Лицо Женевьевы из белого пенопласта, глаз нет. Ну же! Заходи. Твоя комната в конце коридора, за ванной.

Мне не терпится посмотреть, я по-быстрому заглядываю в другие комнаты и зажигаю свет в своей. В ней едва помещаются две кровати и два комода. Я подхожу к постеру «Тополино». Микки смотрит на меня своими глазами-туннелями. Папа остался стоять в дверях.

Я еще не нашел красивых бра, чтобы повесить над кроватями. Мы можем купить их завтра вместе, да? Если захочешь. Я провожу рукой по ткани и спрашиваю, те же ли это покрывала, что были во Флоренции.

Ты их помнишь.

Кажется, да. Когда это было?

Флоренция? Два года назад.

На покрывалах узор из оранжевых подсолнухов. Они напоминают мне о том времени, но я плохо его помню. Два года, а мне кажется, что мы с мамой и Аной переехали в Швейцарию уже сто или двести лет назад.

Утром мы просыпаемся рано и отправляемся на un giro, прогулку по Турину на машине. Папа рассказывает мне про заводы «Фиат», забастовки рабочих, наплыв мигрантов с юга. Туринцы, говорит он, их ненавидят.

В ветровое стекло он показывает мне дворцы, реку По, базилику Суперга, статуи. Видишь, вон там мальчишки между машинами, это posteggiatori, парковщики. Они так зарабатывают деньги, помогают людям парковаться.

Когда мы идем под аркадами корсо Витторио Эммануэле, папа крепко держит меня за руку, его ладонь по-прежнему влажная, но я не решаюсь выпустить ее, только у витрины магазина игрушек Al Sogno не выдерживаю и вырываюсь.

Не витрина, а целый зоопарк, только все звери в нем безобидные. Даже змеи добрые на вид. Папа ловит мой взгляд. Ты смотришь на мишку? Идем, купим его. Магазин полон деревянных игрушек, мобилей, кукол в сверкающих платьях. Я в восторге. А для Аны? Что мы ей купим? Да, куклу… Ана их обожает. Я выбираю самую красивую, у нее длиннющие ресницы, а глаза закрываются, если ее положить на спину. Пока продавщица заворачивает куклу в яркую подарочную бумагу, папа протягивает мне мишку. Как мы его назовем? Хочешь, будет Бирилло? Да. Я смотрю на Бирилло и уже люблю его блестящие глазки цвета молочного шоколада, кремовый животик, мягкую шерстку. Папа сжимает мне щеку двумя пальцами и смотрит ласково и грустно.

Я еще не знаю, что такой щипок за щеку все равно что его подпись. Он будет повторять этот жест два года, и в конце концов я его возненавижу.

Ты рада?

* * *

Мне восемь лет, и я тихая, послушная худенькая девочка. Я не хнычу, когда папа оставляет меня одну в квартире, чтобы позвонить из бара внизу «У Кармело». Дома у него нет телефона. Я очень быстро вернусь. Он всегда так обещает: через пару минут. Оставшись одна, я лежу на кровати, рисую, наклеиваю фигурки Сары Кей в новый альбом. Папа купил его мне в киоске. А когда мне надоедает ждать, я знаю, где его найти: у стойки. Мой ориентир – большая кофемашина, от которой разносится запах жженой карамели.

Здешние рабочие заходят в «Кармело» перекусить сэндвичем в обед или пропустить стаканчик по дороге домой. У всех есть имена и свои привычки. Una birra alla spina per Emilio e due tramezzini per Marco[1]1
  Разливное пиво для Эмилио и два сэндвича для Марко (ит.). – Здесь и далее примеч. перев.


[Закрыть]. За стойкой хозяйка, Джанна. Она быстро-быстро нажимает большие кнопки кассы. Sei mila lire[2]2
  Шесть тысяч лир (ит.).


[Закрыть]. Взгромоздившись на свой маленький подиум, она улыбается, протягивает scontrini[3]3
  Чеки (ит.).


[Закрыть], сдачу, пачки сигарет, а когда никого нет, встает и подметает пол.

Кармело тем временем намывает стойку, подает кофе, протирает полотенцем стаканы, досыпает сахар в сахарницы.

