Текст книги "Ночные волки"

Автор книги: Фридрих Незнанский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– Здравствуйте, – повторил он. – Меня зовут Стас, Аленичев моя фамилия. Я – сосед вашего отца. Вы же дочь Макова, да?

Женщина кивнула.

– Да. – Голос ее оказался чистым и глубоким. – Меня зовут Люба. Я уже все знаю. Мне рассказали... в милиции. Только...

– Что?

Она молчала, уставившись в пол. Потом, судорожно вздохнула, подняла голову и как-то безлико заговорила:

– В комнату не могу войти. Только войду – и выталкивает будто что-то. Так весь день и сижу здесь. На кухне. А он... – она головой показала в сторону комнаты Ахмета, – он все время там. Я боюсь его. Он все время сидит там и не выходит. Он там, а я здесь. И мне страшно, товарищ Аленичев. Очень.

– Называйте меня Стасом, – попросил он. – И не бойтесь его. Он сейчас сам всего боится.

Вздохнув, она спросила:

– Скажите мне, ради Бога: неужели папа действительно стрелял в него? Он что – пил?

– Кто вам сказал? – удивился Стас. – Нет, разумеется. Просто... он сильно понервничал. Это был несчастный случай. Понимаете, Любовь Григорьевна?

– Нет, Стас, – покачала она головой. – Расскажите обо всем подробно.

Стас замялся, не зная, с чего начать. Люба сказала:

– Понимаете, там, в милиции, со мной разговаривали так, словно не его убили, а он кого-то. Я понимаю, что если бы это был не мой отец, то, может быть, я ничего не имела бы против этого... соседа, который... из-за которого... Ну, в общем, может быть, я даже и поняла бы его. Но я не могу...

– Я понимаю, – сказал Стас.

– Знаете, он лежит в морге. Я видела. Боже, как он постарел...

У Стаса перехватило дыхание. «Как он постарел», – сказала она. Как о живом.

– Вы поможете мне? – спросила она. – Я никого здесь не знаю. Нужно похоронить его.

– Конечно, конечно, – с готовностью заверил ее Стас. – Конечно, помогу.

– Спасибо.

Они помолчали, потом она попросила:

– Расскажите мне, как все это случилось.

Стас некоторое время собирался с мыслями, а потом, решившись, рассказал все как было, опустив только оскорбления, которыми сыпал Ахмет.

Она слушала внимательно, не сводя с него глаз. К концу своего рассказа Стас вдруг понял, что тоже смотрит ей прямо в глаза. И когда он это понял, то вдруг смутился, покраснел, резко поднялся и, уже не глядя на нее, стал прощаться.

– Вы устали, Любовь Григорьевна. Отдохните, впереди у вас еще много трудностей. Спокойной ночи.

Он собрался выйти, но Люба остановила его:

– Подождите. Я просто... – Она запнулась. – Я уже говорила... Не могу войти в ту комнату. В комнату папы. Может, вы там посидите со мной, пока я освоюсь?

– Вообще-то я должен уйти. Я ведь работаю в милиции, в МУРе.

– Да, мне сказали.

– Ну вот. Сейчас я вернулся за кое-какими документами и должен уходить. А вы можете устроиться в моей комнате, если не возражаете.

– Как это? У вас?

– Ну да.

– А это удобно?

– Разумеется, вполне удобно. Не будете же вы всю ночь сидеть на кухне.

– Но...

– Не спорьте со мной, Любовь Григорьевна. У меня даже есть чистое постельное белье.

– Знаете, – сказала она, словно не понимала, что он действительно спешит. – Меня одно мучает: почему он никогда не говорил мне, что нуждается в деньгах? Он даже присылал мне половину своей пенсии.

– Он присылал вам деньги? – удивился Стас.

– Да, – ответила Люба. – Каждый месяц.

Потрясенный, Стас не знал, что и сказать.

– Знаете, Любовь Григорьевна, – сказал Стас. – Ваш отец был очень хорошим человеком. Я даже немного вам завидую.

– Он умер, – напомнила она ему.

– Да, – сказал он. – Он умер. Он умер, между прочим, защищая честь своей семьи. Вашу и свою. Это не была смерть в драке. Он погиб, если хотите, в бою.

