355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Фрида Вигдорова » Мой класс » Текст книги (страница 15)
Мой класс
  • Текст добавлен: 21 сентября 2016, 19:26

Текст книги "Мой класс"


Автор книги: Фрида Вигдорова


Жанр:

   

Детская проза


сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 18 страниц)

ЯБЛОКО РАЗДОРА

Шура и в самом деле сохранил секрет до конца.

«Марина, дружище, – писал он, – посылаю обещанные Андрею и Кире марки. Думаю, обе как раз подходящие и порадуют ребят. Ты не вскрывай пакетики, вручи в таком солидном, запечатанном виде, ладно?»

Утром, войдя в класс, я отдала Кире и Андрюше конверты:

– Это вам Александр Иосифович прислал. Даже не знаю, какие там сокровища!

Ребята окружили коллекционеров:

– Скорее открывайте! Чего вы!

Оба распечатывали свои пакетики так медленно и осторожно, словно внутри был не кусочек бумаги, а шарик ртути, готовый выскользнуть и разбиться на сотни мельчайших, неуловимых брызг.

Наконец Андрей первым справился со своей задачей. И вот в руках у него большая, совершенно чёрная марка. На угольно-чёрном бархатистом фоне выгравирована цифра «60»; линии строги, чётки.

На щеках Морозова проступает румянец удовольствия. Он любуется маркой, не спеша ответить на вопросы ребят.

– Бразильская! – возвещает вместо него Борис.

Каждый придвинулся поближе, взглянул, похвалил. И сейчас же взгляды обратились к Кире. На ладони у него лежала маленькая коричневая марка без зубцов. Посредине марки – голубой овал, в центре – белый орёл.

В первое мгновенье и ребятам и мне показалось, что Кира обижен: у Андрея такая большая, красивая марка, а эта маленькая, невзрачная… Но вдруг Кира сказал, заикаясь от волнения:

– Марина Николаевна… ребята… вы только посмотрите! Первая русская марка! Да мне бы её никогда в жизни… Она, знаете, какая дорогая? Нет, вы только подумайте… Вы понимаете…

– Ну, ну, – сказала я успокоительно, – всё очень хорошо. И мы очень рады, что у тебя есть теперь такая замечательная марка. А сейчас садись, уже звонок.

Кира пошёл к своей парте.

– Ущипнуть тебя, что ли? – спросил Лукарев, когда Кира уселся на место. – Ты как во сне.

Кира очнулся, посмотрел вокруг, на меня – и бережно спрятал марку между листками тетради.

…В тот день был педагогический совет, и я вышла из школы около девяти вечера. Я шла задумавшись, как вдруг до моего слуха донеслись слова:

– …любую марку из моей коллекции!

Я подняла голову. Впереди шли два мальчика. Один ступал немного неуклюже, сунув руки в карманы, оглядываясь по сторонам; другой шагал размеренно и, помахивая варежкой где-то возле уха собеседника, полуобернувшись к нему, что-то доказывал. Знакомые фигуры! Я прислушалась.

– Зачем мне твои марки, я иностранных не собираю

– Ну скажи, какую тебе нужно? Я попрошу папу, и он купит…

– Да никакую мне не нужно. И не понимаю даже, для чего ты…

– Кира, Андрюша! – окликнула я. Мальчики приостановились. – Что вы тут делаете так поздно?

– Морозов зашёл за мной, говорит: «Давай пройдёмся». Вот мы и гуляем, – скучным голосом ответил Кира.

– Это хорошо, что гуляете. Погода чудесная. А о чём у вас разговор?

Оба молчали. Я не стала настаивать. Мы поговорили о школьных делах; я спросила Киру, скоро ли выпишут из больницы его сестрёнку, болевшую дифтеритом. Кира, всегда рассказывавший о своих домашних, на этот раз отвечал нехотя.

– Ну, гуляйте, а я пойду. У меня ещё целый ворох диктантов. До завтра! – И я ускорила шаг.