Когда входишь, в кафе очень шумно. Рабочие хором подхватывают песню, которую передают по радио. Vorrei essere libero, libero come un uomo[4]4
  Я хотел бы быть свободным, свободным как человек (ит.).


[Закрыть]. Я протискиваюсь, чтобы добраться до стойки, и залезаю на высокий табурет. Слушай, слушай! Это песня Джорджио Габера, «La libertà»[5]5
  «Свобода» (ит.).


[Закрыть]. Кармело смеется, и я вижу у него во рту пятнышки металлического цвета. Сколько же дырок у него в зубах? Сосчитать я не успеваю. Ты ищешь Фульвио? Он показывает на телефонную кабину рукой в мыльной пене.

А как прошел твой день? Хорошо. Завтра мы уезжаем обратно в Женеву. Ты скоро еще приедешь, правда? Кармело ласково улыбается. Мне будет грустно без тебя. Обещаешь? Я обещаю.

Потом появляется папа. На негнущихся ногах. Со странным лицом он склоняется к моему уху. Мы уезжаем сегодня вечером. Его дыхание похоже на сквозняк. Поторопись. Надо подняться, собрать чемоданы.

Попрощайся и поблагодари Кармело и Джанну как полагается.

* * *

Я сижу на заднем сиденье машины, и мне трудно дышать. Куда мы едем? А Ана? А мама? Когда мы к ним поедем? Прекрати хлюпать носом. Мы вернемся в Женеву через месяц. Месяц – это недолго. А как же окончание начальной школы? Ты сказал, что мы проведем вместе только уик-энд… Успеешь в следующем году. И хватит вопросов.

Перед глазами встает красивое платье, которое мы с мамой выбрали для торжественной линейки. Я думаю о Саре, моей лучшей подруге, об учительнице, о флажках, которые мы клеили в классе. У меня тяжелая голова. Я подтягиваю колени к подбородку и крепко прижимаю к себе Бирилло. Во сне мне холодно, беспокойно.

* * *

Жажду услышать твой голос ТЧК С малышкой все хорошо ТЧК Она хочет с тобой поговорить ТЧК Жду тебя ТЧК Жди меня

Твой муж

* * *

Держи! Убери это в бардачок.

Теперь мы останавливаемся не только у телефонных кабин, но и у почты. Папа посылает кучу телеграмм и хранит копии. Наверное, нельзя их читать, но, когда они у меня в руках, мне так любопытно, что я нарочно копаюсь, чтобы разобрать хоть несколько слов.

Др-р-р, др-р-р. Семья, один мужчина, одна женщина. Две седые шевелюры едут на скорости тридцать километров в час по правой полосе. Папа ерзает на сиденье, выпускает руль, закуривает. Шевелись!!! Дай проехать. Он лавирует между машинами. Тебе страшно? Немножко. Он замечает, как мои пальцы сжали ручку дверцы. На въезде в Геную пробки, много туннелей. Свет – темнота, свет – темнота. Вплотную друг к другу едут машины и длинные грузовики. Когда же кончится это шоссе? Достань карту, Илария.

Генуя, Милан, Брешиа, Алессандрия. Да, Брешиа, а потом поедем в Алессандрию. Я провожу пальцем по карте наш путь. Но в Алессандрии нет моря! Ну и что? Я знакомлю тебя с твоей страной. Тон у папы игривый. Чего доброго, еще и подмигнет мне. Папа сдает назад и сворачивает к заправке.

Мне надо позвонить, иди в бар.

Нет, я буду здесь.

Я жду его, прыгая на одной ножке вокруг кабины. Папа опускает жетоны в щель аппарата, закуривает. Pronto?[6]6
  Слушаю (ит.).


[Закрыть] Разговор затягивается.

Я сижу в машине, оставив дверцу открытой, болтаю ногами. Небо в белых полосах, облака похожи на клубки шерсти. Воздух тяжелый, мне жарко и хочется пить. Другие машины подъезжают, уезжают, сдают назад на паркинге. Бегают дети. Осторожно, посмотри по сторонам, когда переходишь дорогу! – кричат их мамы. Проезжающие семьи такие на вид идеальные, умытые, причесанные, наглаженные, они точно знают, куда едут. А куда едем мы?

