Текст книги "Илария"

Автор книги: Габриэлла Залапи

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 5 страниц)

Представь себе, Илария, в одночасье… Когда я вернулся во Флоренцию, квартира была пуста.

Совершенно пуста.

Ни мамы, никого.

Даже никакой записки, ни слова объяснения. Ничего, абсолютно. Она сбежала и забрала вас. Я чуть с ума не сошел, это нормально, а? Моя жизнь кончилась вот так, раз – и нет. По-твоему, это справедливо? А я мысленно вижу, как мама закрывает дверь гостиной и просит папу перестать кричать. Иногда она даже давала нам ракетки для пинг-понга и говорила, чтобы мы пошли прогуляться.

Папа глубоко вдыхает, раз, другой, третий.

Я только хочу, чтобы мы любили друга, как раньше. Раньше мы были счастливы. А теперь что? Я живу один в Турине. В этом ужасном городе. Я пытаюсь понять твою маму, делаю все, что в моих силах, чтобы ее порадовать, но не могу же я взяться за первую попавшуюся работу! Она говорит, что хочет развестись, что больше меня не любит… Все врет. Я ни за что не подпишу бумаги о разводе. Я должен заставить ее передумать.

Папа шумно дышит. Он удерживает слова, которые рвутся у него изо рта. Хочет их прожевать и не может. Надолго умолкает.

Как она смеет говорить, что наша любовь кончилась? Твоя мама всегда была гадкой лгуньей. У твоей мамы нестабильная психика. Что она себе думает? Что я вот так подожму хвост?

Он садится на кровать, сжимает голову руками, скрестив пальцы на затылке, и после долгого молчания поворачивается ко мне.

Ты скучаешь по маме? А по Ане?

Теперь у него ласковый голос. Я пожимаю плечами. Он смотрит на меня удивленно.

А я по маме очень скучаю.

Я не уверена, что мы говорим об одной и той же маме.

* * *

Опираясь на локоть, папа курит сигарету за сигаретой. Жара такая, что вот-вот растрескаются камни. Окна открыты настежь, в машину врывается ветер. Чтобы слышать музыку, я прибавляю громкость. Кассеты крутятся вовсю. Сторона А, сторона В. Слова песен засели у меня в голове. Я знаю наизусть песни Орнеллы Ванони, особенно «Appuntamento»[16]16
  «Встреча» (ит.).


[Закрыть]. Эта песня напоминает мне о маме, как она напевала ее, только вместо слов мычала «м-м-м, м-м-м-м». Но всегда пела припев, его она знала слово в слово. Amore è già tardi e non resisto. Si tu non arrive non esisto. Non esisto, non esisto. Моя любовь, уже поздно, и я не сопротивляюсь. Если ты не придешь, я не существую, я не существую.

Я часто перематываю ее и слушаю подряд, раз за разом.

Папа, я хочу есть.

Издали мост-ресторан «Автогриля» в Кантагалло выглядит легкими-легкими линиями над автострадой. Как будто насекомое, паук в профиль, только на двух ногах. Мы садимся за столик в ресторане на втором этаже. Папа смотрит сквозь стеклянную стену на проезжающие машины. И куда они едут, все эти люди? Можно подумать, что мы на корабле, правда? Ох, какое море бетона… Подумать только, эту станцию обслуживания открыл архиепископ Болоньи! В своей речи он сравнил эту дорогу с той, что соединяет Галилею с Иерусалимом… пф-ф-ф. Сколько же глупостей наслушаешься, уши вянут!

Он ковыряет вилкой остывшую еду, отодвигает тарелку и заказывает виски. На лице у него облегчение. Я что-то ем, а папа оглядывается через плечо, поправляет очки на носу, закуривает сигарету. Мимо идет женщина, папа провожает ее глазами. Подходит официант. Еще виски, еще виски, еще виски.

Где мы будем сегодня ночевать? Через час он скажет, что ему надо вздремнуть, или же пробки, запах свежего асфальта, лопасти экскаватора, ремонтные работы заставят нас свернуть на другое шоссе.

* * *

Папа любит водить машину и иногда длит это удовольствие, сколько может, до поздней ночи. Окутанные тьмой, мы слушаем «Му Funny Valentine». Папа эту песню обожает. Он обожает джаз. Его надо включать ночью, говорит он, так лучше слышны ноты.

Этому человеку, наверное, было очень одиноко, продолжает папа, закуривая сигарету. И грустно. Ты слышишь его одиночество, Илария?