Дня через два, провожая меня, по обыкновению, из школы, Савенков сказал:

– Марина Николаевна, Морозов Глазкову прямо проходу не даёт: поменяемся да поменяемся марками! Он хочет ту, которую Александр Иосифович прислал.

– Зачем она ему? Он ведь русских марок не собирает.

– Кира ему то же самое сказал. А он: «Начну собирать». Мы ему говорим: «Глазкову не сразу такая марка досталась, потерпи и ты. Будешь собирать, может и тебе посчастливится. Глазков ведь не просит у тебя бразильскую». А он своё: поменяемся, поменяемся! Глаза такие у него… завидущие, что ли…

Ещё через день-другой Татьяна Ивановна вечером постучала ко мне, и я услышала в её голосе улыбку, когда она торжественно объявила:

– К тебе пришли, принимай гостя!

Я открыла: в коридоре стоял Кира, до крайности смущённый, вертя в руках шапку.

– Гость, да ещё какой редкий! – сказала я. – Входи, входи, Кира. Дома всё в порядке? Соня уже вернулась?

– Соню завтра выписывают, мы с папой за ней поедем… Марина Николаевна, я вот почему… Я к вам не жаловаться, я посоветоваться.

– Слушаю тебя.

Сбиваясь, торопливо, Кира стал рассказывать то, о чём я, в сущности, уже знала: как настойчиво, изо дня в день Андрей предлагает Кире обменять полюбившуюся ему редкую марку.

– Марина Николаевна, зачем я стану её менять? Я о такой, знаете, сколько времени мечтал? Стоял в магазине, смотрел, любовался… Она такая дорогая, мне её никак не купить. Морозов говорит: «Назови любую, мой отец купит». Ну и пускай отец ему покупает. А зачем ему моя?

– Скажи ему решительно, что меняться не станешь, вот и всё.

– Марина Николаевна, – почти с отчаянием сказал Кира, – а он мне говорит: «Жадина! Скупой ты, говорит, – для товарища марку жалеешь. Я, говорит, с тобой водиться не стану, раз ты такой жадный». Я папу спросил, как мне быть, а папа говорит: «Я за тебя думать не могу, приучайся сам принимать решения. Подумай, говорит, обсуди сам с собой и поступай, как по-твоему правильно». Я не жадный, а только я решил не меняться!

Кира выпалил всё это одним духом. Он забыл о своём смущении и смотрел мне прямо в глаза.

– По-моему, ты прав, – сказала я.

– Я не жадный! – настойчиво повторил мальчик.

– Знаю. Мне Боря в прошлом году показывал, сколько марок ты ему подарил.

– Мне Лукарёв всё время говорит, чтоб я не менялся. Он мне сказал: «Вот спроси Марину Николаевну, она тебе тоже так скажет». Это он меня к вам привёл. Он меня внизу ждёт.

– Как ждёт? Почему же он не зашёл?

– Он стесняется. Я сам стеснялся. Он говорит: «Ты иди, у тебя дело, а чего я пойду?»

– Сейчас же сбегай за ним и скажи, что я велела ему подняться. Впрочем, нет… Галя! – позвала я, открывая дверь в коридор. – Оденься и сбегай вниз, там во дворе ждёт мальчик в чёрной ушанке. Это Лукарёв. Вели ему подняться ко мне.

– Лукарёв? Это Федя, да?

– Да, да, беги скорей.

– Бегу!

Галя мигом оделась, сбежала вниз и через минуту ввела в комнату Федю. Я позвала Галю посидеть с нами. Она притащила свою любимую вертолину. Оказалось, что ни Кира, ни Федя этой игры не знают. Галя разъяснила, в чём тут суть:

– Вот волчок, в нём такой квадратик вырезан, а внизу буквы. Вот я кручу, потом волчок остановится… видите, в квадратике видно «У»? Теперь надо взять карточку. На них вопросы разные, видите? «Что добывают в нашей стране?» Уголь. Ведь можно сказать, что у нас уголь добывают?

– Можно, – подтверждает Федя.

– Ну вот. А на этой карточке – «Что нужно охотнику или рыболову?» Значит, надо что-нибудь придумать на эту букву.