Куда тебя несет, думал он, остановись. И тут же возразил себе: Маков достоин того, чтобы дочь гордилась им.

– Спасибо вам, Стас, – сказала Люба.

– Не за что. Пойдемте, я покажу, где вы будете спать. Поскольку я ухожу, можете спать на моей кровати. Или на диване.

– Лучше на диване, – сказала она.

4

Покинув Любу, Стас постучался к Ахмету. Сказав ему, что уходит, он попросил его не беспокоить дочь Макова.

– Какой – беспокоить? – разволновался Ахмет, тараща глаза. – Ты что – беспокоить! Зачем мне ее беспокоить? А?

– У меня вопрос к тебе, – понизив голос, сказал Стас. – У тебя знакомые есть в ритуальных конторах?

– Конечно! – тут же горячо ответил Ахмет. – А что это такое – ритуальные конторы?

Стас улыбнулся: ох уж этот Ахмет.

– Ты чего? – спросил Ахмет. – Чего тебе весело?

– Мне не весело, – сказал ему Стас. – Наоборот, я о печальном думаю. О похоронах Макова.

– Так я договорился уже! – вскинулся Ахмет. – Еще днем договорился!

– С кем? – не понял Стас.

– Как это – с кем? С похоронщиками! Деньги дал.

– Ты?

– Конечно. А кто же? Чтобы эта женщина деньги тратила?

– Мне надо было сказать, – упрекнул его Стас. – Хотя чего уж теперь...

– Там уже все готово, – сказал Ахмет. – Осталось только Макова привезти. Когда она скажет, сразу все сделаю.

Стасу пришлось остудить пыл соседа.

– Странный ты, Ахмет, – сказал он. – Не примет она от тебя помощи. Не сможет. Даже если поверит, что ты – от чистого сердца.

– Да? – расстроился Ахмет. – Точно, не возьмет она у меня деньги. – И вдруг радостно хлопнул себя по лбу: – Так у тебя возьмет!

Стас подумал, что ослышался. Хотя ничего уж такого в словах Ахмета не было. Денег у Любы наверняка в обрез, и у него, Стаса, тоже не то чтобы густо. А похоронить – это немалые расходы.

Но взять деньги у Ахмета и выдать их за свои он не мог.

Она все равно будет деньги предлагать, подумал он. Наверное, назанимала у всех, кто мог дать, на билет и похороны и целый год потом расплачиваться будет. Нет, нельзя ее вводить в такие расходы. Почему, в конце концов, Ахмету в этом не поучаствовать? Мало ли что несчастный случай. Раскаялся, переживаешь – это одно, но и помочь материально – нелишне.

Стас принял решение.

– Хорошо, Ахмет, – сказал он. – Давай сюда квитанции. Скажу ей, что я заплатил, так и быть. Только объясни, где все эти конторы находятся.

– Так одна контора всего. Одна, за мостом, знаешь?

– Как называется?

– Называется? – Ахмет задумался. – Сейчас, вот тут должно быть написано. – Он стал изучать квитанцию. – Так, называется – «Ритуал».

– Ну вот, – усмехнулся Стас, – а еще спрашивал, что такое ритуальные конторы. Темнишь, Ахмет. Значит, договорились. Я говорю, что сам все устроил. Из комнаты выходи только в туалет. А с деньгами мы с тобой произведем расчет позже. Все.

Ахмет возмущенно замахал руками:

– Какой расчет? Ты же выручаешь меня как друг, как сосед!

– Тихо, Ахмет, тихо.

– Я бы сейчас все, что у меня есть, отдал, чтобы того, что произошло, не было. Понимаешь?

Стас старался не смотреть на него. И правильно делал. Закрыв ладонями лицо, Ахмет плакал.

До Петровки, 38, было тридцать минут быстрой ходьбы, и Стас решил пройти это расстояние пешком. Там, в кабинете, был диван, на котором он изредка ночевал, когда идти домой не имело смысла.

Жалко Ахмета. Жалко Макова. Жалко Любу. Жалко Козлова Сергея. Грязнова жалко – когда только спит этот человек... Всех жалко. А что делать?

Вспомнился приятель-однокурсник. Он на все жизненные передряги и неприятности реагировал одинаково: пожимал плечами и произносил с неподражаемой интонацией: «А что делать?»

