Текст книги "Месть в конверте"

Автор книги: Фридрих Незнанский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Глава одиннадцатая

Несколько часов, проведенных за клавиатурой компьютера, начали все сильнее отзываться тупым одеревенением в затекшей спине, и, отстранившись наконец от экрана монитора, полковник Жаворонков прежде всего предельно далеко вытянул шею, закинув голову за подголовник сделанного по спецзаказу ортопедического кресла, затем крепко зажмурил глаза, большим и указательным пальцами крепко, почти до боли, надавил на глазные яблоки, свел напряженные пальцы по направлению к переносице, пока в глазах не завихрились оранжево-багрово-фиолетовые радуги, затем сцепил руки на затылке «в замок» и потянулся так, что, казалось, лопатки скрестились и пересеклись в этом усилии, а под левой так даже что-то вроде бы и хрустнуло. «Ч-черт бы их! Ортопеды сраные! Час-другой на их пыточном стульчаке – и уже кишки из ушей лезут!»

Полковник давно уже отвык заниматься рядовой, черновой работой. Как правило, помощники, ассистенты, референты выкладывали на стол начальнику уже обработанные, рассортированные, отфильтрованные и заключенные в красивую кожаную папку материалы, с которыми можно было знакомиться и вносить свои указующие почеркушки в условиях максимального телесного комфорта: мягчайшего кожаного кресла с обволакивающей спинкой и уютными широкими подлокотниками, дивана с многочисленными дополнительными подушками, амортизирующими все мыслимые острые углы и неудобные изгибы. Но сегодня полковник решил тряхнуть стариной и собственноручно отредактировать предстоящее в Баден-Бадене выступление российских ученых на конференции, посвященной новейшим разработкам в области радиационной защиты. Подчиненные из новичков недоумевали – с чего бы это такая прыть? – но для ветеранов отдела вопросов не было: проблемы радиационной защиты были для их начальника делом глубоко личным, причиной жуткой семейной трагедии.

Лешка, Лешка, Лешка! Хулиганисто-беспечный, разгульно-бесшабашный и… героически-самоотверженный. Ведь знал же он, не мог не знать, на что идет, требуя немедленной отправки в Чернобыль, в город своего детства. Фактически с голыми руками на излучающее невидимую смерть радиоактивное чудовище. Это потом уже был приобретен некоторый опыт, апробированы хоть какие-то защитные приемы и приспособления, это потом уже ликвидаторы аварии стали не только все чаще и чаще выживать, но иногда даже и оставаться относительно здоровыми людьми. Первые же сгорали в считаные дни и недели. В их числе – майор бронетанковых войск Алексей Жаворонков.

Для родителей этот удар оказался непосильным. Сердечная недостаточность, с которой отец жил уже не первый десяток лет, вылилась в два последовавших один за другим инфаркта. Второй оказался роковым. Через несколько месяцев также инфаркт унес никогда не жаловавшуюся на сердце Веру Александровну.

Нет, радиация и все, что с ней связано, было очень больной темой для Георгия Федоровича.

А вообще-то за годы своей карьеры в какие только научные области не приходилось углубляться полковнику Жаворонкову! Без малейшего преувеличения, его можно было считать широкообразованным и эрудированным человеком.

Разумеется, эрудиция эта была достаточно поверхностной, в глубины и тонкости научных разработок Георгий Федорович не вникал, да, собственно, никто – и прежде всего он сам – не ставил перед ним таких задач. Направлением его работы было создание определенного морального климата в общении с «подопечными», можно даже сказать, установление по возможности дружественных отношений, этакий «пастор-исповедник», всегда готовый выслушать очередного неразумного «дитятю», предостеречь от непродуманных действий и заявлений, мягко и без нажима направить «на путь истинный». Разумеется, «подопечные» прекрасно знали, что имеют дело с сотрудником КГБ-ФСБ, что доброжелательность и любезность немногословного, умеющего с вниманием и неизменным интересом выслушивать проблемы и сомнения собеседника вежливого офицера подкреплены незримо (а порой и зримо) присутствующими за его спиной работниками того же ведомства, исповедующими другие установки: неусыпно следить, контролировать каждый шаг, а в случае чего и пресекать всеми возможными средствами!