– Удочку надо рыболову, понимаю, – говорит Кира.

– Вот-вот. Тут разные есть вопросы – про явления природы, про полезные ископаемые, про характер. И надо на эту букву назвать. Только долго думать нельзя, надо сразу отвечать. Кто скорее всех скажет, тому очко. Давайте сыграем?

– Давай, – нерешительно ответили мальчики: они с нескрываемым уважением выслушали Галины объяснения и, кажется, боялись ударить лицом в грязь.

Галя с силой закрутила волчок и тут же протянула руку к карточкам:

– Буква «Ч»! Композитор!

– Чайковский, – с облегчением вымолвил Кира.

– Молодец, быстро ответил… Буква «Н»! Что необходимо туристу?

– Ноги… – нерешительно сказал Федя.

Мы с Кирой засмеялись.

– Что же вы смеётесь? – упрекнула Галя. – Он правильно ответил. Разве туристы без ног бывают? Буква «Щ»! Предмет, необходимый в домашнем обиходе!

– Щи! – объявил Федя, входя во вкус игры.

– Неправильно! – возмутилась Галя. – Щи – это не предмет, а еда!

– Щётка! – пришёл на выручку Кира.

– Буква «А»! Что тебе нравится в соседе слева?..

– Марина Николаевна, вы почему же ничего не говорите? Вам что нравится в соседе слева?

Я поглядела на Киру. Он даже рот приоткрыл от неожиданности и вопросительно смотрел на меня.

– Аккуратность, – пошутила я.

Мальчики засмеялись.

Потом я села за работу, а ребята ещё долго играли, и минутами я невольно прислушивалась к их возгласам. Иногда Галя поражала мальчиков своей находчивостью, иногда они ставили её втупик, потому что она, второклассница, не могла назвать часть корабля на «Ю» («Ют!» сказал Лукарев), не знала персонажей древних мифов на «Г» («Геракл! Геркулес!» наперебой кричали Кира и Федя) и не поняла, что такое Аустерлиц, когда понадобилось назвать известную битву. На вопрос: «Сознайся, каков твой недостаток на букву «Н», Кира ответил сразу:

– Нерешительность.

– А ты что же молчишь? – обернулась Галя к Лукареву.

Федя на мгновенье замялся.

– У меня, знаешь, не на букву «Н», – сказал он.

– А на какую?

– Признавайся, чего уж тут! – сказал Кира.

– Да что… известно, какой у меня недостаток.

– Кому известно?

– Марине Николаевне известно, – покосившись в мою сторону, негромко сказал Федя.

Кира и Федя ушли от меня в этот вечер очень довольные. Но история Шуриной марки на этом не кончилась.

«ХОРОШО ПРИДУМАЛ»

Иногда в большую перемену мальчики развлекались игрой, которая называется «Зверь – птица – рыба». Все становились полукругом, и водящий ровным голосом выкликал: «Зверь – птица – рыба! Зверь – птица – рыба! Зверь…» – и вдруг, указав на кого-нибудь пальцем, кричал; «Птица!» и быстро считал до трёх. За это время надо было назвать какую-нибудь птицу (или зверя, рыбу). Если, скажем, воробья, щуку или тигра раз назвали, повторять было уже нельзя.

Многие ребята быстро исчерпывали свой запас названий.

– Пума! – говорил Румянцев.

– Уже говорили пуму.

– Росомаха! – пытался спастись Володя.

– Я называл росомаху! – возражал Толя.

И только Серёжа Селиванов был неистощим.

– Турач! – кричал он.

– Это что? Разве есть такая птица?

– Есть. Она вроде фазана.

Или:

– Чо!

– Как так «чо»? Такого зверя нет!

– А вот и есть! Это красный волк. Он поменьше обыкновенного волка и, как лиса, рыжий. И хвост у него лисий – длинный и пушистый.

Серёжины зоологические «новинки» так часто вызывали удивление и недоверие, что он стал объяснять их сразу, не дожидаясь вопросов.