Голос напоминает мне тальк, бархат, и когда я смотрю прямо перед собой, темнота поглощает все, кроме высоченных стволов, чернеющих по обе стороны шоссе. Все тонет в ней, и мои воспоминания тоже.

Чем дальше мы от Женевы, тем больше мне кажется, будто я иду с завязанными глазами по коридору.

В голове крутятся слова, которых я больше не слышу: «Уберись в своей комнате», «Почисти зубы», «Садись за стол, пора обедать». Эти короткие фразы связывают меня с домом, с прежней жизнью. Я пытаюсь представить себе дорогу в школу, мою парту в классе, принюхиваюсь в поисках запаха мыла у нас дома, хочу увидеть, как расставлена мебель в моей спальне, но что-то мне мешает.

Я упираюсь, выдумываю подробности, чтобы побороть одолевающее меня Сомнение: а существует ли Женева?

Здесь мы под защитой от всего, Илария. Правда? А ты любишь темноту?

О чем ты думаешь, Илария?

* * *

Давай же! Вылезай! Иди разомни ноги.

На игровой площадке папа садится на скамейку и поднимает воротник пиджака. Погода переменилась, сегодня с утра прохладно. Качели, турник, потом я подбегаю к нему.

Понюхай! Я подношу руку к его лицу, чтобы он почувствовал запах ржавого железа на моих ладонях. Никогда больше так не делай. Голос у него сердитый. Он лижет мою ладонь.

Я пячусь. Третьего дня он сам тер ладони о стволы: понюхай, пахнет деревом; о булыжники: понюхай, пахнет камнем; о металл: понюхай, пахнет ржавчиной. Нам было очень весело.

Я снова сажусь на качели, спиной к папе. Подходит маленькая девочка. Хочешь поиграть с нами в кошки-мышки? Другие дети поодаль ждут моего ответа. Я медлю, вытираю слезы. Ладно.

Я прыгаю, перелезаю через препятствия и показываю мою фишку: подвешенную свинью. Теперь я уже не боюсь отпустить руки.

Ты живешь во Флоренции?

Нет.

А где?

Все глаза устремлены на меня, и я не знаю, что ответить. Мне хочется показать на машину, но что-то сдерживает.

Я живу в Швейцарии. А вы?

А мы живем в Таранто. В каком ты классе?

Дети, сюда! Мы уезжаем! Родители хотят ехать дальше. Я смотрю им вслед.

А я больше не пойду в школу?

Папа смотрит на кончик сигареты, глубоко затягивается и долго не выдыхает дым.

Знаешь, Илария, сейчас есть более важные вещи. Мы с мамой решили, что ты еще немного побудешь со мной. Дым вырывается у него изо рта маленькими облачками. Ты понимаешь?

Я не смею сказать «нет», не смею сказать, что не понимаю, что мне до лампочки важные вещи. Я хочу в школу, хочу играть с подружками, ходить на дни рождения, на гимнастику. Хочу прыгать и кувыркаться, упражняться на бревне и быть как Надя Команечи. Я хочу домой. Но при мысли, что я расстанусь с папой, все внутри холодеет. Не могу же я оставить его одного. Я смотрю ему в лицо, сажусь рядом, кладу голову ему на плечо и просовываю руку под локоть. Папа гладит меня по щеке и щиплет ее. Что с тобой, моя маленькая принцесса?

Что такое КР? Кремона. А ФР? Фрозиноне. Номера машин у нас вместо загадок. Потом мы играем в игру, кто насчитает больше желтых автомобилей, красных грузовиков.

Вдали поросшие лесом холмы, луга и заброшенные ангары. Электрические провода на железных столбах напоминают мне, как я рисовала, когда была маленькой: горизонтальная линия – руки, вертикальная линия – туловище, кружок – голова. Мои глаза скользят, не зная, за что зацепиться, и останавливаются на отражении в зеркальце заднего вида. Я ищу мертвые углы, о которых говорил папа. У нас они тоже есть.

Мертвые углы?

Да, такие воронки, которые все поглощают, они засасывают и нас.

* * *

Как ты думаешь, кто-нибудь живет вон на той ферме? Где?

Я показываю пальцем на полуразрушенную ферму. Нет.

Как грустно. Вот если бы там были Ана и мама… Конечно, они там. Мама на кухне, скоро обед. Как она готовит свои эскалопы с марсалой, знаешь ведь? Да, она слушает радио у плиты и вся растрепана.

В переднике.

Слышишь, мама зовет нас. Гото-о-о-ово! К сто-лу-у-у-у!