Говорили, что роман Чернышевского он тоже называл «А что делать?».

Месяц назад Стасу Аленичеву исполнилось тридцать два года. Работа в МУРе была единственным смыслом его жизни. То, что он будет работать именно здесь, он решил в одночасье, в самый трагический день своей жизни.

До выпускного вечера в школе оставалось совсем немного. Уже были сданы экзамены, куплен специально для этого случая черный костюм, и жизнь впереди казалась если не раем, то обязательно интересной и счастливой.

Но потанцевать с одноклассниками на их последнем школьном празднике Стасу не довелось. За два дня до этого его родители были убиты.

Об этом говорила вся Москва. Тогда, в начале восьмидесятых, убийства не были делом привычным. Это сейчас никого подобным зверством особенно не удивишь. А тогда бессмысленное жестокое убийство всколыхнуло всю столицу. Особенно много о нем говорилось в литературных кругах.

Отец Стаса, Сергей Аленичев, был известным поэтом. Мать работала в самом престижном издательстве редактором и тоже была популярна в литературных кругах. Это была уважаемая интеллигентная семья. Сергей Станиславович был красив, с густой седой шевелюрой и, если бы не его стойкая любовь к жене, мог бы стать покорителем многих женских сердец. В сущности, он их и покорял, но только лишь своим творчеством. На этом свете для него существовала только одна женщина – Людмила Алексеевна. Жена. Мать его сына.

Это была идеальная пара. Достаточно было взглянуть на них, чтобы понять, что любовь на этом свете есть и, перефразируя Жванецкого, хорошо себя чувствует.

Стас был гордостью этой семьи. Неизменный отличник, не получивший за десять лет обучения в школе ни одной четверки, золотой медалист, он собирался поступать на факультет журналистики МГУ. Ему нравилось быть в гуще жизни, ему нравилось жить. Родители гордились сыном точно так же, как сын гордился ими.

А потом настал тот июнь. Незадолго до выпускного вечера у одноклассницы Стаса был день рождения, и было так весело, что он совсем забыл о времени. А когда посмотрел на часы, то обомлел: стрелки показывали половину первого ночи. Стас никогда не возвращался домой так поздно. Он вдруг заволновался и бросился к телефону.

На другом конце провода не отвечали. Это было странно. Неужели они спят? Такого быть не могло: они должны были его ждать, и вообще они не ложились раньше часа ночи.

Безотчетный страх овладел Стасом. Не говоря никому ни слова, ни с кем не прощаясь, он покинул квартиру одноклассницы и побежал домой.

Бежал, гонимый страхом: маме стало плохо с сердцем, ее забрали в больницу, папа поехал ее провожать. Или папе стало плохо, а мама поехала с ним. Так или иначе, но что-то случилось. Он бежал и молил Бога, чтобы оказалось так, что у них просто отключился телефон. Или родители вышли во двор его встречать...

То, что он увидел, не могло ему нарисовать даже самое жестокое воображение. Лучше бы он никогда не открывал эту дверь. Лучше бы он умер прямо перед ней...

Тонким ручейком кровь стекала в коридор. Он закричал во весь голос, когда увидел этот красный зловещий ручеек. В гостиной лежал отец. Ноги Стаса подгибались, когда он, стараясь не наступить на кровь, прошел в комнату. Отец лежал на полу, неловко подвернув ногу. Рубашка его была растерзана ударами ножа, грудь превратилась в кровавое месиво. Пронзительный вопль вырвался из груди юноши:

– Мама!..

Ее он нашел во второй комнате. На шее Людмилы Алексеевны была отчетливо видна ярко-красная борозда. И еще она была по пояс голой.

Стас зажмурился. Где-то далеко в сознании мелькнула мысль: это кошмарный сон, сейчас он откроет глаза и проснется. Он стоял зажмурившись и не мог открыть глаза. Так простоял, может быть, минуту, а может, и час. Стоял и дрожал всем телом. А потом решился – открыл глаза. И тогда все вокруг завертелось, закружилось в бешеном круговороте, и он рухнул на пол, потеряв сознание.

Когда прибежали соседи, услышавшие его крик, то в первую минуту они решили, что Стас тоже погиб. Но прибывшие врачи констатировали, что мальчик жив, но пребывает в глубокой коме. На нервной почве.