Но факт остается фактом: Георгию Федоровичу на протяжении всей его службы сопутствовала удача. То ли «клиенты» ему попадались добропорядочные, то ли действительно он мастерски умел создавать благоприятный психологический климат в отношениях с этой непростой публикой, но за все годы ни один из курируемых им ученых и исследователей не только не предпринял никаких попыток сбежать на Запад, но и во всех выступлениях, публикациях, общениях с зарубежными коллегами все они дружно являли собой просто-таки образцово-показательную сознательность и патриотичность. Разумеется, начальство ценило такой высокий коэффициент в работе, и, разумеется, чины, должности и соответствующие им материальные поощрения исправно следовали по нарастающей.

Завидной стабильностью и упорядоченностью отличалась и семейная жизнь Георгия Федоровича. Оба они, и он, и Лена, не были уже к моменту вступления в брак желторотыми, восторженными юнцами, вспыхивающими от каждого взгляда или прикосновения. Оба умели достаточно жестко контролировать свои чувства и эмоции. С одной стороны, это вносило в их отношения излишние, возможно, сдержанность и рациональность, с другой – надежно защищало от неуравновешенной экзальтированности, неумеренного опьянения бурлящими страстями и почти неизбежного разочарования, когда эти страсти не находили, по мнению партнера – неважно, кого именно из них, – должной ответной и своевременной реакции. Был ли это «брак по расчету»? Вряд ли. Скорее это был брак «с расчетом». С расчетом на то, что уже, в общем-то, пора, что ловить еще каких-то синиц в небе, пожалуй что, и надоело; поди знай еще: с кем и как что сложится или не сложится, с расчетом на будущий профессиональный и служебный рост каждого из партнеров, с расчетом на столь необходимые для создания соответствующего имиджа «представительские» возможности: «Знакомьтесь, мой муж: лейтенант – капитан – майор – полковник, а там – чем черт не шутит? – может, со временем и генерал?» «Моя жена, искусствовед, кандидат наук, а то и доктор искусствоведения…» Ну разве не красиво и не внушительно это звучит?

Материальная база семейного благополучия росла неуклонно. Прежде всего «контора» добросовестно помогала своим служителям решить один из самых болезненных для советских людей вопрос: квартирную проблему. Лишь три-четыре месяца молодоженам Жаворонковым пришлось побродить по съемным квартирам. (Разумеется, идея совместного проживания с родителями у Лены даже не возникала. Так же с порога была отметена за полной несостоятельностью и возможность вселения Леночки в гэбэшную времяночную комнатушку Георгия – вариант скудного и зачуханного сугубо мужицкого служебного общежития.) Начав с миниатюрной однокомнатной квартирки в Теплом Стане, Жаворонковы изрядно поперемещались по столице, с каждым переездом существенно улучшая свои жилищные условия. Забегая вперед, можно заметить, что полученная вскоре после обретения полковничьих погон огромная четырехкомнатная полногабаритная квартира на Кутузовском по своему статусу уже соответствовала генеральскому чину. Случайность? Или своего рода намек и аванс? Вполне возможно.

