Текст книги "Илария"

Автор книги: Габриэлла Залапи

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 5 страниц)

Витрина вокзала Корнавен в Женеве.

Каждый раз, проходя мимо, мы с мамой и Аной останавливались посмотреть на плюшевые игрушки, которые смешно двигались с цветными карандашами в руках. Папа ухмыляется. Во всяком случае, тебе будет чем рисовать. Вот и займись. Я вернусь через пару часов.

Я не слышала, как он ушел, как закрылась дверь номера. По щекам текут слезы. Мама не забыла меня. Я принюхиваюсь к пакету. Вижу, как ее руки кладут туда все эти шоколадки. Я решаю их собрать. На четвереньках, утопая в густом ворсе ковра, я нашариваю скомканный клочок белой бумаги.

«Илария. Очень прошу тебя, позвони мне и скажи, где ты. Чтобы позвонить, ты должна набрать все эти цифры. (Много цифр.)

Я люблю тебя и очень грущу, что так давно тебя не видела. Позвони мне, когда никого не будет рядом или когда папа крепко уснет. Целую тебя. Твоя мама».

Рука дрожит. Глаза телефона уставились на меня. Голос телефонистки отеля просит оставаться на линии. Сердце сильно колотится. Мамин голос уже близко.

«Извините, номер не отвечает».

* * *

Наша комната стала дырой во времени. Мы больше никуда не выходим. Папа перестал спать, он ворочается с боку на бок в постели, зажигает свет, разговаривает сам с собой, кричит, а мне запрещает ему отвечать. Если ты скажешь хоть слово, хоть одно слово… Он шипит это сквозь зубы. Много курит. В комнате нечем дышать.

Я прижимаю к себе Бирилло и укрываю нас с головой. С тех пор как я попыталась позвонить маме, а телефонистка меня выдала, папа много пьет и косится на меня подозрительно. Он говорит, что я предательница, что он мне больше не доверяет. Что я вся в мать.

В наказание он однажды вечером унес мамину посылку и вернулся с бутылкой виски. Я отдал шоколадки и коробку с красками бармену отеля. Так-то, будешь знать. У него двое детей. Представляешь, как они обрадуются? Он смотрит на меня с вызовом. Ты хочешь поговорить с мамой, да? Хочешь? Он снимает трубку.

Centralino[29]29
  Коммутатор (ит.).


[Закрыть], дайте мне ноль ноль сорок один. И дальше еще много цифр.

Папа протягивает мне трубку.

Тишина.

Алло?

Я слышу мамин голос. В голове все путается. Я не могу выдавить из себя ни слова.

Ты ничего ей не скажешь?

Я с усилием выговариваю «мама».

Илария! Как ты? Где ты? Ты получила мою посылку?

Да. Спасибо.

Ты сможешь нарисовать для меня картинки…

Да.

Где ты?

Папа низко наклонился надо мной, он хочет все слышать.

Не отвечай ей!

Я хочу отстраниться, но он крепко держит меня за плечи.

Ну, ты ей скажешь?

Что?

То, что сказала мне.

Что?

Что ты ее ненавидишь.

Кого?

Маму. Скажи ей, что ты ее ненавидишь.

У папы грозный вид. Я перестаю дышать.

* * *

На той неделе ты пойдешь в интернат.

Как?

Ты же не хочешь вырасти неучем?

Но…

Никаких «но». Все дети ходят в школу, и завтра мы пойдем покупать тебе форму.

Сегодня четырнадцатое января, день рождения Аны. Папа про него забыл. И сегодня же он ведет меня в интернат. Солнце припекает вовсю.

Мы стоим у двери, ждем, когда нам откроет дежурная монахиня. Пальцы на ногах мерзнут и так упираются в мокасины, что совсем онемели. Вот увидишь, пройдет время, и будет лучше, сказал мне папа, разносятся твои туфли. И прекрати шмыгать носом. Я же дал тебе платок, где он? Мои пальцы в кармане комкают ткань. Папа щиплет меня за щеку. Вот увидишь, все будет хорошо. Ты заведешь кучу новых подружек, только не забывай говорить спасибо и, главное, учись хорошенько.

Папа звонит несколько раз, и я надеюсь, что дверь никогда не откроется.