– Птица! – кричал ему водящий.

– Кеклики! – отвечал Серёжа и поспешно прибавлял: – Горные курочки.

– Зверь!

– Сивуч! Морской лев, огромный! Бывает, весит целых девятьсот килограммов. Ростом четыре метра, в обхват – три.

Раз, когда надо было назвать птицу, он сказал совсем уж неожиданно:

– Синяя птица!

– Это только в сказке, – возразил Горюнов.

Но Серёжа сказал, что синяя птица и на самом деле существует. Это лиловый дрозд. У него лиловое или тёмно-синее оперение, и он так и называется: «синяя птица». Живёт он на Кавказе, селится у снегов: «Куда снег, туда и он. Зимой спускается пониже, а летом забирается высоко в горы».

Застать Серёжу врасплох было невозможно; зверей и птиц он знал хорошо – не только по-книжному, по именам: знал их повадки и характеры. Я и раньше знала, что отец его охотник, что Серёжа всё детство провёл в деревне и теперь с нетерпением ждал лета.

Когда мы попадали в лес (осенью – за грибами, зимой – на лыжах), Серёжа чувствовал себя, как дома: он отлично знал грибы и находил их, как никто из нас; как-то он заметил на снегу заячьи следы и с увлечением объяснил, почему знает, что тут пробежал именно заяц, а не кто другой.

Первое время Серёже казалось, что над его пристрастием ко всякому зверью смеются, как над пустой, нестоящей забавой. Но однажды, ещё в прошлом году, я принесла ему книгу «Мои четвероногие друзья». Прочитав её, он стал с восторгом рассказывать про свою собаку Трезора. Потом я дала ему «Остров в степи», записки Дурова, книгу Пришвина. Он зачитывался этими книгами и в нескольких строчках пересказывал их содержание в нашей синей тетради (это была уже новая тетрадь, но тоже в синем переплёте).

Однажды на уроке, когда речь шла о пословицах, он вдруг сказал:

– А не все пословицы правильные. Вот говорят «Как волка ни корми, он всё в лес смотрит». Необязательно в лес. Волки и в болотах живут, и в степи, и в пустыне, лишь бы там разводили скот. И ещё есть пословица: «Дерутся, как кошка с собакой», а у нас Трезор очень дружил с Васькой.

Никто в классе не читал с таким выражением стихи Некрасова:

 
Плакала Саша, как лес вырубали,
 
 
Ей и теперь его жалко до слёз.
Сколько тут было кудрявых берёз!
 
 
Там из-за старой, нахмуренной ели
Красные гроздья калины глядели,
 
 
Там поднимался дубок молодой…
 

Читая напамять, Серёжа обычно смотрел в окно, и я уверена, что он живо представлял себе всё, о чём рассказывал поэт.

– Марина Николаевна, вы любите кошек? – спросил он как-то. – Неужели не любите? Да почему же? Они хорошие и всё понимают. У нас Васька больше всех любит мою маму. Он её в передней всегда встречает, ходит за ней, как собака, ласкается. А умный какой! Он даже служить умеет. Мы его, когда учили, не наказывали, не пугали, а всё лаской, и он в четыре дня научился. И не ворует. Вот ставьте перед ним хоть молоко, хоть мясо – он ни за что не тронет, только жмурится и отворачивается, чтоб не завидно было.

Как всякому, кто горячо, искренне чем-нибудь увлечён, Серёже хотелось делиться своими знаниями и наблюдениями. Ребята охотно слушали его «звериные рассказы». Сочинения на вольную тему Серёжа всегда писал о животных или о птицах.

Посмотрев коллекции Киры и Андрея и наслушавшись разговоров о марках, Серёжа предложил:

– Давайте всем классом собирать!

– Всем классом нельзя. Марки всегда собирают в одиночку, – возразил Морозов.

– Почему это? Давайте так: я буду собирать марки, на которых есть животные…

– Зоопарк в альбоме, – подсказала я.

– Вот-вот! – Серёжа благодарно взглянул на меня.

Больше сказать ему ничего не пришлось.