Без сознания Стас пробыл двое суток. Очнувшись, он вспомнил все и сразу. И застонал так громко, так отчаянно, что переполошил медсестер, тут же сбежавшихся на его крики.

Поправился он быстро. Через неделю его уже выписали, посоветовав на прощание по возможности беречь себя. Стас промолчал. Беречь себя уже было не для кого.

Он очень изменился. Стал молчалив. О боли своей не говорил никогда ни с кем. Все жило глубоко в нем. Посторонних он к своей беде не допускал.

Первое, что он сделал, – поменял квартиру на такую же, двухкомнатную, только в другом районе.

Не мог он жить в квартире родителей, где все напоминало о том времени, когда он был так безмятежно счастлив. Это было выше его сил.

Поэтому он так сразу понял состояние дочери Макова. Поэтому и уступил ей свою комнату. Он, как никто, понимал, что сейчас на душе у Любы.

Факультет журналистики отныне был не для него. Он отнес документы на юридический и поступил без проблем. Тогда, пятнадцать лет назад, он надеялся своими силами найти тех, кто в одночасье разрушил его жизнь. Убийц не нашли, и он хотел сам их найти, чего бы это ему ни стоило.

Женился он на четвертом курсе. К тому времени на факультете было мало людей, которые не знали бы его историю. Но он оберегал себя от сочувствия, ни с кем не дружил. Всем он казался нелюдимым, хмурым – да он и был таким.

Однако мало кто знал другое. Он отчаянно нуждался в близком человеке. Но когда одна из первых красавиц факультета Наташа Кулагина обратила внимание на вечно одинокого Стаса, он не понял, что стал ее избранником. Не понял и еще больше замкнулся.

Но Наташа была не из тех, кто легко отступает перед трудностями. Пригласила Стаса в общежитие на свой день рождения.

Стас долго думал: идти – не идти? Народу, по всей вероятности, будет много, а он отвык от большого скопления людей, если это не читальный зал. Но в итоге решил: хватит вести затворнический образ жизни. Пойдет он на этот день рождения.

В общежитие он пришел впервые. Еле нашел нужную комнату. Постучал. Дверь мгновенно открылась.

На пороге стояла Наташа – легкая, воздушная, в прозрачном платье. Свет падал из окна напротив двери и четко вырисовывал ее точеную фигурку. Стас понял, что погиб безвозвратно.

Первое, что он сделал, – выронил цветы, которые держал в руке. Тут же бросился их поднимать, то же самое сделала и Наташа, и они столкнулись лбами.

Было больно, но оба рассмеялись.

– Ох! – сказал он. – Ради Бога, извини.

– Ничего, – отозвалась она, потирая ушибленное место. – Наверное, это мне в наказание. За вранье.

Она окинула его с головы до ног одобрительным взглядом.

– Ты так и будешь стоять на пороге? – спросила она.

Он вошел и открыл портфель.

– Тут подарок тебе...

– Подожди, – остановила она его. – Я тебе должна кое-что сказать...

Тут Стас заметил, что комната пуста. Кроме него – никого. Ни одного приглашенного.

И сразу все понял.

– Нет никакого дня рождения, да? – спросил он.

– Ага, – беспечно ответила Наташа. – Нету никакого дня рождения. Так что можешь закрыть свой портфель. Но цветы я себе, пожалуй, оставлю.

– Да, – растерялся Стас. – А тогда зачем я пришел?

Оказалось, что пришел он сюда за своим счастьем. Наташа призналась, что придумала этот предлог, чтобы пригласить его к себе в общежитие. Она давно хотела ему что-то сказать. Вот уже полгода, как она ни о ком не может думать, только о нем. Писать письма – глупо, она не школьница. Выкинуть его из головы – не может. Она достаточно современная женщина, и уж во всяком случае не тургеневская барышня, чтобы ждать, когда же этот Стас соблаговолит обратить на нее свое высокое внимание. Нет, она не такая. Она пригласила его сюда, а между прочим, это было очень непросто. Чтобы выдворить из этой комнаты на несколько часов девчонок, которые живут с ней, пришлось не только врать, но даже унижаться. Но зато теперь она говорит правду, одну только правду, ничего, кроме правды, и да поможет ей Бог. А она хочет помочь Стасу: он так одинок, и она по его милости одинока, потому что никто ей на этом свете не нужен, кроме него. И если он думает, что современной девушке легче первой признаться в любви, чем какой-нибудь допотопной Татьяне Лариной, то он глубоко ошибается.