* * *

Дортуар. Подъем в половине седьмого. Расправить простыню, взбить подушку, сложить одеяло в изножье кровати. Умыться, одеться, прошагать по коридору, спуститься по лестнице в часовню, успеть к мессе ровно в семь пятнадцать. Давя зевоту, преклонить колени. Аве Мария. Молча пройти в столовую. Печенье, чай, убрать со стола, вытереть его тряпкой. Класс. Урок начинается в восемь сорок пять. Сиди прямо, поднимай руку. Окно, черная доска, окно. По небу плывут облака, похожие на цветную капусту. Перемена. Молитва перед обедом. Снова класс. Коридоры, коридоры, столовая, коридоры, дортуар. День заканчивается сухим «спокойной ночи».

Мою новую подругу зовут Клаудия, и, когда сестра гасит верхний свет, мы шепчемся. Она много рассказывает про старших братьев, про свою комнату дома, про бабушку, про всю свою семью. А я не могу вспомнить, какого цвета глаза у мамы. Голубые? Ореховые? Клаудия здесь уже три года. Мои родители не хотят лишней обузы, они столько разъезжают, что им некогда мной заниматься, так они говорят. Твои тоже? Мы больше не расстаемся. Когда идет дождь, стоим под навесом и смотрим, как падают капли в лужи во дворе. Нам нравится запах дождя, а главное, не хочется идти в библиотеку, где сестра Мария точит карандаши для раскрасок с Богородицей и Младенцем Иисусом. Она говорит, что полезно учиться держаться в рамках. Мы с Клаудией терпеть не можем раскраски.

Перед тем как уснуть, я нюхаю папин носовой платок и разворачиваю мамину записку, которую спрятала в дырочке на шее Бирилло, там, где порвался мех.

* * *

Я очень отстала и, пока моим одноклассницам дают уроки фортепиано и классического танца, наверстываю пропущенные занятия с сестрой Силианой. Она похожа на персик, розовенькая, кругленькая, с острым подбородком. Вьющиеся волосы с проседью выбиваются из-под покрова и похожи на корону. У тебя все получится, я помогу тебе, но и ты должна стараться. Соберись, Илария! Я повторяю за ней, считаю, вывожу буквы, делаю все, чтобы она была довольна. Вот видишь! Отлично! С этими словами сестра Силиана кладет свою пухлую руку мне на плечо, подбадривая, и тогда мне очень хочется укрыться в ее объятиях. Хочется сказать ей, что я забываю не нарочно, что слова падают мне в голову, как снежинки, и тают. Нет, нет, я не фантазирую. Но это сильнее меня, я все время думаю, как бы позвонить маме. Я не нарочно, честно. Я бы хотела все ей рассказать. Сказать ей, как я боюсь, что мама меня больше не любит. Так ведь и должно быть, правда? После того, что я ей сказала, она наверняка думает, будто я ее ненавижу. Она не может больше меня любить, правда?

Мне холодно. Я должна сказать маме, что папа заставил меня.

Эта мысль как будто открывает окно, но оно тут же захлопывается.

Если я хоть что-нибудь скажу маме, я опять предам папу.

Кажется, уже седьмую субботу подряд я жду папу в холле, куда приходят родители. Стою, а мимо идут все ученицы, в том числе старшие, которых я обычно вижу только со спины, на мессе. Вместо формы на них коротенькие юбки, макияж, яркие шарфики.

Сестры пытаются связаться с папой. Куда им меня девать? У тебя есть родственники в Риме? Я даю номер Лореданы и Джузеппе. Иногда достаточно получаса, и он уже здесь, приезжает на мотоцикле. От Джузеппе хорошо пахнет.

Я сижу на заднем сиденье, крепко прижимаясь к кожаной куртке и обхватив обеими руками его талию. На булыжных мостовых Рима нас трясет, и я смеюсь. Мне немного страшно, но я держусь, потому что знаю, что скоро увижу Лючию с Марией и забуду обо всем на свете. С ними каждый уик-энд превращается в праздник. Мы объедаемся мороженым, катаемся на велосипедах, устраиваем представления.

Когда Джузеппе не может за мной приехать, а папа не подходит к телефону, дни в интернате тянутся бесконечно. Я жду Клаудию в библиотеке, рисую, склеиваю книжечки из исписанных листов бумаги и засовываю их между настоящими книгами на полках. Потом снова настает понедельник. Клаудия рассказывает мне, как провела уик-энд дома, а я слушаю ее и вспоминаю слова священника, он говорит, что зависть – большой грех.

Взять тазик, налить в него теплой воды, замочить свои вещички и не забыть потереть мылом воротники и манжеты. Хорошенько прополоскать. Сестра Силиана сказала, что иначе моя одежда вся пожелтеет, когда высохнет.