– У меня будут марки с растениями! – уже кричал Боря Левин. – У Кирсанова – про художников… Дим, хочешь художников?

– Таких марок мало, – неуверенно, но уже с искоркой интереса во взгляде сказал Дима.

– Про художников и музыкантов тогда, – вмешался Кира. – Вот и получится много. Есть марки Репина, Сурикова, Чайковского, Римского-Корсакова. Мишки есть художника Шишкина – в несколько красок, прямо как настоящая картина.

– Хорошо придумал! – скрепил Лёша и тут же сел записывать темы:

«Великая Отечественная война. Великие люди нашей Родины:

1) Писатели, художники и музыканты.

2) Учёные, изобретатели и путешественники.

Воздухоплавание.

Архитектура.

Спорт.

Марочный ботанический сад.

Марочный зоопарк».

– Только давайте условимся: не просто собирать и наклеивать, а с объяснениями, – сказала я. – Например, некрасовская марка. Надо под нею кратко, в несколько строчек, сообщить, что вы знаете о Некрасове: когда он родился и умер, какие произведения написал. Если на марке изображено дерево, напишите, в каких краях оно растёт и чем замечательно. Если здание – где построено, что вам о нём известно.

– А потом будем читать друг у друга! – подхватил Борис.

Разработали и план альбомов: надо сшить большие листы ватманской бумаги, разлиновать места для марок и подписей. Хранить альбомы решили в шкафу у Лёши.

На другой день я вошла в класс за несколько минут до начала урока (он был первый). При виде меня Морозов встал.

– Марина Николаевна, вот я принёс в общую коллекцию, – произнёс он.

Это была красивая тувинская марка – зелёная, с изображением забавной, словно удивлённой белки.

– Это на развод! – закричали ребята. – Молодец!

– Белка – это по моей части! – обрадовался Серёжа.

– Ты придумал, ты первый и начнёшь, – сказала я.

– Интересно, кого Глазков привёл? Медведя? – лукаво спросил Толя.

– А может, Кирилл ничего не принёс, – поддразнил его Лёша. – Не догадался – и всё.

– Догадался, – сказал Кира.

Встретив мой взгляд, он подошёл, осторожно вынул из конвертика марку и положил мне на стол.

– Какую принёс? Какую? – послышалось со всех сторон.

Я не успела ничего сказать. Гай, сидевший на первой парте как раз напротив моего стола, удивлённо вскрикнул:

– Первая русская! Которую Александр Иосифович подарил!

Все застыли. Та самая марка, с которой Кира нипочём не хотел расставаться! Та самая, из-за которой было столько волнений и споров!

– Зря ты это, – сказал наконец Лёша.

– Почему зря? – спросил Кира с обидой в голосе.

– Она тебе самому нужна.

– А по-твоему – мне нести, что самому не нужно?

– Да ведь… дарёное не дарят! – нашёлся Лёша. – Эту марку тебе подарили, значит ты не имеешь права никому её отдавать. Понял?

Я смотрела на Киру. Радость, что можно взять марку обратно, сомнение, неуверенность – хорошо ли это будет, смущение, благодарность Лёше за его неотразимые доводы, – всё перемешалось на этом лице. Он покраснел так, что светлые негустые брови стали казаться белыми, а чуть торчащие уши – одного цвета с галстуком. Губы вздрагивали.

– Видишь, Кира, – поспешила вмешаться я: – твоя марка замечательная, ценная, но она не входит ни в одну нашу тему. А в твоём альбоме она нужна. Ты возьми её. Мы тебе очень благодарны.

– Тогда я принесу для Кирсанова… Я принесу Маяковского, Руставели, Чехова и Некрасова.

– Вот и прекрасно! А теперь к доске пойдёт Федя и расскажет нам биографию Короленко.

Пока Лукарев шёл к доске, я взглянула на Морозова: он сидел хмурый, закусив губу.

НОВЕНЬКИЙ

– Сегодня Лёва не сможет притти к нам на сбор звена, – говорит Рябинин. – Он пишет сочинение по литературе.