Мы с папой играем: придумываем наш дом и обставляем его. Во-первых, он будет большой. И чтобы было много окон. И огромный сад, а в нем пруд с рыбками. У нас с Аной по комнате. Моя – зеленая, и я смогу разместить в ней коллекцию минералов. Папа обещает сделать мне красивую этажерку. И я повешу большой постер Нади Команечи, хорошо? Хорошо. В кухне будет много шкафчиков, чтобы мама держала в них все бытовые электроприборы. Для нее папа тоже сделает этажерку. А то ей вечно некуда ставить кулинарные книги. Мы купим хорошую газовую плиту. И еще у нас будет чердак. Да. Снесем туда всю старую мебель. Она занимает слишком много места, согласна?

Точно. А в гостиной будут знаешь какие большие стены. Мама сможет повесить все свои картины. Я сделаю дырки дрелью, обещаю.

А Ана получит наконец черепаху, она давно о ней мечтает.

Какое у мамы любимое платье? Какая у Аны любимая игра?

Папа ничего не отвечает.

Да зеленое же! А Ана обожает играть в учительницу.

Папа смеется, ему весело. Под хорошее настроение можно спросить, почему мама не хочет со мной разговаривать. Он говорит, что звонит ей, когда она на работе, очень занята, и надо поговорить по-быстрому, а то еще, чего доброго, кто-нибудь зайдет в ее кабинет.

Но если ты будешь говорить не так долго, я тоже успею сказать ей пару слов.

В следующий раз, обещаю.

* * *

С деревьев по краям шоссе облетают листья. Даже свет стал холодным уже несколько дней как. Мы остановились в Триесте. Папа устал. Он говорит, что ему нужно передохнуть, подумать.

Поплутав немного, мы подходим к «Да Джованна», это пансион у моря. У стойки администратора папа теряет терпение.

Номер с двумя кроватями будет готов не раньше двух часов, сказала хозяйка.

Два часа? Нет, это слишком долго. Мы ехали всю ночь… Женщина пожимает плечами. Да пошли вы все, папа наклоняется, чтобы взять свой чемодан, но Джованна вздыхает и цедит сквозь зубы: ладно уж.

Комната большая, потолок высоченный, стены оклеены обоями бледно-розового цвета. Не сравнить с клоповниками над барами. Есть даже маленькое кресло, и окно выходит на улицу. Прямо на палаццо из белого и серого камня. Впервые за долгое время мы едим горячее два раза в день, сидя за настоящим столом в столовой. В комнате много книг, на стенах картины – корабли, бурное море. Мы единственные постояльцы и переговариваемся тихо-тихо.

Не сезон, шепчет папа.

Джованна не знает, как нам угодить. Она приносит дымящиеся тарелки, от одних запахов у меня разыгрывается аппетит. Allora, le mie fettuccine? Come sono? La piccola ha bisogno di mangiare! È troppo magra[17]17
  Ну как мои феттучини? Как они? Малышке нужно поесть. Она слишком худенькая (ит.).


[Закрыть]. Она говорит, что я слишком худая, и папа хмурится. Я уплетаю за обе щеки. Понравилось тебе, а? Джованна косится на него с вызовом.

Эта женщина – чума. Если она станет задавать тебе вопросы, скажи, что мы едем в Лечче к твоей больной бабушке. Ни в коем случае не говори ей про Женеву, поняла?

* * *

Папа подолгу спит. Я рисую, а когда надоедает, бужу его.

День за днем – номер, столовая и прогулки по берегу моря. Море меня успокаивает, помогает думать. А тебя нет? Мне скучно. Идем! Купим тебе красивый пенал и лучший альбом для рисования. В магазине я выбираю еще и ранец, кладу в него альбом и пенал – двойной, с резинками, крепко удерживающими цветные карандаши на своих местах. Вот так, с одного взгляда определишь, если какого-то не хватает. Это говорит мне продавец, пожилой дядя, весь в светло-сером. От него хорошо пахнет.

Мой рисунок: дирижер и его музыканты. Рука выводит выражения их лиц, придает форму инструментам. Медлит. Я рисую, стираю. Снова рисую. Рука ищет.

* * *

Папа стоит в изножье моей кровати и будит меня, хлопая в ладоши. Подъем! Подъем! Встаем, убираем постель, умываемся, одеваемся. Быстро, мы уезжаем через полчаса. Гр-р-р-р! Так, говорит он, его с товарищами будили в армии.

Что случилось?

Быстрее, мы едем на вокзал. Ты слышала, что сказал лысый дядя вчера вечером? Он подал мне одну идею.

Лысый дядя вчера вечером?