* * *

Шоссе, телефонные кабины, почтовые отделения, маленькие гостиницы, бары. День за днем. Мы часто останавливаемся на заправках – здесь они называются «Автогриль» – залить бак, перекусить сэндвичем, сходить в туалет. Мне здесь нравится. Внутри все цветное, яркое: горы конфет, корзины с едой, упакованные в хрустящую бумагу, короба с аудиокассетами, играми, плюшевыми игрушками. Пока я брожу между стеллажами, папа беседует с клиентами у барной стойки.

Что-что, а это он обожает.

Это сильнее его, ему необходимо с кем-нибудь поговорить. Все равно с кем.

И он как никто умеет завязать разговор. Начинает всегда с пары слов о пробках, погоде, а то еще с анекдота. Папа кому угодно развяжет язык, даже самым застенчивым с ним комфортно. Он выглядит как дома, когда, облокотившись на стойку, обращается к официанту. А еще он иногда паясничает, и его тут же окружают улыбающиеся лица. Мне больше нравится видеть его таким, довольным, со смеющимися глазами, чем волей-неволей выслушивать теории насчет людей.

Да, да, сейчас поедем. Последний глоток. Опять последний. Он пьет очень быстро, и, когда берет стакан, я не сомневаюсь, что, будь он слепым, делал бы это так же уверенно. И так же вздрагивали бы его губы. Мне кажется, он боится, что не успеет допить виски.

Он шепнул мне однажды, что это его лекарство, и ущипнул за щеку.

Скажи спасибо. Я благодарю бармена, со всеми прощаюсь.

On the road again[7]7
  Снова в дорогу (англ.).


[Закрыть]. Мы отходим от стойки вот так, сразу.

Шоу окончено, до свидания и спасибо.

Др-р-р, др-р-р.

* * *

Чего тебе хочется?

Не знаю.

Ты ничего не ешь.

Куда мы потом поедем?

В сторону Триеста. Я еще не знаю. Что-нибудь сообразим.

Будем ночевать в гостинице?

Я не люблю, когда приходится спать над барами в маленьких городках. Сама не знаю, что тому причиной, холодные безликие комнаты, которые я ненавижу, или бесконечные вечера за барной стойкой. Сидя на высоком табурете, я вполуха слушаю папины рассказы. Про скачки, про его приключения в молодости, когда он был военным. А в его рассуждениях о политике я ничего не понимаю. Мне больше нравится, облокотившись на стойку, рассматривать других клиентов; одни играют в карты, другие сидят в сторонке, неотрывно глядя в зеркало за бутылками, и у них отчего-то грустные глаза. О чем они думают? Почему молчат? Стесняются? Я сочиняю про них разные истории. Они одни, потому что поссорились с женой. Грустят, потому что умерла их собака. Я боюсь встретиться с ними взглядом, но мне хочется дать им понять, что я их узнала, что мы из одной семьи, мы молчуны. Когда это все же случается, я опускаю глаза, спрыгиваю с табурета и иду бросить монетку в музыкальный автомат или поиграть в электрический бильярд. Папа дает мне сколько угодно монеток, лишь бы я оставила его в покое.

Блям, бум, дзинь. Я уже здорово управляюсь с большими шарами в освещенной коробке под стеклом. Еще одну партию. Последнюю.

Так я оттягиваю время, когда он отправит меня в кровать.

Я не люблю эти комнаты. Мне в них одиноко. Бармены всегда говорят, мол, это только переночевать. Матрасы продавленные. Выбирая себе кровать, я прыгаю на ней и ложусь там, где яма поменьше. Плиточный пол холодит ноги, постельное белье сомнительной чистоты. Поднявшись, я не задерживаюсь, чищу зубы и ложусь, прижимая к животу Бирилло. Сон не идет, я жду папиных шагов, момента, когда он толкнет дверь и рухнет одетым на свою кровать. Еще несколько секунд, и его дыхание станет хриплым. Он спит как убитый. Мир для него больше не существует. В номере пахнет табаком и перегаром. Я открываю окно, расшнуровываю его ботинки, стаскиваю их вместе с носками, ставлю на ночной столик стакан с водой. Папа всегда засыпает на спине, скрестив на груди руки. Я снова ложусь в кровать. Упираюсь боком в угол матраса. Так и засыпаю на краю.