Все понимают, что это значит.

Любовь Александровна, преподавательница литературы в старших классах, – человек строгий. Когда Лёве предстоит сдавать сочинение, он перечитывает всё, что можно найти по заданной теме, подолгу корпит над планом, иногда советуется со мною и всегда старается придумать интересное, не стандартное начало. Он, да и никто из старшеклассников, не осмелится написать, что литературный герой «является представителем»: все знают, как жестоко Любовь Александровна высмеет ученика, который не дал себе труда подумать, а попросту воспользовался готовой формулировкой. О списывании с учебника или с предисловий и говорить нечего. Никогда её презрение и насмешка не бывают так безжалостны, как в тех случаях, когда она обнаруживает в ком-нибудь желание блеснуть чужими мыслями.

Как-то, ещё в прошлом году, Лёва употребил в одном из своих сочинений такой оборот: «целиком и полностью». Он до сих пор помнит, как отчитала его Любовь Александровна. «И всю жизнь буду помнить», уверяет он.

Любовь Александровна строга со своими учениками, иногда беспощадна, но они никогда не чувствуют себя оскорблёнными.

Я понимаю: в жестоких, язвительных отповедях учительницы они чувствуют подлинное уважение к ним. Ведь так не станешь говорить с теми, кто неспособен понять, не станешь много требовать с того, кому всё равно не под силу выполнить требуемое.

Мы часто встречаемся с Любовью Александровной на бульваре по дороге в школу; ходу нам остаётся десять минут, за это время можно о многом поговорить. И сразу же начинается наш обычный разговор: «А вот у меня один мальчуган…» Или: «Видели бы вы, какое сочинение подал мне старший брат вашего Саши Гая!..» Так было и на этот раз: мы успели переговорить о многом к тому времени, как дошли до угла школьного переулка, и тут встретились с письмоносцем.

– Давайте-ка газеты, – в один голос сказали мы. – Есть ещё что-нибудь?

– Есть, – ответила девушка и протянула пачку газет и открытку.

Я взглянула и удивилась:

– Это вам, Любовь Александровна. Почему вам пишут на адрес школы?

– Мне? Странно. От кого бы это?

Она остановилась и пробежала глазами открытку. Я с недоумением заметила, что на щеках у неё проступают красные пятна, а между тёмными бровями всё глубже врезается сердитая косая морщинка.

– Взгляните, – сказала она отрывисто и протянула мне открытку.

Обращения не было. Я прочла:

«Я отец ученика 9-го класса Горчакова Владимира. По роду своей службы ходить в школу и справляться у вас о состоянии учёбы своего сына я не могу, а поэтому у меня единственная возможность следить и принимать соответствующие меры только через табель, который еженедельно отражает всё. Если посмотреть табель, то видно, что вы в течение ноября и начала декабря даже не соизволили взглянуть в табель, а в то же время предъявляете претензии родителям в том, что они не интересуются учёбой своего ребёнка. Я настаиваю ответить мне по этому вопросу, что даст мне возможность решить мои действия в дальнейшем».

Минуту я молча стояла перед Любовью Александровной, не зная, что сказать, не решаясь вернуть ей этот желтоватый прямоугольник, исписанный небрежным почерком, с замысловатой подписью в нижнем углу.

Вечером, вернувшись домой, я включила радио, выдвинула ящик письменного стола и принялась наводить порядок. Отложила в сторону письма брата – их я перечитывала редко. Выбросила какие-то залежавшиеся, ненужные бумаги. Наконец извлекла из дальнего угла пачку писем Анны Ивановны и стала читать одно за другим. Вот оно, наконец, то, которое я искала.

Это письмо написала мне Анна Ивановна почти два года назад, когда я кончала институт. «…Не буду напутствовать и наставлять тебя, – писала она, – не стану давать тебе советов. Ты сама всё знаешь, и жизнь и работа ещё многому научат тебя. Я только хочу сказать: ты – учитель, помни об этом с гордостью. Пусть никогда не изменит тебе чувство собственного достоинства. Не позволяй ни поступать, ни говорить с тобой грубо и бестактно, иначе ты унизишь не только себя, но и свой светлый, благородный труд. Не отступай, когда права, свято храни своё достоинство. Не забудь: ты – учительница, а тот, кто носит это имя, по праву может этим гордиться».