Выпалив свой монолог, во время которого она взволнованно ходила по комнате, постоянно натыкаясь при этом на кровати и тумбочки, Наташа рухнула на кровать и заплакала.

Стас растерялся.

– Ты что?.. – забормотал он. – Ты что, Наташа? Ты что?

– Уйди, Стас, – всхлипывала она. – Уйди, ради Христа. Стыдно.

Он подошел к ней, опустился на колени, взял ее ладони, которыми она закрывала свое лицо, и стал целовать их. Когда он посмотрел на нее, то увидел, что она улыбается сквозь слезы и смотрит куда-то вдаль. Свет из окна падал ей на лицо, и он подумал, что ради этой минуты он и жил с той самой страшной ночи. Эта минута была ему наградой за все, что он пережил после смерти своих родителей.

И он сказал ей:

– Выходи за меня замуж, Наташа.

Она словно очнулась от своих мыслей и спросила удивленно:

– Что?

Он повторил:

– Выходи за меня замуж. Будь моей женой.

Она заплакала:

– Пожалел меня, да?

– Что ты! – испугался он. – Нет, совсем нет!

– Но ты же не любишь меня, – сказала она.

– Люблю.

Она внимательно на него посмотрела:

– Я согласна.

Он вскочил на ноги и бросился к портфелю.

– А это, – сказал он, – подарок к нашей помолвке. Пока такой.

Это были французские духи «Черная магия».

– Стас! – ахнула Наташа. – Они же безумно дорогие! Откуда у тебя такие деньги?

Он смущенно улыбнулся.

– У меня есть деньги, – признался он. – Видишь ли, мой папа был поэтом. Его и сейчас довольно часто издают, а я его единственный наследник.

– Фантастика! – Наташа смотрела на него широко раскрытыми глазами. – Неужели мне так повезло? Значит, мой муж – богач?

Стас смутился.

– Вообще не хотелось бы говорить о деньгах в такую минуту... Но деньги у меня есть. На книжке – восемь тысяч.

Наташа даже зажмурилась – тогда это были огромные деньги.

– Ты знаешь кто? – сказала она. – Сказочный принц на белом коне!

– Деньги – ерунда, – ответил ей Стас. – Главное, чтобы мы с тобой были счастливы.

Он помолчал и добавил:

– Как мама с папой.

...Все обернулось обманом. Прошло совсем немного времени, и Стас понял, что Наташа с самого начала все о нем знала: и о родителях, погибших несколько лет назад, и о квартире, хозяином которой он был, и, разумеется, о деньгах.

Через несколько месяцев после свадьбы их жизнь стала невыносимой. Ее бесконечные романы, которые она и не думала скрывать, ее упреки – она не понимала, как можно мечтать о работе в милиции, ее лень, полное нежелание заниматься хозяйством – все это очень быстро убедило Стаса, что его просто-напросто обвели вокруг пальца, прибрали к рукам, потому что он был выгодным женихом. В общем, попал, как кур в ощип.

Он понимал, что при разводе придется разменивать квартиру, но его это не останавливало. Более того, когда Наташа заявила, что согласна только на отдельную квартиру и ни в какую комнату в коммуналке не поедет, он воспринял это как должное. С трудом разменяв свою двухкомнатную квартиру на однокомнатную и комнату, он переехал в коммуналку. И не роптал. Благодарил Бога за то, что расстался с этой лживой, корыстной женщиной, и за то, что не дал Он им детей. От ребенка он уйти бы не смог. В этом он был почему-то уверен. Впрочем, Наташа о детях и слышать не хотела.

После развода с женой, которая теперь из провинциалки превратилась в москвичку, Стас вдруг понял, что, несмотря ни на что, все случившееся имело и положительную сторону. С него словно слетела его замкнутость, он стал общительней, почувствовал вкус к жизни.

Юрфак он закончил с красным дипломом. Все прочили ему аспирантуру.