Я стояла у большого окна и смотрела, как машины тормозят на светофоре. Они были все мокрые из-за ливня, налетевшего откуда ни возьмись. Все едва маячило за ветровыми стеклами – цвета, лица. Никого не разглядишь, разве что между движениями дворников, если успеть. Люди шли по тротуару быстро, ссутулившись, опустив головы. У тех, кто был без зонта, капли стекали по шее на спину. Они поднимали воротники, перепрыгивали через большие лужи.

Папа у стойки уткнулся в газету «Унита». «После победы Рейгана на выборах мир в тревоге». В баре было пусто, только одна парочка сидела за столиком в углу. Прическа женщины напомнила мне мамину. Мы с Аной называли ее «шиньон-бриошь». Все пышно и мягко. Женщина держала мужчину за руку, а он смотрел на нее ласково.

А потом вошел, громко хлопнув дверью, низенький дядя. Он взобрался на табурет у стойки. Вытер лысину и затылок носовым платком. Голос у него был зычный. Un caffè. Должно быть, завсегдатай. Он спросил бармена: помнишь, я рассказывал тебе вчера вечером? Как потерял часы… Ну вот, они нашлись. Я вспомнил, что снимал их в поезде. И на всякий случай сходил в бюро находок на вокзале. Там старичок поставил передо мной целую коробку с разными часами. Figurati[18]18
  Здесь: представь себе (ит.).


[Закрыть], среди них были мои! Он вытянул руку над стойкой. Видишь? Бармен подошел ближе. Это были часы моего отца. Они старые, но я не могу с ними расстаться. Он улыбнулся и продолжал. Больше всего меня удивило, сколько часов в той коробке. Видел бы ты их. Там были и очень дорогие! Ба, что ни говори, есть еще честные люди в этой стране!

Запиши кофе на мой счет.

И дядя ушел, как пришел, ступая по своим мокрым следам.

Папа ходит из угла в угол и говорит: когда мы подойдем к окошку бюро находок, смотри хорошенько на чемоданы, поняла? Выбери самый лучший… Красивый, кожаный и, главное, большой. Обязательно дай понять, как ты рада, что его видишь. Улыбайся вовсю. Служащий спросит мое имя… я назову… Франческо Муравия, ладно? Ну да, совру немножко, ничего страшного. Тебе все ясно?.. Если он спросит меня, как это вышло, что я забыл чемодан, я скажу… скажу, что уснул в поезде, а проснулся, только когда объявили отправление, мы выскочили из вагона, и… Ну вот, а чемодан я забыл. Понятно? Можно сказать, что это ты меня разбудила и в спешке мы забыли чемодан. Ты все поняла?

* * *

Мы возвращаемся с вокзала, и у папы вытягивается лицо, когда он открывает чемодан. Найдя спрятанные за подкладкой украшения, он грустно улыбается и ссыпает их в ладонь: два браслета, нитка жемчуга и сережки.

Я смотрю, как он роется в вещах.

Это женский чемодан. Чувствуешь, как пахнет духами? Может быть, этот свитер тебе подойдет, а? Папа протягивает мне что-то вязаное, невесомое, розовое.

Ане бы наверняка понравилось. А я терпеть не могу розовые вещи.

Папа отвлекается, оборачивается, сгибает колени, чтобы быть вровень со мной, и берет меня за плечи. Я чувствую каждый его палец на своих лопатках, он сжимает их крепко.

Моя принцесса, ты должна пообещать мне, что никогда не скажешь маме и никому не скажешь, что мы с тобой делаем. Ничего страшного нет… Мы просто берем забытые вещи, только и всего. Это наш с тобой секрет. Обещаешь?

Я терпеть не могу, когда папа мне врет. Чтобы он замолчал, достаю со дна чемодана плоский сверток, разрываю бумагу. «В тумане Милана», книга Бруно Мунари. Я открываю ее. Страницы покрыты калькой, их не разлепить. Все серое – и вдруг начинается цирк. Каждая страница цветная и в дырах. Я сажусь в кресло, хочу почитать.

Илария очень расстроена что не смогла с тобой поговорить ТЧК Перезвоню завтра ТЧК В обед ТЧК Твой муж

* * *

Посещения вокзалов стали частью нашей жизни, в ней появился смысл. Схема, которую преподнес нам на серебряном блюдечке незнакомец из Триеста, всегда работает. Папа азартный игрок. У окошка бюро находок он, каждый раз поражая меня своей непринужденностью, спрашивает часы, браслеты, ожерелья. Служащие, захлебываясь в потоке его слов, протягивают коробки. Папа выбирает, что он «потерял». Grazie mille[19]19
  Большое спасибо (ит.).


[Закрыть].