Мы поднимаемся на террасу, чтобы развесить вещи. Пластмассовые прищепки плавятся от солнца, некоторые сломаны. Сестра Силиана не сердится. Она вообще никогда не сердится.

Когда все развешено, сестра Силиана помогает мне залезть на каменную ограду. Сверху видны террасы Рима. На них много зелени. Как будто это большой сад.

Сестра Силиана показывает пальцем на здания, купола, колокольни. Она знает названия всех церквей.

«Вон там Колизей, видишь?»

* * *

Я долго-долго всматриваюсь в открытую дверь на улицу и наконец иду показаться сестрам. На этот раз я плачу, и сестра Силиана ведет меня в кабинет настоятельницы. Вместе они звонят папе. Без толку. У тебя сегодня день рождения, да? Надо придумать что-нибудь особенное! Сестра Силиана предлагает пойти в луна-парк. Что скажешь?

Настоятельница почему-то недовольна.

Только возвращайтесь к ужину, mi raccomando[30]30
  Здесь: пожалуйста (ит.).


[Закрыть]. Она протягивает сестре Силиане ключи.

Да, матушка.

Сестра Силиана садится за руль и хмурит брови. Я не боюсь, но, должна признаться, мне нечасто приходится водить машину. Да, водит она не так уверенно, как папа, это точно. Ты уже была в луна-парке? Mi raccomando, давай только не теряться.

Кружатся аттракционы, грохочет музыка. Бим-бам-бом! Выиграйте скорпиона в бутылке! Тир, стрельба из карабина! Крупные выигрыши!

Хочешь? Хочешь попробовать? Нет.

Потом мы покупаем жареный миндаль в сахаре и смотрим, как люди катаются на сталкивающихся автомобильчиках. Все это веселье тяготит меня, хочется уйти отсюда. Но я молчу. Сестра Силиана из кожи вон лезет, чтобы я хоть улыбнулась. А не покататься ли нам на русских горках? Ну-ка! Идем! Нельзя же уйти отсюда, не прокатившись хоть на одном аттракционе, правда?

Наша красная машинка взбирается все выше, выше, выше, скользит на рельсах и падает почти отвесно. Скрежещет, вибрирует металл. Как это мы еще не вылетели? У-у-ух. У-у-ух. А-а-ах. Мы хохочем, кричим во все горло. Еще, еще, еще. Как же мне хорошо. Снова вниз. О боже мой! Голос сестры Силианы выдает ее страх. Я прижимаюсь к ней. Она стискивает мою руку и не выпускает ее, пока мы не сходим на землю, еле держась на ногах. Мне стало легче, овевает прохладой, я дышу полной грудью. Давивший в ней ком рассосался.

Апрельское небо синее-синее. Я в интернате уже три месяца, и папа не пришел отпраздновать мои девять лет.

* * *

Завтра опять суббота. Я знаю, что снова придется ждать папу, и мне хочется бежать куда глаза глядят. А что, если я позвоню маме, скажу ей, пусть приедет за мной? Эта мысль как ведро холодной воды на голову. Она словно разбудила меня, наполнила радостью. Я покину этот интернат и больше никогда сюда не вернусь. Я буду с мамой.

Уставившись в потолок, я быстро-быстро размышляю. Слышу рядом ровное дыхание Клаудии. Она спит. Надо действовать сейчас.

Я встаю с кровати, сворачиваю подушку, накрываю ее одеялом и на цыпочках спускаюсь по лестнице. Дверь внутреннего дворика скрипнула. Тихо. Ничего. Сад залит голубоватым светом. Я бегу к каменной ограде. Будь со мной Клаудия, мы бы сейчас посмеялись. Жаль, что я не попрощалась с ней. Мои пальцы ищут щели между камнями. Подтянуться на руках, упереться ногами. А как же сестра Силиана? Что она подумает? Я спрыгиваю на улицу. Клаудия сказала мне однажды, что, когда ей страшно, она говорит сама с собой вслух. Это всегда помогает, честное слово. Что там за шум? Ничего, иди, не оборачивайся. К Колизею. Это далеко, не так уж далеко, давай, шагай. Там ты найдешь телефонную кабину и позвонишь маме. Какой у нее номер? 320 45, нет, 342 65. Вспомню в кабине. Я останавливаюсь. Бирилло-то забыла! У него в шее мамин номер. Иди. Ты не можешь туда вернуться. Дойди до следующего фонаря, не смотри на машины, шагай, не отвечай, что они говорят? Мамин голос там, в Колизее. Еще немного, иди же.

Сестры забрали меня назавтра, после полудня. Женщина, которая меня нашла, позвонила им. Я в одной пижаме уснула в телефонной кабине.