Лена, продолжая учиться в аспирантуре, на полставки начала работать лаборанткой в Московском художественном музее. Зарплаты хватало разве что на колготки. Но не это было главным. Всемирно знаменитый музей был одним из крупнейших в стране и в мире хранилищем и исследовательским центром русского модерна двадцатых годов, направлением в искусстве, которым Лена очень увлекалась и мечтала после защиты диссертации заняться по-серьезному. Тема диссертации, правда, была куда как «оригинальна»: «Ф. А. Бруни – основоположник русской классической школы живописи». Георгий даже позволил себе однажды съязвить: «Нет фигуры модерней, чем почтенный наш Бруней», за что и получил немедленную отповедь: «Знаешь что, милый мой, острить проще всего. Но лишь полные идиоты идут на защиту проблематичных и спорных тем. Диссертация – не научная работа, а своего рода экзаменационное задание, которое нужно выполнить аккуратно, в срок и не вызывая у оппонентов острого желания тебя завалить». – «Вот как? А я, как раз наоборот, считал, что диссертация и есть научная работа». – «Научная работа начинается тогда, когда ты уже получил свою степень». – «А как же…» – «Знаешь, есть такое банальное, пошлое, но тем не менее очень актуальное в нашей жизни выражение: „Ученым можешь ты не быть, но кандидатом быть – обязан!“ У нас столько этих никчемных и никчемушных кандидатов и докторов, что пытаться что-то делать, над чем-то работать, не имея этой самой степени, – безнадежное дело. Перекусят и проглотят! Я понятно объяснила?» – «Ну, в общем-то…»

Особого энтузиазма к домоводству Елена никогда не испытывала. Как только чуть-чуть укрепились финансовые возможности семьи, все бремя домашних забот было переложено на приходящих домработниц. Бесконечной чередой следовали одна за другой Марьи Степановны, Пелагеи Семеновны, Варвары Прокофьевны… Хозяйкой Елена Станиславовнабыла строгой и требовательной, угодить ее требованиям было непросто. Неоднократно Георгий, приблизительно помнящий работавшую у них Нину Харитоновну, явившись домой в неурочное время, обнаруживал на кухне совершенно незнакомую ему личность. Увещевания в том духе, что, мол, «Леночка, при моей службе и должности запускать в дом неизвестных людей…», ни к чему не приводили. Ответ был один: «Не могу же я из-за твоей работы терпеть в доме нерях и распустех? А толковые и аккуратные мне лично не попадаются. Уж раз ты такой важный и таинственный – пусть твой Комитет сам подыщет нам кого-нибудь подходящего».

В конце концов этим и кончилось. Отдел обслуживания Комитета прикрепил к семейству Жаворонковых моложавую, энергичную и, безусловно, прикрывающую фартуком горничной служебные погоны своего ведомства особу, которая более-менее соответствовала представлениям Елены Станиславовны о необходимой ей для ведения домашнего хозяйства женщине. Но это произошло, разумеется, далеко не сразу. Предварительно Георгию Федоровичу потребовалось солидно подняться по служебной лестнице и уже закрепиться на определенной, предусматривающей подобные привилегии, высоте.

Стихией, в которую Елена Станиславовна погружалась с настоящим упоением, была светская жизнь: приемы, выставки, театральные премьеры, концерты. В первые годы супружества Георгий Федорович прилагал все усилия, чтобы не пропускать намеченных Леночкой «мероприятий», тем более что выбранное ею, как правило, было по-настоящему интересно также и для него. Да и – чего уж тут греха таить! – приятно было сознавать, что они – пара, на которую, безусловно, обращают внимание. Собственно, он прекрасно понимал, что обращают внимание конечно же на Елену, а его роль – сопровождающий увалень при эффектной даме. Но когда при их появлении кое-кто из знакомых и полузнакомых отводил глаза и где-то в стороне шелестел невнятный, неразборчивый шепоток, о примерном содержании которого нетрудно было догадаться («Леночка Жаворонкова. Хороша, ничего не скажешь! А это ее муж. Кстати, он „оттуда“, так что поосторожнее»), это временами злило, временами развлекало, пока не усреднилось на каком-то равнодушном безразличии: «Да, „оттуда“! Ничего ни от кого не скрываю! А если вы идиоты или вам действительно есть чего бояться – так и будьте осторожнее, черт с вами!»