Но он попросился в МУР – опером.

Через пару лет он уже был старшим лейтенантом и считался одним из лучших оперативников Московского уголовного розыска.

Стас пришел на Петровку, 38, поднялся в свой кабинет, посидел за столом, вспоминая о том, что уже давно забыто. В памяти всплывали картинки детства, мать, отец, какие-то кусочки их разговоров, разукрашенная елка, которая вдруг упала в первый день того года, когда случилось несчастье.

Он устроился на диване. На сон оставалось совсем немного: через три часа начинался рабочий день. Стас закрыл глаза.

Жалко Макова. И Ахмета жалко. И Любу.

Всех жалко. Даже Наташу.

Глава седьмая
Война

1

Олег Вержбицкий выходил из своего дома ранним утром, когда солнце только-только появлялось на горизонте. Так было всегда.

Для широкой публики, вернее, для тех, кто поинтересовался бы деятельностью Олега и источником его доходов, он работал в весьма приличном месте. Фонд помощи ветеранам спорта – так называлось учреждение, где Вержбицкий занимал пост председателя и соучредителя.

Водитель открыл перед ним дверцу, и Олег сел на заднее сиденье «мерседеса» шестисотой модели. Когда у него было плохое настроение, он всегда садился на заднее сиденье.

Впрочем, нельзя сказать, что у Олега Вержбицкого, с виду вполне благополучного человека, настроение сегодня было, что называется, ниже среднего. Просто ему нужно было кое-что обдумать. На заднем сиденье ему обычно думалось лучше.

А подумать и вправду было о чем. Этот лакомый кусочек, вокруг которого вертелись в последнее время все мысли Вержбицкого, стал ему сильно надоедать. Точнее, все, что с ним связано.

Впрочем, не совсем правильно то, о чем он думал, называть «лакомым кусочком». Скорее это был кусище, даже целый пирог, устоять перед которым вряд ли бы смог тот, кто хоть отдаленно представлял себе, что такое деньги.

Большие деньги.

Деловая Москва зашевелилась, «авторитеты» подняли головы, стараясь унюхать, откуда дует ветер. Каждый был начеку, чтобы в нужный момент вмешаться, нанести сокрушающий удар и воспользоваться, завладеть тем, что так мило и невинно называлось «лакомым кусочком».

Слишком хорош был «кусочек». Слишком большие возможности открывались перед тем, кто завладеет контрольным пакетом акций компании «Русские авиалинии».

Вержбицкий усмехнулся. Подумаешь, авиакомпания. Много ли поимеешь с этих перевозок? И при чем тут, кстати, ветераны спорта?

Ветераны спорта пусть катятся ко всем чертям. Свою пенсию кое-кто из них, безусловно, получит. Иначе что он, Вержбицкий, делал на своем посту? Главное для него – не фонд, главное – возможности, которые он открывает. Причем в немереном количестве.

Сколько стоит один самолет? Миллион долларов, два, десять? А сколько стоит один самолет на бумаге? То есть такой самолет, который существует только на бумаге? Столько же.

За окнами машины проносились кварталы новостроек – они давно уже выехали за пределы Садового кольца. Проехав еще пару километров, иномарка углубилась в один из московских спальных районов. Остановившись около типовой девятиэтажки, автомобиль посигналил.

Через пару минут из подъезда вышел худощавый сутулый человек лет сорока.

Звали его Владимир Степанов.

Он быстро пересек расстояние от подъезда до машины и проворно юркнул в салон на заднее сиденье, рядом с Олегом. Машина тут же тронулась с места, лихо развернулась и взяла курс на центр города.

Степанов не решался первым начинать разговор, и Вержбицкий почему-то молчал. Через какое-то время Степанов стал проявлять признаки беспокойства. Олег это заметил.

Он нажал на кнопку, и в салоне поднялось разделительное стекло, которое позволяло разговаривать, не боясь того, что водитель услышит разговор.

– Итак, – начал наконец Олег. – Вы, конечно, понимаете, что не в моих правилах заезжать за кем бы то ни было, чтобы подбросить человека до нужного места?

Степанов судорожно вздохнул.

– Да, конечно, – быстро проговорил он. – Конечно, я понимаю.

Олег продолжил:

– И раз я сейчас пошел на это, значит, дело вам предстоит чрезвычайной важности.