Исключена.

* * *

Tu mi fai girar’, tu mi fai girar’ come fossi una bambola. Poi mi butti giù, poi mi butti giù come fossi una bambola[31]31
  Строки из песни Патти Право «Кукла»: «Ты кружишь меня, ты кружишь меня, как будто я кукла. / А потом ты бросаешь меня, а потом ты бросаешь меня, как будто я кукла» (ит.).


[Закрыть].

Папа выключает радио. Ты идешь со мной или подождешь в машине?

Я иду. Мы в Неаполе. Папа толкает дверь табачной лавки с пыльной витриной, увитой искусственными цветами и разноцветными гирляндами. Внутри сидит за стойкой женщина с высокой прической и читает фотороман. Sono Romantica[32]32
  «Я романтична» (ит.).


[Закрыть]. Чем могу вам помочь? Ее челюсти ходят ходуном, пережевывая резинку. Женщина явно раздражена. У нее фиолетовые веки, глаза подведены черным.

Я от Цезаря.

«Цезарь» – волшебное слово. Женщина закуривает длинную ментоловую сигарету, окидывает нас взглядом с ног до головы. Молчит, тянет время. Вдруг выпускает дым из ноздрей, как бык на арене. Ладно, пошли. Пройди за стойку.

Папа возвращается, улыбаясь уголком рта. Он подмигивает мне: продал все драгоценности.

Мы переночуем сегодня здесь. Ложись сзади. Он укрывает меня своим пальто, сам садится впереди на пассажирское сиденье, а ноги вытягивает на водительском. В эту ночь я часто просыпаюсь, мне снятся кошмары. Я смотрю на фонари до боли в глазах. Утром меня будят солнечные лучи. Я замерзла, в воздухе сыро, стекла покрыты капельками. Папа спит. Воздух какой-то липкий, и я выбираюсь из машины. Хожу по парковке, жду, когда он проснется. Нахожу металлическую перекладину, делаю подвешенную свинью, кружу между грузовиками, потом прислоняюсь к ограде заправки. Вдали крестьяне распахивают поле, от него поднимается туман. Как будто земля дымится. Я перелезаю через ограду, с трудом иду, обходя кочки и спотыкаясь, вздрагиваю от холода, медлю, возвращаюсь назад. Сердце колотится.

Когда я подхожу к машине, мои ботинки облеплены грязью, ноги отяжелели.

Папа будет сердиться.

* * *

5 мая. Проездом в городе куда ты приехала ко мне пятнадцать лет назад в этот самый день ТЧК С любовью навсегда ТЧК С бесконечной тоской ТЧК Не важно что злоба одолела нашу неповторимую любовь ТЧК Твой муж

Развязки папа объезжает по кругу раз, второй, третий. Потом решается. Доказывает, что нам не надо налево, объясняет, почему направо. Он рассматривает то виды, то лица обгоняющих его «придурков». Пьет. Глоток здесь, глоток там. Не расстается больше с бутылкой, даже когда за рулем. Мы в Калабрии и подъезжаем к Мессинскому проливу. Вот увидишь, дорога на Палермо очень красивая. Она идет вдоль моря. Завтра к обеду мы будем у бабушки. Ты рада?

От виражей на горной дороге меня тошнит. Потом я засыпаю.

Прошло несколько часов, стемнело. Я лежу ничком. Мне холодно, голова тяжелая. Медленно поворачиваюсь на бок. Смутно различаю пучки травы вдоль дороги, а лицом чувствую что-то шершавое и липкое. Небо усыпано звездами. Я пробую встать, не могу, пытаюсь снова. У меня все болит. Сгибаю руку, сильно толкаюсь плечом, и моя верхняя половина наконец отлипает от асфальта. Сдавленный голос откуда-то зовет меня. Я ищу его в потемках, кручу головой. Вижу машину ниже, больше похожую теперь на смятую консервную банку. Она лежит крышей вниз. Ветровое стекло разбито. Папа кричит. Помоги мне, я не могу выбраться. Ноги зажало, и бензин течет, боюсь, машина может взорваться. Быстрее.

Я пытаюсь открыть дверцу, никак. Тяну папу за руку. Он не сдвигается ни на сантиметр. Попробуй еще. Я выбиваюсь из сил, а изнутри меня разрывает все, что я хочу ему сказать, моя злость, мое желание всегда быть с ним, даже в машине, даже взаперти в гостиничном номере, даже с его чертовой бутылкой виски.