В машине он удовлетворенно насвистывает и щиплет меня за щеку.

У тебя болезнь такая – гоняться за потерянными вещами?

Нам нужны деньги, это главное, моя принцесса.

Он говорит, что благодаря моему ангельскому личику все идет как по маслу. А я рада доставить ему удовольствие. Все лучше, чем разъезжать наобум из города в город. Теперь куда интереснее, у нас есть дело.

Милан, центральный вокзал, Бергамо. А Ливорно? А Сиена?

Мы там уже были?

Я веду список вокзалов и еще один список – выдуманных имен, которые папа вписывает в бланки в окошке. Карло Мичилли. Джулио Гроцци. Марко Бевилакка. Каждый день за завтраком мы читаем газету. Я беру настоящие имена и переставляю буквы, чтобы получились новые, а папа одобряет их или поправляет. Когда мы приходим к согласию, я заношу их в тетрадь, стараясь писать без орфографических ошибок. Он этого терпеть не может. В прошлый раз накричал на меня из-за удвоенной «п». Мне было стыдно.

С тех пор как мы ночуем в трехзвездочных отелях, я начала коллекционировать фирменные мыльца.

* * *

Ей некогда разговаривать, она повесила трубку.

Но я же махала тебе рукой, чтобы ты дал ее мне, так нечестно.

Если бы ты не говорил так долго, ей хватило бы времени для меня.

В следующий раз, обещаю.

* * *

Он нервничает.

Он сердится.

Он становится злым.

Вот уже несколько недель папа выходит из себя по пустякам. Он говорит, что не выносит зиму, что ему не хватает света. Бывает, до того разбушуется, что я вижу, как шары для петанка летают над моей головой. Я дрожу, затыкаю уши.

На днях он назвал меня именем мамы, Антонией.

Теперь я долго думаю, прежде чем открыть рот. Начиная фразу, внимательно смотрю на него и, если вижу хоть малейший признак раздражения, умолкаю.

Отвечай, когда я с тобой разговариваю.

Я кусаю губы.

Я говорю папе, что хочу остаться здесь. Ладно, но ни шагу отсюда. Я приду за тобой, как только сделаю дело. В главном зале вокзала Пизы люди толпятся под табло с расписанием. Что? Что там написано? Откуда отправляется поезд на Милан? Мой поезд опаздывает? Все кутаются в пальто и шарфы, толпа нервно колышется. Я протискиваюсь в этой сутолоке, задираю голову и жду появления белых букв. Клак, клак, они падают, вращаются, на миг замирают, сложившись в непонятные слова, и снова крутятся с треском. Да что такое? Ничего не понимаю.

Scusa![20]20
  Извините! (ит.)


[Закрыть] Какой-то мужчина толкает меня. Я оборачиваюсь. Какая-то женщина кричит: быстрее! Она тащит за руку маленького мальчика, тот хнычет. Я улыбаюсь ему, а он показывает мне язык. Я прыскаю со смеху.

В воздухе стоит запах металла.

Il treno proveniente da Firenze Santa Maria Novella e diretto a Livorno Centrale, delle ore 12:45, è in arrive al binario 9. Attenzione treno in transito al binario 4[21]21
  Прямой поезд из Флоренции, Санта-Мария Новелла, до Ливорно, Центральный, прибывает в 12:45 на платформу 9. Внимание, проходящий поезд на платформе 4 (ит.).


[Закрыть].

Я смотрю на черные дыры на табло и вспоминаю Мауро.

Мауро и его рот, полный черных дыр.

Мы играли в шашки в битком набитом бистро. Это был порт Ливорно. Я помню витающий в воздухе приятный запах выпечки, сырость, официантку в повязанном на бедрах фартуке, с дымящимися подносами. Она выгибалась, лавируя между стульями, с которых свисали толстые куртки. Горячо, горячо! А потом кто-то крикнул: пора! Все рабочие вскочили, кроме Мауро. Он остался сидеть. Сварщик-трубопроводчик на пенсии, сказал он, протянув мне свою большую руку, и мы начали партию.

У Мауро зияла во рту большая черная дыра. Не хватало передних зубов. Я их потерял из-за асбеста. И если хочешь, чтобы я тебя слышал, говори погромче. Оглох я на заводе, на оба уха. Я наклонилась через стол и спросила, почему он не пойдет к дантисту. Мама всегда говорит, что зубы – это очень важно, их надо беречь. У меня нет денег. Он усмехнулся и добавил даже с гордостью: ай, но, знаешь… Я ведь не жертва! Я такая заноза! Та еще заноза в заднице! Он показал на стену, на красные плакаты с большими белыми буквами. Рабочее движение. Классовая борьба.