Это были справедливые слова. Но ведь одно дело – понимать, и совсем другое – суметь отстоять своё достоинство. Как поступит Любовь Александровна? Как поступила бы я на её месте? Этого я не знала…


* * *

После зимних каникул в мой класс пришёл новенький – Валя Лавров. Он был светловолосый и синеглазый с тёмной родинкой на щеке, оттенявшей нежный румянец. С первых дней он поразил меня тем, что охотно и весьма самоуверенно рассуждал на любую тему. О чём он только не судил с необозримой высоты своих двенадцати лет! Однажды, развернув принесённую из дому «Литературную газету», он сказал Лёве:

– А Маршак переводит совсем недурно.

– Я бы даже сказал, что он это делает хорошо, – не без юмора возразил Лёва.

И Валя снисходительно согласился:

– Да, пожалуй…

Ребята с любопытством прислушивались к этому взрослому, умному разговору. И хотя это было жестоко с моей стороны, я всё-таки спросила:

– А какие его переводы ты знаешь?

Пауза паузе рознь. Эта была такой длинной, что не могла не скомпрометировать Валю. Его щёки залились густой, жаркой краской. А Горюнов с улыбкой продекламировал:

 
Три мудреца в одном тазу
Пустились по морю в грозу.
Будь попрочнее
Старый таз,
Длиннее
Был бы мой рассказ.
 

Все засмеялись. И хотя мне очень хотелось сказать, что ничего не следует повторять с чужих слов, когда не знаешь сам, о чём речь, я удержалась: не стоило пригвождать бедного Валю к позорному столбу.

Валя сразу поразил ребят ещё и тем, что приезжал в школу и возвращался домой в блестящем светлосером автомобиле – марка эта была ещё новостью. Как-то мальчики окружили машину, наперебой обсуждая её достоинства. Особенно горячился Борис, доказывая, что по сравнению с этой машиной все остальные безнадежно устарели. Он обследовал серого, сверкающего, как зеркало, красавца вдоль и поперёк, полез даже под кузов и наконец встал, встрёпанный и довольный, отряхивая снег со своей ушанки.

– А ход у неё хороший? – осведомился он у Лаврова.

– Превосходный, – ответил Валя и как любезный хозяин распахнул дверцу: – Садись, поедем до моего дома.

Боря не заставил приглашать себя дважды. За ним тотчас влезли в машину ещё трое ребят. Они приготовились прокатиться если и не на другой конец города, то, во всяком случае, довольно далеко. Но их ждало жестокое разочарование: через три минуты машина остановилась у большого, всем знакомого дома, мимо которого многие проходили дважды в день; здесь-то, совсем близко от школы, и жил Валя Лавров.

Ребята вернулись в школу несказанно удивлённые: надо же – он живёт за углом, а за ним машину присылают!

С того дня Вале не давали проходу:

– Эй, Лавров, ты в буфет сам пойдёшь или станешь машину ждать? Лавров, тебе, пожалуй, до доски не дойти – проси, чтобы машину подали!

Надо отдать Вале справедливость: у него был большой запас добродушия – он не обижался, не пробовал ответить резкостью, но всё же чувствовал себя неловко.

Ещё один случай подорвал Валину репутацию. В день дежурства ему пришлось подмести класс. Плачевное это было зрелище! Ребята столпились в дверях и с любопытством смотрели: Валя взял щётку неумело, осторожно, пожалуй даже с опаской, словно это была не щётка, а бритва, и стал мести прямо себе на ноги.

– Что это ты как подметаешь? – не выдержал Лабутин.

Валя попытался ответить что-то вроде того, что он не девочка и домашнее хозяйство не его специальность, но подобные рассуждения в нашем классе давно уже вышли из моды.