– Понимаю.

– Тогда обговорим кое-какие детали, – сказал Олег. – Дело настолько мной засекречено, что я стараюсь принять все меры, чтобы предотвратить его разглашение. Со мной даже нет телохранителей.

– Я вижу.

– Водитель за стеклом ничего не слышит. Итак, только я и вы будем знать о сути операции, которую вам предстоит выполнить.

Степанов промолчал. Ему это не нравилось. Слишком велика вероятность того, что сразу после выполнения своего дела следующим ликвидируют его, Степанова. Один человек всегда лучше, чем двое, если речь идет о важных секретах.

Олег знал, о чем он думает.

– Хочу дать вам кое-какие гарантии, – сказал он. – Здесь, – он передал ему пакет, перевязанный резинкой, – ваши новые документы и пятьдесят тысяч долларов. Плачу я вперед, как видите, и сразу всю сумму. Конечно, так никто не делает, но, во-первых, я хочу, чтобы дело это было сделано быстро и чисто, а во-вторых, поскольку, кроме вас, это никто не сделает, хочу дать вам те гарантии, которые вы заслуживаете.

Степанов прикрыл глаза тяжелыми веками и откинулся на спинку сиденья. Его утомили длинные рассуждения Вержбицкого. Он привык к простому, конкретному разговору, когда заказчик внятно, толково и, главное, немногословно излагает ему суть задания. А он выполняет. Остальное – лирика.

Судя по тому, какие поклоны отвешивает ему этот безусловно могущественный человек, дело он задумал гнусное. К тому же явно собирается убрать и его, Степанова, все эти пакеты и заверительные слова обмануть его не могут. Он повидал достаточно на своем веку, чтобы верить таким, как этот... Ладно, послушаем дальше, что он там скажет. А пока можно и дальше прикидываться Ваней. Чем проще с этими господами, тем лучше.

Вержбицкий тем временем продолжал:

– Что вы знаете о фирме «Нью-Мос»?

Степанов открыл глаза:

– Гостиница «Россия». Правильно?

Олег кивнул:

– Правильно. Что вы еще знаете?

Внезапно все это Степанову надоело. Он знал себе цену, считал себя специалистом высокого класса. И вдруг глянул на Вержбицкого таким взглядом, от которого тому вмиг стало, мягко говоря, неуютно.

Степанов сказал неожиданно хорошо поставленным голосом:

– Вот что, господин хороший. Вы мне экзамены тут не устраивайте. Если хотите, чтобы все было тип-топ, говорите, что от меня требуется.

Степанов понимал, что случай, за который он взялся, – особый и валять ваньку, притворяться, так сказать, шлангом смысла не имеет. Ему стало совершенно ясно, что этого Вержбицкого он видит в первый и последний раз в жизни. Если он, то есть этот заказчик, действительно ничего не предпримет против него после того, как он, Степанов, сделает свое дело, он уже никогда впредь не будет иметь с ним дел. От греха подальше. Но скорее всего, этот тип даст задание своим людям его ликвидировать.

Понятно, что люди эти уступают ему в квалификации, но если они его обложат со всех сторон, ему придется туго. И тогда он не поручится, что все обойдется благополучно. Он и в лучших ситуациях никогда за это не ручался.

Итак, он будет говорить с этим «авторитетом» так, как считает нужным.

– Я знаю, – говорил Степанов, – что то, что вы считаете доказательством вашего расположения ко мне, то есть вот этот пакет, – простая фикция. Я вам не верю, но по всему видно, что мне придется выполнить то, что вы от меня хотите. Другого выхода нет. Скажу честно – к сожалению. Моему, естественно. Если я откажусь, вы найдете способ убрать меня. Если я сделаю все, что от меня нужно, есть небольшая надежда, что вы оставите меня в покое.

– Гораздо большая, чем вам кажется, – заметил Олег. – Я не собираюсь открывать на вас охоту.

Степанов промолчал. Что говорить? Он и так сказал слишком много. Серьезные люди молчат и уж во всяком случае не говорят того, что он наговорил этому хлыщу. Да. Язык мой – враг мой.

Плевать.

Наплевать и растереть! И на тех, и на этих, и на всех остальных.