* * *

Ты вылетела через ветровое стекло, объясняет мне доктор. Как тебя зовут? А где папа? Твой папа в порядке. С ним сейчас полиция. Не беспокойся, я тобой займусь. Он дезинфицирует ссадины на моей руке, на ноге, на лице. А теперь зашьем тебе ухо. Ты же храбрая девочка, да? Игла в руку, маска на лицо, и он осторожно поворачивает мою голову набок. Я цепляюсь за пальцы медбрата, сжимаю их так крепко, как только могу. Семнадцать, восемнадцать… двадцать. Вот и все. Я закончил. Только лежи смирно.

Просыпаюсь я оттого, что хочется пить. Я в большой комнате. Что со мной? Папа держит меня за руку. Как ты себя чувствуешь, моя принцесса?

Я смотрю на него, и мои веки опускаются. Меня затягивает сон. Я в тепле с мамой. Мы сидим на корточках у рождественской елки и распутываем гирлянды. Я узнаю обстановку нашего дома. Узнаю узор «бута» на ковре, картины на стенах. Потом начинается другой сон: мама удобно сидит в шезлонге, на солнце в саду. Я подхожу, забираюсь к ней на колени и прижимаюсь к ее груди. Меня окутывает ее запах, ее руки, у нее такая мягкая кожа. Мама гладит мои волосы, отводит со лба тяжелую челку. Какие легкие у нее пальцы. Солнце греет нас. Оно нас склеило.

Поезжайте к морю. Вам нужен отдых. Ваша дочь еще не отошла от шока. Когда мы уходили из больницы, доктор дал папе бумажку с адресом маленького пансиона. Это в Шилле. Я звонил туда, вас ждут.

Мы приезжаем под вечер на автобусе, с одним чемоданом. Машина пошла на лом. Я едва успела забрать несколько вещей. И Бирилло. Но его надо помыть, он пахнет бензином. А все наши кассеты расплавились.

Папа злится.

Сколько мы здесь пробудем? Сколько понадобится, чтобы ты поправилась. После аварии папин голос звучит на одной ноте. Каждое утро он промывает мне ссадины, меняет повязки и насильно кормит обедом два раза в день. Мне совсем не хочется есть. Ты должна хорошо питаться, так сказал доктор. Если хочешь набраться сил, ешь.

От аварии у меня в памяти остались размытые картины и вспышки – оранжевые, красные, зеленые. Ощущение опасности не проходит, особенно ночью, в темноте. Я сплю с папой, держу его за руку. Он все разрешает, даже конфеты.

Городок Шилла стоит на вершине отвесной скалы над морем. Каждый день мы ходим на пляж мимо ряда белых лавок, на которых сидят рыбаки с морщинистыми лицами и мутными от катаракты глазами. Buongiorno[33]33
  Добрый день (ит.).


[Закрыть]. Старики кивают. Они, кажется, ничего не видят. Ждут, уставившись на горизонт, совершенно невозмутимые, и не выпускают из рук концы удочек, пристроенных между ног.

* * *

Прошло две недели. Две недели ничего не меняется, рыбаки конопатят лодки и чинят сети, а песок все впитывает и впитывает пену. Из-за повязок я не могу плавать и часами собираю ракушки. Я ношу их в платье, задрав подол до бедер. Когда он наполняется, высыпаю все и начинаю собирать новую коллекцию: отполированные водой деревяшки и кусочки стекла.

Папа смотрит на море. Иногда я сажусь рядом, и мы смотрим вместе. Ветер вздымает клочья пены, гоняет их по воздуху. Папа говорит, что я выросла. Стала голенастой, мои коленки – два шара на полпути между ляжками и икрами. Как у розовых фламинго.

Я теперь так и буду тебя звать. Мой розовый фламинго.

Папа старается быть добрым. Когда он снова начнет сердиться? Веры ему нет. Не сегодня, так завтра сорвется. Я знаю, он не забыл, что было в Риме, мое, как он говорит, предательство. С ним не угадаешь. Одно и то же слово может вызвать у него противоположные реакции. Надо оставаться начеку.

Мне холодно.

Пошли, возвращаемся. Пора идти в «Космо».

В баре мне каждый день разрешается мороженое страччателла, а ему виски. Он любит поболтать с Джио, барменом. Они оба фанаты «Формулы-1». Говорят о моторах, лошадиных силах, сцеплении. Я тем временем читаю газету. Четверг, 28 мая 1981 года. Вследствие покушения на Папу на Пьяцца Сан-Пьетро понтифик на неопределенный срок останется под пристальным наблюдением врачей римской больницы Умберто Первого. В данный момент понтифик чувствует себя лучше, однако у него наблюдаются тревожные признаки переутомления. Следующий бюллетень о состоянии его здоровья ожидается в ближайшее время.