Но постепенно Георгию становилось все труднее и труднее выкраивать время для постоянного сопровождения жены в ее непрестанных интеллектуально-творческих выходах. Уже не помогали ни периодически практикуемые им явления на службу ни свет ни заря, ни, напротив, засиживания допоздна дома после очередного выставочного раута; объем работы нарастал неудержимой лавиной, и разгребание ее практически не оставляло свободного времени. Все чаще Елена Станиславовна была предоставлена сама себе, что, впрочем, ее ничуть не смущало и не беспокоило. Беспокойство же, скорее, испытывал Георгий Федорович. Зная решительный, независимый и самостоятельный характер своей супруги, зная круг ее общения, который, прямо скажем, далеко не во всех своих проявлениях был ему симпатичен, он вполне даже мог допустить, что когда-нибудь его жена способна выкинуть «нечто эдакое». Нет, чувство, обуревающее Георгия Федоровича, не было примитивной и прямолинейной ревностью, тем более что никакими конкретными фактами он не располагал. Так, некие смутные ощущения на уровне ничем не подкрепленной интуиции. Нарастающее разочарование Георгия Федоровича, скорее всего, вызывала вся система взаимоотношений, сложившаяся в их семейном союзе.

Выросший в достаточно простой, немного разгильдяйской, но необыкновенно сплоченной и дружной семье, Георгий свято верил в патриархальную незыблемость семейных устоев, в непритворную и горячую заинтересованность каждого из ее членов в делах и проблемах своих ближайших «единокровных». Установившийся же у них с Еленой дух рациональных, почти на уровне дипломатических протоколов, семейных контактов, где каждый был предоставлен сам себе и лишь минимально включался в жизнь и дела другого, – состояние, вполне устраивающее его половину, – был Георгию глубоко чужд и несимпатичен. Хотелось ну если не нежности, то хотя бы тепла, отзывчивости, взаимопонимания. Их не было. И опять же из воспитания в духе прошлых патриархальных традиций: Георгий был искренне убежден, что формальную семью может сделать семьей истинной лишь совместное «произведение» – ребенок. Разговор об этом он завел буквально в первые же дни после женитьбы и… получил по полной программе: «Жорочка, милый, ты в своем уме? Нам сейчас ребенка?! А моя учеба? А диссертация? А первые шаги в карьере? Ты что, хочешь превратить меня в тупую домохозяйку? Ребенок сейчас – это же крест на всей моей будущей жизни! Конечно, вам, мужикам, куда как просто рассуждать: пять минут поутютюкался, десять минут поумилялся – и вперед, к своим делам! А ты крутись как хочешь! Нет, дорогой. Пока не защищусь – ни о каких наследниках даже не мечтай! Впрочем, и наследовать-то сегодня особенно нечего. Вот об этом лучше заботься. А с ребенком – время еще терпит».

Время терпело достаточно долго. Успешно прошла защита, лаборантка Леночка довольно быстро и уверенно преодолела весьма извилистый и тернистый путь к должности старшего научного сотрудника Елены Станиславовны, в перспективе рисовались реальные возможности серьезно задуматься о будущей докторской… Но столь желанное для Георгия количественное и качественное изменение их семейного состояния оставалось в прежнем положении, причем установленный Еленой много лет назад статус-кво в обсуждении этого вопроса как бы и не предполагал с его стороны дополнительных намеков и углубления в тему.

То, что до появления на горизонте Георгия она успела приобрести немалый жизненный опыт, Елена никогда не скрывала. О имевшем место замужестве с «ловцом прописки и квартиры, подонке Ленечке» – притче во языцех Леночкиного папы, Станислава Юрьевича, – Георгию было сообщено еще до женитьбы. «Уж извини, каких только глупостей не наделаешь по молодости. Но… Я все тебе рассказала и… больше никогда не хотела бы возвращаться к этой теме».