Утром мы уходим из номера рано. Кофе. Бриошь. Spremuta d’arancia[8]8
  Апельсиновый сок (ит.).


[Закрыть] для меня.

Мы встречаем людей лишь мельком.

Где бы ни появились, не оставляем никаких воспоминаний, разве что смутный след в памяти вчерашних клиентов.

Мы садимся в машину, и папа включает радио. Я больше не спрашиваю, куда мы едем.

Дикторша по радио сообщает: «Передаем сводку погоды на девятнадцатое июля. В ближайшие двадцать четыре часа центральные районы Италии будут находиться под влиянием циклона. Он идет из Туниса и направляется к Восточной Европе. Затем ожидается улучшение погоды».

* * *

Знай твоя дочь расстроена что не может с тобой поговорить ТЧК Я опровергну все обвинения в похищении ТЧК Le bugie hanno le gambe corte ТЧК Что значит у лжи короткие ноги[9]9
  Итальянская поговорка означает, что обман непременно раскроется, «не успев уйти далеко».


[Закрыть] ТЧК Чего ты этим добьешься ТЧК

* * *

Мы с папой живем профиль к профилю. Я знаю наизусть линию его носа, овальную форму ушей, торчащие из бровей волоски над самой оправой очков. Я даже умею распознавать его настроение по вздохам, жестам, ворчанию. Когда он покусывает толстую кожу вокруг ногтя большого пальца, значит, задумался и скоро захочет сделать una telefonata[10]10
  Телефонный звонок (ит.).


[Закрыть]. Если мы далеко от заправки, закурит, чтобы скоротать время. Он вскроет пачку легких сигарет, зажав язычок губами. Пальцами надорвет серебряную бумагу и постучит пачкой о руль, чтобы выбить сигарету.

Сколько было телефонных звонков, с тех пор как мы уехали? Сотни. Сколько дней прошло?

Ближайший выезд через три километра. Папа показывает пальцем на дорожный указатель. Заодно заправимся.

Телефонные кабины словно клетки на границе трех миров. Он начинает говорить, и я вижу, как пляшут в стеклянной коробке мамин мир, папин мир и мир автострады. Я не слышу разговора, но мне кажется, будто он играет в пинг-понг. Слова летают, отскакивая от стекла. Сигарета, сигарета, сигарета. Все заволакивает дым. Папа открывает дверь, придерживает ее правой ногой, опускает жетоны в щель аппарата. В этой комичной позе его тело преображается. Шея твердеет, вспухает, заливается краской, руки дрожат. Он нервно смеется. Жестикулирует, тычет пальцем в пустоту. Это будет продолжаться часами, и вернется он злющим.

Разговор заканчивается, я слышу, как папа кричит: «Не вешай трубку!»

Я вдыхаю и выдыхаю один раз, два раза, потом не дышу.

Стараюсь стать маленькой, еще меньше, как можно меньше.

Я дам тебе маму в следующий раз.

* * *

Когда кто-нибудь спрашивает папу, куда мы направляемся, он называет город на другом конце Италии. Когда спрашивают о его профессии, он отвечает по-разному: предприниматель, инженер, адвокат… Настоящий человек-оркестр, владеет всеми профессиями, всеми языками, всеми жаргонами. Папа лжет как дышит, да еще очень вежливо, даже глазами. С кучей подробностей, будто описывает картину. У него это получается так хорошо, так точно, что все ему верят.

Но вся эта ложь ничего не меняет в нарастающем между нами молчании. Вот такой запутанный клубок.

Зачем ты все это выдумываешь?

Какая им разница, где я живу, чем занимаюсь? Я с тобой, это главное. Папа ищет мой взгляд, я опускаю глаза. Ты не переживай из-за вранья. Это все пустяки. Полно! Включи радио.

Диктор: «Edizione straordinaria[11]11
  Экстренный выпуск (ит.).


[Закрыть]. Сегодня, в среду двадцать третьего июля тысяча девятьсот восьмидесятого года, заместитель прокурора Республики Марио Амато был убит выстрелом в затылок, когда ждал автобуса на виале Джонио в Риме в восемь часов утра. Убийца скрылся на мощном мотоцикле, за рулем был его сообщник. Марио Амато занимался расследованием деятельности крайне правых группировок, сеющих террор в столице. Он обнаружил связь между государственными учреждениями и ультраправой молодежью. В своей последней речи он подчеркнул, что страна на пороге гражданской войны».