Папа говорит, что мы уедем отсюда через недельку.

* * *

Su di noi, nemmeno una nuvola. Su di noi, l’amore è una favola. Su di noi, se tu vuoi volare[34]34
  Строки из песни Пупо «Su di noi»: «Над нами нет ни облачка. Над нами любовь – это сказка. Над нами, если ты хочешь, лети» (ит.).


[Закрыть]. Ля-ля-ля. Певец прав, на небе ни облачка, но мы не в сказке, а полететь я бы хотела, это да. Жарко, мы застряли в пробке в такси, и ни с места. Мне хочется пить. У других водителей помятые усталые лица. Папа нервничает. Вы не могли бы убавить звук радио? Эта реклама невыносима. Ни слова не говоря, шофер выполняет просьбу. Его рука покрыта черным пушком.

Мы скоро приедем?

Уже почти. Видишь вон там палаццо? В нем живет бабушка, это был твой первый дом. Там ты получила этот шрам на носу.

Я провожу пальцами по белой линии, оставшейся от раны.

* * *

Входная дверь, за ней зеркальные двери, деревянные двери, стеклянные двери.

Прихожая. Папа останавливается, прижимает ухо к еще одной двери, обитой тканью. Улыбается. Она смотрит «Деррика». Это ее любимый сериал. Опустив голову, он смеется в кулак, медлит. Бормочет себе под нос: бабушка будет недовольна. Ну и ладно.

Он глубоко вдыхает, поднимает руку. Тук-тук-тук. Войдите.

Комната большая, просторная.

Мамма!

Фульвио!

Папа бросается к ней. Бабушка лежит на заваленной газетами широкой кровати. Объятия, смех, множество вопросов. Фотографии, растения, одежда вперемешку на кресле, шарфы, разноцветные ожерелья валяются поверх журналов. Беспорядок неописуемый.

Подойди ко мне, Илария! Подойди, дай посмотреть на тебя хорошенько. Я делаю несколько шагов. Бабушка не спеша рассматривает меня с ног до головы и поворачивается к папе. Дочка – твоя копия, Фульвио, точь-в-точь. Глазам не верю.

Папа протягивает мне руку. Иди сюда, Илария, иди обними бабушку.

Огненно-рыжие волосы.

Щелкает вентилятор, клик-клик.

Инспектор Деррик говорит: «Да, это, должно быть, он».

Папа будет спать в бывшем кабинете дедушки, а я в бабушкином. Такой же кавардак в абрикосовых тонах. Кипы бумаг, целые шаткие башни. Карандаши, цветные фломастеры. Два стола, один из них наклонный. Бабушка, оказывается, архитектор. Вот увидишь, тебе здесь будет хорошо… Есть все, что нужно для рисования. Твой отец сказал мне, ты любишь рисовать, да? И вот, смотри. Она открывает большой шкаф, полный коробок. Я освободила тебе место здесь. Я читаю написанные фломастером даты: 1969, 1970, 1971, 1972. Год моего рождения. Вот видишь! А ванная у нас будет общая. Только одна просьба к тебе, не трогай мои бумаги, Илария, mi raccomando.

* * *

Квартира огромная. Коридор туда, коридор сюда, маленькая комната, средняя, большая гостиная для приемов, столовая, кладовая, кухня. На этот раз мы с папой выходим по узенькому коридору в прихожую. Я уже ориентируюсь на ее мраморный пол в черных и белых шестиугольниках.

Видишь, квартира поделена на две части. С одной стороны спальни, а с другой остальные комнаты. Этот коридор парадный, а тот, справа, для прислуги. Завтра Вито войдет вон там, через черный ход.

Кто это – Вито?

Гм, Вито служит бабушке. Он занимается всем. Здесь и у нее на работе. Тот еще персонаж! Вот увидишь; он, конечно, болтун, но у него большое сердце. Он работает здесь уже… сорок лет?

Бабушка – настоящий вихрь, она справляется одновременно с работой, партиями в бридж и уикэндами у моря. Где бы она ни была в доме, я хожу за ней хвостом. Ее каблуки цокают по полу в такт ее словам: сегодня-вечером-у-меня-ужин-потом-встреча… Она такая живая, веселая, красивая и всегда спешит. Говорит очень быстро, раскатывает «р» и перескакивает с пятого на десятое, поправляя прядь волос, когда проходит мимо зеркала. Пальцы у нее такие тонкие, что я удивляюсь, как держится большой перстень из прозрачной красной пластмассы, который она носит на безымянном.