Вставал Мауро осторожно, кряхтя. Я насквозь проржавел.

Он был высокий, его кожаная куртка вся потертая, руки в пятнышках. Но больше всего мне запомнился взгляд его лукавых глаз. Они были черные, под густыми бровями, низкими, до самых уголков.

Я та еще заноза в заднице!

Мауро. Я до сих пор слышу его заливистый смех.

Глядя на табло с расписанием, я невольно думаю, что оно тоже бунтует, не хочет слушаться. «Непослушание». Это слово падает в меня камнем. Пробивает до основания. Что-то рушится, что-то бродит во мне. Я тоже, если захочу, могу придумывать слова, как это табло.

* * *

Папина непринужденность производит обратный эффект в скупках золота и ломбардах. Не знаю почему, но с этими людьми он разговаривать совсем не умеет. Даже голос звучит фальшиво. Надо сказать, они подозрительны, выглядят так же мрачно, как и выставленные в их витринах вещи. Гм, гм. Дайте-ка глянуть. Их резкие жесты, когда они берут в руки украшения, пресекают на корню папино красноречие. Вставляется в глаз лупа, еще минута – и цена брошена на прилавок, совсем не та, что ожидалась. Не хотите, как хотите. Папа колеблется, вяло протестует. Ладно, так и быть. И тут наступает момент главной лжи. Он должен сказать, что забыл дома удостоверение личности. Вы можете поверить мне на слово, или я принесу его завтра… Иногда это срабатывает. С усталым видом скупщики золота отсчитывают одну за другой банкноты из пачки, улыбаясь уголком рта. Папа кладет деньги в карман и холодно прощается.

Почему эти людишки так на меня смотрят, кем они себя возомнили? Может, думают, что я вор? Или дурак?

Когда мы уезжаем, папа в скверном настроении. Он всегда берет меня с собой, но мне тоже не нравится, как эти люди на нас смотрят.

Мы уже не едем в Рим?

Нет.

А куда же?

К одному другу, Джузеппе. Это недалеко от Рима, в Тоскане. Вот увидишь, он и его жена Лоредана очень славные, и у них две дочки, твои ровесницы. Но ты обещал сводить меня в Колизей.

В другой раз.

Ты обещал показать мне «Уста истины».

Ты обещал угостить меня гранитой на берегу Тибра.

В другой раз, в другой раз, в другой раз.

* * *

Выпуск новостей от 19 декабря 1980-го. Диктор торжественным тоном:

«Красные бригады вечером восемнадцатого декабря распространили в Риме третье коммюнике после похищения судьи Джованни д’Урсо двенадцатого декабря. В этом тексте, как и в двух предшествующих, террористическая группировка изобличает систему особых тюрем, и в частности „Азинара“, но еще не выдвигает определенных условий освобождения чиновника».

Что такое «Азинара»? Тюрьма на Сардинии. «Бог создал ад и, оставшись недоволен собой, создал „Азинару“» – так о ней говорят. Туда сажают террористов и мафиози. Эти люди живут в крошечных камерах, где есть только привинченная к полу кровать, ни окон, ни стола, ничего. Но они такие ловкачи, знаешь, всегда найдут способ поговорить друг с другом. Папа смеется, и я вздрагиваю. Тебе холодно? Включить отопление?

Я вспоминаю последнее Рождество, которое мы провели все вместе.

Папа с мамой весь вечер ссорились, и мама решила, что нам надо проветриться. Мы вышли на улицу в полной темноте. А когда вернулись, папа запер дверь изнутри на задвижку и не хотел нам открывать.

Он кричал. Мы с мамой долго шли и никак не могли найти телефонную кабину. Надо было позвонить в полицию. Мама все повторяла: зачем, ну зачем он меня к этому вынуждает?

Потом пришли двое высоких мужчин в темно-синей форме. Они выломали дверь и взяли папу с двух сторон под руки.

Он вырывался. И тогда полицейские пустили в ход дубинки.

Как же они его били!

Я стояла за дверью и не могла шевельнуться. Папа умолял меня: скажи им, скажи, что я вас не обижал. Скажи им, что я твой папа!

А потом двери лифта закрылись.

* * *

Дорога извилистая, и под колесами много камней. Фары мечутся в разные стороны, взлетает пыль. Папа глушит мотор перед длинным низким домом, похожим на большой корабль. На диво теплый вечер для двадцать второго декабря, говорит папа.