* * *

Перед тем как зайти в бар «Автогриля», папа всегда поправляет галстук, одергивает пиджак и шагает уверенно. Он говорит, что, когда путешествуешь, надо выглядеть элегантно. Я рядом с ним чувствую себя клубком волос, торчащих отовсюду. Правда, у меня красивая юбка. Как тюльпан вверх ногами. Я ношу ее с самого отъезда, и, когда напоминаю об этом папе, он говорит, что мы недалеко от Флоренции и да, мне нужна одежда. Вот и отлично.

Час спустя мы уже в «Станда», это большой универмаг. Детская секция на втором этаже. Неоновый свет, реклама, эскалатор. Папа ворчит. Терпеть не могу большие магазины, выбирай что хочешь, только быстро. У меня разбегаются глаза.

Одежду мне всегда покупает мама.

Какой у тебя размер?

Я не знаю.

Папа сердится на меня и обращается к продавщице. Она ему нравится, сразу видно. Ей он улыбается и говорит ласково. Даже голос изменился. Иларии нужно все, вплоть до купальника. Я полагаюсь на вас! И мне: оставляю тебя с этой милой девушкой. Una telefonata, и я вернусь.

Продавщица наклоняется ко мне. Меня зовут Ливия. А ты Илария? Чего бы тебе хотелось? Ты знаешь, какой у тебя размер? В голове мутится. А какой у тебя любимый цвет? Она ласково разговаривает со мной, показывая платья, брюки, носки, белье. Да, мне нравится.

Прошел час. Я сижу у кассы, не сводя глаз с эскалатора. Наконец появляется папа. Он посмеивается. Ты думала, я брошу тебя здесь? Смотри, что я нашел. Он протягивает мне кассету Пьеро Чампи и широко улыбается.

За рулем он, забыв обо всем, слушает певца, ноты фортепиано, скрипки. «Я возвращаюсь каждый вечер туда, где ты сжимала мою руку. Твое лицо – вечер, полный теней». E torno ogni sera dove tu stringevi la mia mano. Ed il tuo viso è una sera piena di ombre.

Папа больше ничего не говорит. Я поворачиваю голову и вижу, что его щеки блестят, по ним текут слезы. Я хочу его утешить, но не знаю как. И просто кладу ладонь на его запястье. Он улыбается мне. Моя принцесса… Ты-то меня понимаешь.

Впервые он назвал меня «моя принцесса».

Прикури мне сигарету. У меня дрожат руки.

Я не хочу.

Полно, не капризничай. Возьми сигарету и, когда поднесешь к кончику пламя зажигалки, вдохни. Это же просто, попробуй.

Я нехотя повинуюсь. От попавшего в горло едкого дыма кашляю.

Ты вся красная! Папа смеется.

* * *

Прижав к себе Бирилло, я смотрю на его отражение в зеркале ванной комнаты.

Вооружившись помазком, папа густо мылит щеки. Водит бритвой, и из-под белой пены постепенно проступает гладкая кожа. Широкими четкими полосами. Он бреется старательно, сосредоточенно, кривит рот, задирает нос, приступая к подбородку. Его уверенные движения становятся осторожнее, когда он доходит до шеи. Потом папа открывает кран и набирает воды в пригоршню. Умывается, чтобы не осталось ни следа пены, вытирает полотенцем щеки, руки, локти. Достает флакон одеколона и наносит несколько капель на шею.

* * *

Возвращаясь из телефонной кабины, папа всегда говорит: Avanti![12]12
  Вперед! (ит.)


[Закрыть] Как будто эти слова придают ему сил и мужества, чтобы вновь пуститься в путь. Он давит на педаль акселератора, взревев мотором, крепко сжимает руль, лавирует. Мы indivisibili[13]13
  Неразделимые (ит.).


[Закрыть], говорит он. Сильнее всех, моя принцесса… сильнее всех. Есть что-то окончательное и бесповоротное в его тоне. Я крепче держусь за ручку, и в голове вертится слово invisibili[14]14
  Невидимые (ит.).


[Закрыть]. Сколько i поместилось в нашу летающую тарелку.