Мама сказала бы, что бабушка – женщина с характером.

Каждый день после обеда она уходит отдыхать в свою спальню, и ее категорически запрещено беспокоить. Потом она отправляется на работу, возвращается вечером, переодевается и опять уходит. Если мы с ней пересекаемся, она быстро чмокает меня в лоб, а потом вытирает его большим пальцем. Губная помада. Она сказала, что отведет меня к парикмахеру и купит одежду, та, которую я ношу, мне уже мала и совсем не идет.

Я перед бабушкой робею.

«Ты где-е-е-е-е-е-е?» – «Я зде-е-е-е-е-есь!» – «Я ухожу!!! Пока-а-а». Да, пока. Хлопает входная дверь, хлопает дверь папиной комнаты. Как будто падают костяшки домино. Воцаряется пустота.

* * *

Больше всего я люблю, когда приходит Вито. Кухня превращается в лабораторию, отовсюду валит пар. У него два часа, чтобы купить продукты, соорудить завтрак, всех накормить и все убрать. Он так суетится, что длинная прядь, прикрывающая лысину, иногда падает. Когда это случилось в первый раз, меня так разобрал смех, просто ужас.

Я помогаю Вито накрыть стол, приготовить тележку с тарелками, хлебом, солью, водой и вином. Он показал мне, как натирать пармезан с помощью электрической машинки. Только осторожно, береги пальцы, mi raccomando. Сам он тем временем занимается овощами, мясом, все режет, крутится волчком. Говорит он много, очень быстро, и у него странная манера вдруг умолкать на полуслове. Как будто что-то увидел.

Ты не робей перед Донной Л., она, конечно, женщина властная, но, знаешь… Он ищет слова. Во всяком случае, одно могу сказать наверняка: Донну Л. не назовешь степенной вдовой…

Вито рассказывает мне, что все изменилось, когда умер дедушка.

Что – всё?

Всё. Образ жизни Донны Л., мое жалованье, часы работы. У него вырывается вздох. Что поделаешь? Это жизнь. Все меняется. Он пожимает плечами.

Твоего дедушку я помню мягким, утонченным. Очень спокойным. Он был uomo preparato, образованный человек.

Снова вздох. Бедный синьор Фульвио. Он так горевал. Бросил учебу. Все бросил, все. И я не уверен, что твоя бабушка справилась бы одна. Вито поднимает глаза к небу, качает головой. Без синьора Фульвио, нет, нет, не уверен. Твой отец был примерным сыном. И твоя бабушка его обожает. Стоит ему отлучиться, как она только о нем и говорит. Ну, они и ссорятся, бывает, еще как. Но такие уж у них отношения. Мать и сын… знаешь ли… Он пожимает плечами. Мы долго молчим.

Вито оборачивается, ловит мой взгляд.

Знаешь, одно меня утешает. Твой дедушка не мучился. Просто тихо умер, с чашкой кофе в руке, после обеда. Вито берет в руки тарелку и показывает. Вот так, прямо здесь, в маленькой гостиной. Донна Л. думала, что он просто задремал, но нет, он умер от сердечного приступа, не сказав ни слова, и чашку кофе так и держал в руке. Брови Вито ползут вверх, он качает головой слева направо. Донна Л. держалась очень мужественно, она справилась с кучей проблем и принялась за работу без единой жалобы. Для женщины ее положения это было все равно что совершить революцию. Ты понимаешь, Илария?

Дедушка был адвокатом?

Да, еще каким. Жаль. Что стоило твоему отцу возглавить его контору? С его-то хорошо подвешенным языком! Это точно! Он был бы лучшим.

Вито достает из выдвижного ящика старую деревянную дощечку и длинный нож.

Что мы будем есть?

Мясо и овощи.

А на десерт?

Фрукты. Донна Л. не любит сладостей. Но я захватил для тебя печенье на полдник. Оно в том шкафчике.

Вито наливает воды в кастрюлю, открывает и закрывает холодильник. Сосредоточившись на салате, он не говорит больше ни слова. Рвет лист за листом. Я смотрю на его ссутуленную спину, на затылок.

Твоя мама – сильная женщина.

Как это?

Вито не отвечает.

Ничего, ничего. Я иногда слишком много говорю, Илария. Это взрослые дела. Передай мне, пожалуйста, салатницу. Вон она, на сушке.

На.