Рассказала Леночка, разумеется, лишь то, что сочла нужным, изложив в то же время кое-какие детали своей биографии весьма приблизительно. Ну в самом деле, кто же будет мужикам, особенно потенциальным кандидатам в мужья, выкладывать всю свою, так сказать, девичью подноготную?

И первое замужество было не совсем замужеством, ибо за пару дней до регистрации законного брака папа застукал «мерзавца Ленечку» на своей секретарше – «своей» в самом широком смысле слова – и… целомудренно возмутился: «Как кобель кобеля – охотно готов тебя понять, как отец невесты – извини! Чтоб духу твоего больше не было ни у меня в доме, ни в институте! Серьезный и уважительный повод к твоему увольнению кадровики уж как-нибудь найдут. На „волчьем билете“ настаивать не буду, не беспокойся и помни мою доброту». И покатил Ленечка назад в свой Зачуханск или в нечто столь же цивилизованное и «столичное».

А у Леночки – по официальной версии – от пережитого стресса случился выкидыш. Ну на самом-то деле это был не выкидыш, а аборт, сделанный, кстати, несмотря на всю блатную и финансовую подкладку, не очень удачно, и избавлялась Леночка, скорее всего, не от последствий без пяти минут супружеской связи с провинциальным Казановой, а от плода краткосрочной, но бурной и страстной увлеченности новомодным философом, гением и пророком Ефимом Чурковым.

Господи, ну кому же придет в голову обременять влюбленного жениха, а в дальнейшем молодого мужа знанием таких скучным, никчемных, да и вообще никому не нужных подробностей?

Впрочем, в случае с Георгием Жаворонковым Лена, безусловно, шла на определенный риск. И истоки его коренились в «конторской» принадлежности Георгия. Как человек разумный и прагматичный, без идеалистического идиотизма воспринимающий существующую в стране ситуацию, Леночка прекрасно понимала, что стоит Георгию, что называется, «ковырнуть мизинцем» – и у него на столе будет лежать ее полнейшее досье, начиная с первых, фигурально выражаясь, «гуканий» в роддоме и кончая восемью стихотворными строчками, произнесенными пару дней назад в виде тоста на юбилее фотографа и графика Юры Сойкина. Но зрелая и опытная женщина с тонкой интуицией и незаурядным психологическим чутьем, Елена, тогда еще Литвинова, была убеждена, что такой человек, как Георгий, не пойдет на унизительное ворошение грязного белья, а следовательно, умеренное количество «лапши на уши» успешно приживется. И она не ошиблась в Георгии.

В первый период замужества Елена Жаворонкова была, можно сказать, вполне довольна своей жизнью. Муж, безусловно, по-своему любил ее: степенно, уравновешенно, даже как-то вдумчиво – в полном соответствии с его сдержанным и замкнутым характером. Елену это вполне устраивало. Все ее просьбы неукоснительно выполнялись, к постоянно оказываемым знакам внимания и уважения она настолько привыкла, что день, прошедший без подношения цветов или какого-либо подарка-сувенира-сюрприза, воспринимался как нечто выходящее за рамки обычного. Финансово она чувствовала себя достаточно свободно. А учащающиеся командировки Георгия Федоровича за границу успешно помогали решать вопросы гардероба, почти не прибегая к услугам местных барыг-спекулянтов: аккуратный и педантичный Жаворонков, снабженный каталогами (им же привезенными в прошлую поездку), точными указаниями и размерами, очень быстро научился рационально производить необходимые покупки.