Надоело. Боже, как все надоело. Почему он не вкатил себе дозу перед тем, как выйти из дома? Все надоело. И эти перепады в настроении, кстати, тоже. Черт с тобой, молодой человек. Говори дальше.

– Что вы знаете о Портнове? – спросил его Вержбицкий. – Это президент «Нью-Мос».

– Знаю, – сказал Степанов. – Адвокат.

– Он – адвокат? – удивленно посмотрел на него Вержбицкий. – Я не знал об этом.

– Адвокат, – усмехнулся Степанов. – Образование у него юридическое, но соблюдением существующих законов он себя не затруднял. По образованию – юрист, а по призванию – бандит. Две судимости, два срока. Банда «Ночные волки» – слышали о такой?

– Нет, – признался Олег. – Но почему все-таки и сейчас он адвокат?

Степанов объяснил:

– Он в зоне лихо жалобы строчил. Причем не только от своего имени, но и для тех «авторитетов», кому это было нужно. И надо сказать, что это у него хорошо получалось. Срок укорачивал, как настоящий адвокат. Теперь ясно?

– Более-менее, – кивнул Олег.

– Его и короновали там за это.

– Короновали?

– Вором в законе он стал. Официально.

– Понятно, – проговорил Вержбицкий. – Да. Вы действительно большой специалист в своем деле. Об этом Портнове, во всяком случае, вы знаете больше, чем я от вас ожидал. Уж что больше меня – это точно.

– Короче, – сказал Степанов. – Цель – Портнов?

– Не совсем так, – покачал головой Вержбицкий. – Разумеется, Портнов должен быть уничтожен. Но меня также интересуют его коллеги. Точнее говоря, ближайшие помощники, заместители. Их вы знаете?

– Это хуже, – ответил Степанов. – Расскажите о них.

– Макс Кей, он же Максим Киссерман, – тут же начал Вержбицкий. – Бывший наш, из России. Теперь гражданин Америки.

– Дальше.

– Алекс Шер, он же Алексей Шерман. Тоже из бывших наших. Есть еще один. Не заместитель, а помощник. Но знает очень много и в руках своих держит большую власть.

– Все?

– Вам мало? – усмехнулся Олег. – Трудность задания состоит в том, чтобы объединить этих людей, собрать в одном месте и одним ударом ликвидировать. По одному вы это сделать не сможете – даже вам это не под силу.

– Понятно. Значит, я должен собрать их в одном месте? – язвительно спросил Степанов. – Вы думаете, они меня послушают?

– Перестаньте, – поморщился Вержбицкий. – Я не знаю, как вы это будете устраивать, но у вас есть всего одна неделя.

– Делов-то, – буркнул Степанов. – Целая неделя!

Вержбицкому не понравился его тон.

– Что-то вы не очень похожи на профессионала, – сказал он. – Много шутите. И немотивированно.

– У меня свои мотивации, – ответил Степанов. – Но вы же прекрасно знаете: кроме меня, никто это не сделает. Или вы передумали?

Вержбицкий с минуту молчал, а потом нагнулся и нажал на кнопку. Разделительное стекло медленно поехало вниз.

– Обратно, – приказал Вержбицкий.

Водитель кивнул и стал готовиться к развороту. Через минуту автомобиль мчался обратно.

В салоне царила тишина. Сказанного было достаточно. Ни Вержбицкому, ни Степанову говорить не хотелось.

Это мое последнее дело, думал Степанов. Все. Пора закругляться. Рано или поздно они меня кокнут. Или нынешние мои коллеги, или бывшие. Пора смываться с этого поля боя. Надоела война, хочу чувствовать себя абсолютно спокойным. Абсолютно. Деньги есть. Женюсь. Тоже вариант. Только – на ком? Пустота вокруг.

Пустота.

Вержбицкий думал о своем.

Оставлять в живых этого человека нельзя. Он просто обречен, этот Степанов, но, разумеется, он должен сделать свое дело. Но...

Странно, думал Олег. Мне совсем не хочется, чтобы этот человек был убит, он вполне мог бы пригодиться. Если сделать его своим, заставить работать на себя. Проблема в том, что он одинокий волк. Так, по слухам, он сам себя величает. И собственная служба безопасности это подтверждает. Жаль.