Не сводя глаз с дороги, папа спрашивает, который час. Два часа. Включи радио.

«Telegiornale delle ore quattordici[15]15
  Новости в четырнадцать часов (ит.).


[Закрыть]. Edizione straordinaria. Все правое крыло вокзала Болоньи сильно пострадало от взрыва. Пятьдесят пять погибших и сто восемьдесят раненых, несколько из них в тяжелом состоянии. На данный момент причины катастрофы не установлены. Самой вероятной гипотезой считался взрыв бойлера в зале ожидания второго класса, однако около трех часов спустя поступил анонимный звонок: ответственность за теракт взяло на себя ультраправое движение NAR, Революционные вооруженные ячейки».

Боже мой! Пятьдесят пять погибших, шепчет папа. Долгое молчание. Нам надо держаться подальше от больших дорог, повсюду будут полицейские кордоны. Для нас это нехорошо.

Почему?

Твоя мама нас ищет. Попадись хоть один не в меру ретивый полицейский, и я сяду в тюрьму. Ты же не хочешь, чтобы меня посадили в тюрьму?

У меня перехватывает горло.

Мама нас ищет?

Нет, я пошутил, моя принцесса. Все в порядке. Возьми карту.

Поколебавшись, я достаю карту из бардачка и разворачиваю ее. Папин палец показывает дорогу. Я думал, мы поедем так, видишь? Это автострада дель-Соле. Смотри, она связывает Милан с Неаполем, семьсот пятьдесят километров асфальта, мосты, виадуки. Эта автострада подарила Италии новое лицо. Самая настоящая революция. «Необходимо развивать страну». Я еще помню, как Моро сказал это по телевизору.

Видишь, вот здесь, Болонья, Сиена, Орвието, Монтекассино, Неаполь?.. Мы изменим маршрут. Поедем вот так.

У папы никогда не иссякают идеи, если он ищет выход. Я опускаю стекло, высовываю в окно голову и смотрю на убегающий назад пейзаж. Небо такое лазурное, что почти больно глазам. Воздух сухой. Я глотаю слюну.

Тебе скучно? А хочешь научиться водить? Я пожимаю плечами. Он сворачивает на проселочную дорогу и, затормозив, велит мне пересесть к нему на колени и положить руку на его ладонь.

Держи руль крепче! Я сжимаю пальцы и смотрю прямо перед собой. Он запускает мотор, и машина едет вперед, сначала тихонько. Потом все быстрее. Я смеюсь. Мне страшно. Я смеюсь, потому что мне страшно. Переключай передачи сама, слушай мотор. Несколько часов мы катаемся по этой проселочной дороге. Держи руль, переключай передачи, объезжай выбоины. Туда – обратно, туда – обратно. Нравится тебе, а? Потом он останавливается и поднимает капот. Машина – это еще и ее мотор. Папа пускается в объяснения, все очень сложно. У каждой детали своя роль. Он показывает, отвинчивает, привинчивает. Его белый платок весь в масле, но он горд собой. Горд тем, что задает мне вопросы, а еще больше горд моими ответами.

Твой телефон отлично работает ТЧК Зачем блокируешь номер ТЧК Отец твоих детей ТЧК

Солнце в пути слепило нас часами. День был долгий, потому что папа решил ехать только по объездным дорогам. Он говорит, что на автостраде полно полицейских. Они ищут террористов.

Он показывает на горизонт. Вон там Югославия, а это Адриатическое море.

Потерпи еще немного, Илария. Скоро мы приедем в Сан-Бенедетто.

Но мы останавливаемся раньше.

Вот и оно, водная гладь в конце дороги, круто спускающейся к длинному желтому пляжу. Перед нами две ярко-синие полосы. Небо и море. А я-то уже не верила.

Папа останавливает машину, он так возбужден, что его трясет. Разувшись, он отшвыривает ботинки, закатывает штанины до колен и бежит по песку к морю. Когда он оборачивается, его лицо сияет улыбкой. Когда бежит, ноги едва касаются песка. Он почти летит, легкий, как воздух. И зовет меня за собой. Иди сюда! Иди! Здесь чудесно. Песок теплый.