Анализом же собственного отношения к мужу Елена Станиславовна предпочитала себя не утруждать. Безусловно, ни о какой влюбленности речь не шла. Но то, что она испытывала к Георгию, человеку надежному и добропорядочному, определенную привязанность, сомнения не вызывало. Конечно же Жаворонков, лишенный какой-либо броскости, яркости, резко отличался от людей привычного ей круга: художников, артистов, журналистов, с их постоянными творческими импульсами, всплесками фантазии, иррациональными порывами. (Но в скобках заметим: всегда ли подобное отличие бывает непременно в худшую сторону – это еще вопрос.) К тому же Георгий Федорович умел очень цепко, на лету схватывать и усваивать новую информацию – профессионал, ничего не скажешь! – никогда не торопился с высказыванием в малознакомом обществе своих суждений, а уж если и произносил пару коротких фраз, то всегда к месту и по делу. Лене, что называется, не приходилось за него краснеть. Напротив, среди ее приятелей и знакомых он пользовался репутацией спокойного, немногословного, но очень разумного и эрудированного человека. Собственно, так оно и было на самом деле.

Первые годы, когда супруги проводили вместе практически все свободное время, а в течение рабочего дня успевали еще перекинуться пару-тройку раз несколькими словами по телефону, возможность какого-либо флирта или романа «на стороне» исключалась сама собой. Вообще-то Лена и до замужества не отличалась какой-то повышенной любвеобильностью. Разумеется, у нее было несколько различной продолжительности и различной степени влюбленности связей. Но сказать, что эта сторона жизни составляла для нее нечто неотъемлемое и насущно необходимое, никак нельзя. И потом, в конце концов, она действительно была толковым и образованным искусствоведом и вкладывала в свою работу немало сил, энергии и времени. Иное дело – когда Георгий в значительной степени отстранился от светских развлечений супруги, предоставив ей возможность проводить время по собственному усмотрению. Яркая, эффектная женщина, появляющаяся в обществе в одиночестве, конечно же сразу стала объектом повышенного внимания многочисленных богемных и светских «вольных стрелков». Их не отпугивало даже хорошо всем известное служебное положение мужа независимой и держащейся достаточно неприступно холеной красавицы. Ну и что, в конце концов? Ну муж-гэбист, но павлиний-то хвост распускается не перед ним, а перед его супругой. Это что, государственная измена? Да плевать мы на них хотели! Церберы поганые!

Но уж кто не хотел ни на что плевать – так это сама Елена Станиславовна. Она прекрасно понимала, что за ней пусть и вторым планом, не как за основным объектом наблюдения, но постоянно приглядывают, что любой сочтенный компроматом факт будет тут же зафиксирован и, даже если не попадет немедленно на стол к Георгию Федоровичу, сохранится в анналах и вполне вероятно, что когда-нибудь все-таки да и «выстрелит». К тому же, честно говоря, ни одного достойного кандидата в любовники, способного заставить потерять голову, кинуться в безрассудную, а в ее случае и небезопасную, авантюру, на горизонте не просматривалось. Так, обычные и уже порядком примелькавшиеся и надоевшие премьерно-вернисажные шаркуны. Заехать с кем-то из них после спектакля в ресторан – ради бога! Не возбраняется. Мы – женщины современные и эмансипированные. Но до определенного предела. Далее – ни-ни! Чтоб в отчете потом все выглядело скромно, достойно и внушительно: «00.10. В сопровождении N покинула „Славянский базар“. 00.20. Села в такси. 00.45. Вышла у своего дома и поднялась в квартиру». Такая «индульгенция», да еще подписанная должностным топтуном, повесомее «пояса верности» будет. Лишь один раз позволила себе Леночка «дать слабину».

Уж больно сладкозвучно распевал стремительно покоривший столицу стройный, гибкий, белокурый забайкальский гений! Дала слабину и… была жестоко разочарована. Обаятельный, артистичный и выглядящий со сцены столь соблазнительно новоявленный Орфей оказался грубым, примитивным, почти что на уровне дикого, необразованного неандертальца, жеребцом, а вместо романтического любовного свидания имела место поспешная случка на квартире одной из Леночкиных приятельниц. Происшедшее отрезвило и без того достаточно трезвомыслящую и разумную Елену Станиславовну.