Пахнет землей, камнем, темнотой. Мне тревожно. Все будет хорошо, вот увидишь… У них чудесные девочки. Дверь открывается, на пороге стоит женщина с длинными волосами, она обращается к нам. Вот и вы, наконец-то! Входите, входите. Джузеп-п-п-п-пе, ты идешь? Подталкивая рукой в спину, Лоредана ведет меня на кухню.

Что вы будете пить? Лючия!!! Мария!!! Илария приехала!

Давай, давай, поднимайся! Они тебя ждут.

В дверях спальни я вижу Лючию и Марию. Их лица размалеваны, как у клоунов, глаза блестят от возбуждения. Заходи! Заходи! Мы приготовили представление для тебя. Они скрываются за круглым окошком, а я тем временем осматриваюсь. В комнате ужасный беспорядок: разбросанные игрушки, куклы, одежда, носки, цветные карандаши, детали пазла.

Марию и Лючию так разбирает смех, что им три раза приходится начинать свой номер заново. Я аплодирую. Мы опять смеемся, потом они делают мне макияж, прическу, и вот уже я одета в разноцветный костюм. Ты будешь… маркизой!

В гостях у Руссио мы совсем далеко от серости автострады. Дом окружен деревьями, высокие сосны защищают его со всех сторон. Всюду стекло, мы живем в прозрачном пузыре, легком, цветном.

Лоредана и Джузеппе все время говорят друг другу amore[22]22
  Любимый (ит.).


[Закрыть]. Amore то, amore сё.

Утром нам разрешают долго спать и делать что хочется. Мы наедаемся до отвала за завтраком, а потом все рассаживаемся на диванах в гостиной и обсуждаем планы на день. Папа крепко прижимает меня к себе. Он выглядит счастливым, полным энергии. Они с Джузеппе подолгу разговаривают в его кабинете. Но еще папа успевает водить нас на прогулки, кататься с нами на велосипеде. Это он придумал построить домик на дереве. Папа выпиливает, приколачивает, вешает занавески. Я горжусь им.

* * *

Последние солнечные лучи высвечивают очертания деревьев в саду. Тени удлиняются, и это лучшее время для игры в прятки. Упираясь локтем в дерево, Лючия считает, а Мария бежит и прячется за толстым стволом. Я сижу на корточках за изгородью, низко опустив голову, уткнувшись носом в колени. Мне не хочется бегать, я играю с веточкой. Что делают сегодня вечером Ана и мама? Купила ли мама большую елку? Закрылась ли надолго в кухне, чтобы приготовить на десерт Монблан? Я сжимаю кулаки, только не плакать, только не плакать. Я повторяю себе это тысячу раз и вспоминаю сегодняшнее утро. Мы шли на пляж, и Мария объясняла мне, что Джузеппе придумал ритуал на двадцать четвертое декабря. Надо встать лицом к морю, взяться за руки и загадать желание. Молча, это очень важно. Папа говорит, что тогда наступающий год будет лучше… Вот увидишь, папа никогда не обманывает.

* * *

Пришла Лоредана, она обещала сделать нам прически перед ужином. У обеих сестер длинные белокурые волосы, они вьются и как будто светятся. Я сижу на полу с книгой и не могу отвести глаз от рук Лореданы. Она осторожно расчесывает волосы дочерей жесткой щеткой, крепко зажимает пальцами пряди, распутывая колтуны на кончиках, а потом размашисто водит щеткой по всей длине. Как будто ласкает.

Заплести тебе, как всегда, две косы и уложить их короной? Лючия кивает.

У Лореданы ловкие пальцы. Всего за несколько минут она заплела две идеальные косы от висков, скрестила их на затылке и соединила надо лбом. Очень красиво.

* * *

Nessun dorma! Nessun dorma! Tu pure, oh Principessa. Nella tua fredda stanza. Guardi le stelle che tremano d’amore. E di speranza[23]23
  Строчки из арии принца Калафа из оперы Пуччини «Турандот»: «Никто не спит! Никто не спит! И ты тоже, о принцесса. В своей холодной комнате. Ты смотришь на звезды, дрожащие от любви. И от надежды» (ит.).


[Закрыть].

Папа крутит руль и поет нарочно низким тембром. Еще и жестикулирует театрально. С тех пор как мы уехали от Руссио, он в превосходном настроении.

Остановимся. У нас бензин на нуле. Заодно позвоню маме. Ты подождешь меня в баре?

Ладно.