Вито улыбается. Знаешь, Илла, кухня – это настоящая исповедальня. Когда вы жили здесь, готовила донна Антония, и мы с ней много говорили. Она умела делать шоколадное суфле – и-и-и-иск-лю-чи-и-и-ительное. Ты его пробовала?

Бабушка открывает входную дверь. «Кто-о-о-о до-о-о-о-ома?» Вито косится на меня.

Ступай-ка! Донна Л. будет недовольна, что ты здесь.

* * *

Делай так, делай этак. Папа качает головой, морщится, показывает мне на нож с вилкой, округляет глаза. Я незаметно подражаю ему. Вытираю рот большой салфеткой, кладу приборы на стол в пять часов минута в минуту. Мама уже учила меня всему этому, но с тех пор, как мы с папой уехали, я все забыла.

На днях бабушка вышла из-за стола, сказав папе: научи свою дочь есть фрукты ножом и вилкой. Это невыносимо!

Мне было стыдно. Папа позвонил Вито, и тот пришел с корзиной фруктов.

Это просто, смотри, как я делаю. Вот, например, банан: надрезаешь кожуру кончиком ножа по всей длине, аккуратно раздвигаешь края, а потом, не вынимая мякоть из оболочки, режешь ее. А есть надо вилкой. Режь на маленькие кружочки, вот так, видишь? Потом папа берет персик, яблоко, абрикос. Я все делаю, как он, очень стараюсь. Он улыбается мне. Скоро ты сможешь есть за столом у английской королевы.

* * *

Исключительное предложение! Один килограмм стирального порошка за две тысячи лир! Я вскакиваю с кровати, открываю окно. Сегодня вторник, день мыльного продавца. Я узнаю его фургон и электрический голос из мегафона. Прижавшись к балконным перилам, смотрю, как женщины протягивают ему банкноты. Он кладет белые пластиковые мешки на большие весы. Один килограмм для синьоры. Один! Один килограмм стирального порошка за две тысячи лир!

Я отхожу от окна и снова ложусь на матрас. Мне ничего не хочется. Одеться? Зачем? Погулять по дому? Я уже знаю его наизусть, изучила все витрины с сицилийской керамикой, гравюры, коллекцию ложечек. Вчера я открыла все шкафы, выдвинула все ящики, наведалась в чуланы. Я даже поднялась на третий этаж посмотреть, как выглядят маленькие комнатки, где раньше жили слуги. Там оказалось пыльно, все заставлено коробками и старыми кожаными чемоданами. Было очень жарко и пахло нафталином.

Я рассматривала старые фотографии, разбросанные по креслу. Люди позировали с очень серьезным видом. На фоне картонных декораций. Кто они?

* * *

Папа, почему Вито ест один на кухне, а не с нами? Мы не садимся за стол со слугами. У меня, наверное, вытянулось лицо.

Так принято. Это классовый вопрос. Ты потом поймешь.

Я вспоминаю, что говорила бабушка за столом. Девушка должна быть изящной. Держать свое тело в рамках. Двигаться бесшумно. Сидеть на краешке дивана, вытянувшись в струнку, ноги согнуты под прямым углом, колени сжаты. Лицо сообразно обстоятельствам.

Что это значит?

От ее объяснений я растерялась. Так принято, заключила она. Это вопрос воспитания.

Есть вещи, которые «так приняты». Например, когда папа заговаривает о маме, бабушка сразу меняет тему.

Так принято.

И скучать нельзя, так тоже принято.

Я должна занимать себя сама. Папа говорит, что я уже большая, что мне пора обходиться без него: Так принято. Мне девять лет, почти с половиной, и я чувствую себя старой.

* * *

Я прохожу мимо папиной комнаты, его дверь приоткрыта. Я вижу, как он застегивает рубашку, очень медленно, с пустым взглядом. У него всегда опущены шторы. Радость встречи с бабушкой уже в прошлом. Он грустный, вялый. И очень худой в облаке дыма. Кровать, низкий столик, стул, большая лампа и дедушкины книги – больше ничего в этой комнате нет. И все в ней земляного цвета.

На прошлой неделе папа и бабушка долго переговаривались шепотом. Они не хотели, чтобы я их слышала. С тех пор на плечах у папы будто лежит тяжесть. Он все чаще вздыхает. Что-то неладно, я это вижу. Он больше не выходит из дедушкиного кабинета. Если бы не надо было одеваться к обеду, так бы в нем и сидел. Это мама, как пустая комната внутри его тела. На автостраде он говорил, что не умеет жить без нее. Что только ради нее и живет.