Физиологической потребности разнообразить свою сексуальную жизнь она не испытывала. Георгий Федорович, надо сказать, при всей его сдержанности и умеренности, в интимной жизни раскрывался совсем с другой стороны. И потом, Елена Станиславовна, защищенный кандидат наук, старший научный сотрудник, начавший набрасывать заметки к докторской диссертации – и на этот раз это будет уже точно «ее» тема; политическая ситуация в стране, кажется, «теплела», а Казимир Малевич и его окружение все-таки не «враги народа», – теперь уже и сама была заинтересована в том, чтобы упрочить свой семейный союз рождением ребенка. И она хотела на все сто процентов, а может быть даже и больше, быть уверенной, что отец ребенка – именно Георгий Федорович, а не какое-то случайное увлечение. Не то чтобы она так уж испытывала неудержимую тягу к материнству, но годы шли, возраст начинал приближаться к критическому. Как ни крути, но «пора, мой друг, пора!». И вот тут обнаружилось, что уже почти желаемый ребенок весьма проблематичен.

Первые годы замужества Елена активно использовала различные предохранительные средства: ставились и удалялись какие-то пружинки, поглощались привозимые из-за кордона новомодные противозачаточные пилюли. Нет, к добыванию и доставке этой зарубежной продукции Георгий Федорович не имел никакого отношения: Елена не считала необходимым информировать его о столь сугубо женских делах, тем более что реакция Георгия на все эти идущие вразрез с его стремлениями и желаниями ухищрения была ей прекрасно известна. Но, наконец немного переведя дух после защиты, в полной мере насладившись собой как кандидатом искусствоведения, Елена Станиславовнаприняла волевое решение: все, рожаю. Немедленно были отменены все защитные прибамбасы, и Леночка начала ожидать естественного результата: не слишком желанной, но – уже никуда не денешься! – запланированной и неизбежной беременности. Месяц, два, полгода, год… Безрезультатно.

Вскоре первоначальное недоумение сменилось уже достаточно серьезной озабоченностью. Неужели же поспешное решение, принятое в ранней юности, действительно привело к такому необратимому итогу, как бесплодие? Вновь врачебные консультации, обследования, различные препараты. Только теперь преследовалась уже прямо противоположная цель. И вновь Елена предпочитала в одиночестве переживать все свои тревоги и сомнения, ни словом, ни полусловом не намекая мужу на уже волнующую и беспокоящую ее ситуацию.

Все медицинские показания с ее стороны были вполне благоприятны. А поэтому врачи все чаще и чаще начинали поговаривать о необходимости супругу пройти соответствующую проверку. Но этот вариант был для Елены Станиславовны категорически неприемлем. Оставалось только терпеливо ждать и надеяться. И вот, кажется, наконец… Кажется, кажется… Да нет, теперь уже определенно не кажется! И все-таки Елена еще некоторое время не торопилась делиться своим сюрпризом с Георгием. И лишь когда срок беременности перевалил за десять недель, она решилась: пора и мужу начать морально настраиваться на предстоящее вскоре отцовство!

Сегодня Георгий Федорович сумел закончить свои дела необыкновенно рано: к началу четвертого были окончательно выверены и отредактированы все документы и отчеты по конференциям микробиологов, состоявшимся в прошлом месяце в Женеве и Далласе. Интересно, на какую очередную научную стезю в следующий раз направит его начальство?

Собственно, несколько свободных часов «выплыли» у него совершенно случайно.

Начальник отдела неожиданно отменил намеченное на шестнадцать ноль-ноль совещание по весьма расплывчатой и неопределенной теме: «Координирование текущей работы отдела в свете современной политической ситуации в стране». Нечто столь туманное и невнятное, что, скорее всего, разговор свелся бы к одной-единственной рубрике: «Разное». И тем не менее отмена совещания была событием беспрецедентным, обычно запланированные «говорильни» проводились с жесточайшей пунктуальностью, невзирая ни на какие обстоятельства.