Сидя на высоком табурете, я думаю про вчерашний ужин и красивый альбом для рисования, который подарил мне Джузеппе. На первой странице он написал: «Самой хорошей девочке в мире», а внизу свой номер телефона и нарисовал под ним сердечко. За ужином было весело, хоть у меня и щипало в горле, особенно когда папа посмотрел на меня грустными глазами и ущипнул за щеку. Он ничего не сказал, но мы подумали об одном и том же, я точно знаю.

Папа возвращается. Мама сказала, что не будет больше со мной говорить. И что, если я хочу ей что-то сказать, мне надо связаться с ее адвокатом. Она говорила как автомат, как пишущая машинка. Будто я ей чужой.

Его рука вся во вздутых венах.

* * *

Илария хотела пожелать вам счастливого Рождества ТЧК

* * *

В Риме мы живем в красивом отеле с увитым плющом фасадом, в двух шагах от Пьяцца Навона. Не сравнить с гостиницами в маленьких городках. И здесь даже есть прислуга. Когда мы приехали, один мальчик в форме припарковал нашу машину, а другой занес чемоданы. Наш номер двадцать четыре, на третьем этаже. Я кручусь между кроватями, зарываюсь пальцами ног в толстый ковер, заглядываю в ванную, нюхаю мыльце, смотрюсь в зеркало, подхожу ближе. У меня другое лицо. Что изменилось?

И тут к горлу подступают рыдания. Тяжесть наваливается на грудь. Andiamo a fare un giro[24]24
  Пойдем прогуляемся (ит.).


[Закрыть].

Из города где мы зачали нашу дочь ТЧК Ту которую ты потеряла в обмен на свою свободу ТЧК И никакой другой настоящей любви ТЧК Что я чувствую ты знаешь ТЧК До скорого ТЧК Твой муж

* * *

Он сказал, что осматривать Рим лучше всего на «Веспе». Я вижу, как он изо всех сил старается выглядеть довольным, оживленно тараторит всякий раз, когда мы проезжаем мимо какого-нибудь памятника. Вот «Пишущая машинка»[25]25
  «Пишущая машинка» – одно из насмешливых прозвищ монумента, возведенного в честь короля Виктора Эмануила II в Риме, на Пьяцца Венеция, данное ему из-за его массивной белой конструкции, напоминающей огромную пишущую машинку, свадебный торт или открытый рояль.


[Закрыть]. А это замок Сант-Анджело. Не забыть бы еще… Так-так-так, Ватикан. Мы три или даже четыре раза объехали на полной скорости Колизей и мчимся на Пьяцца-дель-Парадизо поесть мороженого. Когда мы сдаем прокатную «Веспу», папа выглядит усталым.

На! Он протягивает мне деньги. Иди купи газету. Когда я возвращаюсь, он лежит в темноте.

Что сегодня по телевизору? Я разворачиваю газету, ищу что-нибудь, что могло бы его заинтересовать. C’ero una volta Hollywood[26]26
  «Однажды в Голливуде» (ит.).


[Закрыть], по Первому каналу. Тут написано, что это нарезка лучших отрывков из мюзиклов. Будут Фред Астер, Лайза Минелли, Фрэнк Синатра, Джин Келли… и еще куча имен. Тебе нравится? Да. Да. Это может быть неплохо.

Через два дня Новый год.

Папа поворачивается на бок и не говорит больше ни слова.

* * *

B Tre Scalini[27]27
  «Три ступеньки» (ит.).


[Закрыть] мы теперь едим. Когда подвозят тележку с десертами, я выбираю, что хочу, папа разрешает. Шоколадный мусс, тарталетки с лесными ягодами, crostata di mele[28]28
  Яблочный пирог (ит.).


[Закрыть]. Потом мы идем пешком до виллы Боргезе. Папа каждый раз хочет увидеть скульптуру Бернини «Аполлон и Дафна». Насмотреться на нее не может. Только мастеру под силу, говорит он, высечь из мрамора листья, чтобы они были такими живыми, такими нежными. Он подходит ближе, пятится. Видишь, Дафна превращается в дерево. Если бы она не пыталась убежать от Аполлона, этого не случилось бы.

Папа отпускает меня гулять одну. На час, не больше. Я всегда хожу на Виа-деи-Коронари. Здесь мало машин, можно идти посреди улицы и постоять у магазина, где продают моющие средства. Там пахнет домом.

* * *

На, держи. Папа пришел с ресепшена. Держи. Это мама тебе прислала. Я всматриваюсь в почерк на упаковке и не узнаю его. Она отправила это бабушке, а та переслала сюда. Я нетерпеливо рву картон. На пол падают шоколадные яйца. Внизу белая коробка с тюбиками краски, кисточка и блок бумаги для рисования. Я узнаю красный логотип магазина «Каран д’Аш».