Начинаются десять дней каникул. Десять дней отдыха после двух месяцев пути. Десять дней на бирюзовом фоне. Десять дней под зонтиком в красную и белую полоску. Десять дней такой жары, что даже папа реже ходит до телефонной кабины и обратно. Десять дней дремоты, плеска волн, гомона детей, их криков на пляже: дай мне мяч! Десять дней буйков в виде оранжевых уточек, замков из песка, густой тишины – хоть ножом режь.

Ты не хочешь поиграть с другими детьми? Нет.

Ты не хочешь поплавать?

Да. «Да», чтобы доставить ему удовольствие. Я знаю, что папа наблюдает за мной и думает, будто я плаваю плохо. Надо делать вот так. Сидя в шезлонге, он двигает ногами по-лягушачьи, мне от этого никакого толка, зато смешит соседей, с которыми он завел разговор.

Однажды после обеда он ведет меня к скалам. Прыгай! Прыгай, или столкну, у тебя нет выбора. Раскаленный камень жжется под ногами. Я медлю. Делаю шажок вперед. Думаю о Наде Команечи. Так и вижу ее сосредоточенное лицо, закрывающую брови челку, мускулистые ноги на бревне. Вот она начинает упражнения, прыжки, повороты. Тянет носок. В своем белом трико она похожа на ангела. Последнее сальто – и приземляется на ковер, на обе ноги, поднятые руки раскинуты буквой V. Победа.

Я прыгаю.

Под водой все вдруг затихает. Открываю глаза – я в мокром небе. Хочется остаться здесь, чтобы никто не видел, парить в этом спокойствии. Но мне не хватает воздуха. Я вдыхаю носом воду. Перед глазами снова Надя со своим победным V. Я должна вынырнуть во что бы то ни стало. Папа встречает меня громким смехом. Браво, моя принцесса!

Мы живем «У Нино», это гостиница с баром и рестораном на центральной площади. Днем в нашем номере настоящее пекло, зато вечером на балконе под легким ветерком отлично. Мы смотрим оттуда, как прогуливаются люди по проспекту. Все здесь так легко, празднично, и я думаю, что папе, наверное, больше хотелось бы сейчас быть в баре, чем со мной. Но ничего не говорю. Я не хочу опять ждать его часами.

Дети бегают туда-сюда, брызгают друг на друга водой из фонтана. Родители беседуют. Подростки, слившись со своими «Веспами», притворяются, будто не видят проходящих девушек, но, стоит тем повернуться спиной, хихикают. Старики сидят на скамейках. Наблюдают за всем, ни слова не говоря, как в театре.

Чувствуется, что последние дни каникул уже близко.

Упираясь подбородком в балконные перила, папа косится на меня.

Жаль, что мамы и Аны нет с нами.

Правда жаль. Когда мы вернемся?

Он откашливается, шумно вздыхает и смотрит на меня в упор.

Знаешь, мы с твоей мамой… любим друг друга. Но мы друг друга не понимаем, она говорит, что я мешаю ей жить. Я уже ума не приложу, что делать. Жизнь с ней стала невыносимой. Ты помнишь, как у нее меняется настроение? Как она сама не знает, чего хочет? Сегодня «да», а наутро «нет». Договариваемся встретиться в ресторане, а потом вдруг: ой, все-таки нет. Я тут подумала… Помнишь? Она всегда говорит «Я тут подумала». Она, мол, устала, она работает за двоих, всем занимается в доме, у нее нет больше сил. С тех пор как вы поселились в Женеве, она очень изменилась, очень. До этого жизнь была проще.

До чего?

До вашего рождения, мы тогда всё делали вместе, абсолютно всё. Мы были неразлучны. Ни минуты не могли прожить друг без друга. Твоя мама стала очень серьезной с тех пор, как появились вы. Она говорит, что не может больше меня выносить.

Папа бьет кулаком по перилам, я вздрагиваю. Такое чувство, будто я сунула пальцы в розетку. С какой злостью он это сказал. Я вижу его в профиль, мускулы стиснутых челюстей вздулись. Он уходит в комнату и принимается мерить ее шагами. Как возбужденный гепард в клетке. Его глаза смотрят в пол, как будто все вокруг него исчезло. Он подносит к губам бутылку виски и надолго припадает к горлышку. Буль-буль, буль-буль.