Жаль! Знать бы заранее – можно было бы куда-нибудь сходить с Леной, а то уже давным давно нигде вместе не были. Но сегодня – именно сегодня – Леночка пробросила утром, что день у нее намечается суматошный, «в бегах», что объехать ей надо полгорода, а в институт она сегодня вряд ли вообще попадет. На всякий случай Георгий набрал номер домашнего, а потом и Елениного служебного телефона. Безуспешно. Что ж, значит, не судьба. Ладно. Приехать непривычно рано домой, спокойно понежиться в ванной вместо традиционного поспешного душа, подремать у телевизора… Хорошо! Нормальный вечерний отдых степенного обывателя, ведущего размеренную и упорядоченную, не обремененную никакими экстремальными заботами жизнь.

В этот момент зазвонил телефон. Внутренний. «Так, кажется, порасслаблялся в халате с книжкой».

– Георгий Федорович? Здравствуй, дорогой!

«Женька Смирнов. Чего это вдруг? Ну не вызов к начальству – и то слава богу!»

– Евгений Иванович! Рад тебя слышать!

– Смотри-ка, помнишь еще! Молодчина! А ведь на улице встретимся – и не узнаем, поди, друг друга! Сколько лет уж не виделись!

– Это точно!

– Нет, а правда. В одном ведомстве служим, из одной кормушки кормимся – а как на разных планетах.

– Ну ведомство-то у нас не маленькое. Корпим каждый в своем углу.

– Во-во! Именно что корпим. А жизнь между тем проходит.

«Чего-то ему надо от меня, просто так он не стал бы звонить».

Однокашник Жаворонкова по школе КГБ, Женька – Евгений Иванович Смирнов, – стройный, смуглый, черноволосый красавец, – был полным антиподом Георгию. Всегда элегантный, подтянутый, изысканно-галантный, он был, что называется, грозой женских сердец. Легенды о его похождениях частенько скрашивали суровые, без преувеличения, учебные будни будущих чекистов. Только легенды! Возникающие и распространяющиеся неведомыми путями, ибо сам Женька никогда не позволял себе ни полслова, ни намека о каких-то своих сердечных делах. Все россказни и любой треп он сопровождал немного загадочной, приятной и доброжелательной вроде бы улыбкой, неустанно мурлыкая себе под нос: «Что наша жизнь? Игра!» И «игрался» он, надо сказать, весьма успешно, сумев ни разу за время учебы не влипнуть из-за своих амурных дел ни в одну скандальную историю, а напротив, заработав за годы учебы репутацию человека умного, серьезного, перспективнейшего в будущем службиста. Как следствие – направление в центральный аппарат и успешная, довольно быстрая карьера. Впрочем, сфере его деятельности – приглядывание за иностранцами и, главное, за их несанкционированными контактами с неразумными советскими граждами – что тут было на первом месте, что на втором – сказать трудно, да, так вот, в этой области служебное продвижение шло на порядок быстрее, чем в аналитике и психологических изысканиях, которыми занимался Георгий.

– Что наша жизнь, Женька?

– Увы, Жора, не игра, а бумажки, бумажки, бумажки. Вот ведь и сейчас ты плечом трубку придерживаешь, а глазами продолжаешь бегать по строчкам очередного… Не знаю, что там у тебя в этот момент в руках: отчет, доклад, постановление… Угадал?

– В целом картина до муторности реалистичная. Но именно сегодня – не угадал. Как ни странно – удалось разгрестись досрочно. Уже лыжи домой намыливаю.

– Серьезно? Потрясающее совпадение. Я вот тоже сижу и, можно сказать, отдыхаю. Слушай, Жаворонок, зашел бы, а? По рюмашке тяпнем, чаек погоняем…

«Определенно у него есть ко мне какое-то дело. Это все неспроста».