– Одно слово – руки-крюки! – сказал Савенков. – Только и умеешь на машине разъезжать…

Постепенно обнаружилось, что этот самоуверенный мальчик, рассуждающий так гладко, по-взрослому, учится неважно: он с трудом удерживался на той грани, где тройка, того и гляди, может превратиться в двойку.

– Спроси у мамы, не может ли она зайти в школу, – сказала я однажды: – мне нужно с ней поговорить.

Так как Валя посмотрел на меня вопросительно, с беспокойством, я пояснила:

– Ты очень отстал по арифметике, правда ведь? Вот мы и решим, как тебе помочь. И вообще мне хотелось бы познакомиться с твоей мамой. Я знаю родителей всех учеников, а твоих не знаю. Так что если у мамы есть время, пусть зайдёт. Передашь?

– Передам.

На другой день он подошёл ко мне в коридоре и, глядя куда-то мимо, сказал с запинкой:

– Мама сказала… мама сказала: если вам надо с ней поговорить, можете ей позвонить по телефону.

Должно быть, я сильно покраснела, но, помедлив, сказала:

– Видишь ли, дома у меня телефона нет. А в школе, в канцелярии, всегда очень шумно и, когда разговариваешь, ничего не слышно. Вот я и просила маму зайти, чтобы поговорить спокойно, без помехи. А что, мама занята? Работает?

– Нет, не работает, она дома. Но она говорит: у неё нет времени ходить в школу.

Всё-таки через несколько дней она пришла: высокая, красивая, нарядная, с тёмной родинкой, совсем как у Вали, на нежнорозовой щеке. С плохо скрытым пренебрежением она оглядела меня с ног до головы:

– Вы просили меня зайти? Что случилось?

Я рассказала, что Валя отстал от класса, часто приходит в школу, не решив задач по арифметике или решив их неверно.

– Значит, в классе учительница не умеет как следует объяснить. Единственный вывод, который можно из этого сделать, – произнесла Лаврова.

– У нас арифметику преподает опытная учительница. Ученики любят её предмет и хорошо усваивают её объяснения. Дело в том, что Валя отстал. Ведь после того как вы приехали из Ленинграда, он не сразу поступил в школу.

– Тогда почему бы учительнице не остаться с ним после уроков и не объяснить то, чего ребёнок не понял?

– Лидия Игнатьевна оставалась с ним не раз, – сказала я, чувствуя, что этот высокомерный тон начинает выводить меня из равновесия. – Но необходимо, чтобы и дома кто-нибудь понаблюдал за тем, делает ли Валя уроки до конца или бросает на полдороге, как только у него что-нибудь не выходит.

– Вам не кажется, что вы с таким же успехом могли сообщить мне всё это по телефону?

– Нет, не кажется. Я думаю, что родители и учитель должны знать друг друга в лицо. Разве вы думаете иначе?

Вместо ответа она слегка пожала плечами. Потом заговорила:

– Скажите, а вам не кажется, что в ваши функции входит следить за взаимоотношениями детей? А вы забываете об этом. Дети дразнят Валю за то, что он приезжает в школу в автомобиле, и он мне сказал, что будет ходить пешком.

– Что же, он прав, – ответила я. – Иной раз после уроков он ждёт машину по полчаса, а дойти до дому – не больше десяти минут. Ведь вы живёте совсем рядом!

– Какой нелепый пуританизм! – воскликнула Лаврова.

Едва сдерживаясь, я сказала тихо:

– Вы говорите со мной неуважительно.

– Я вижу, нам вообще не о чем разговаривать, – сказала она, встала, повернулась и не спеша направилась к дверям.

Какое великолепное презрение! «Девчонка! – читалось в каждом её движении. – Не желаю обращать на тебя внимание!» Ох, если бы я могла и в самом деле вести себя в эту минуту, как девчонка, – с каким удовольствием я сказала бы ей вслед всё, что думала! Но дверь захлопнулась, а я всё ещё стояла молча, изо всей силы сжимая обеими руками спинку стула.

На другой день Валя в первую же перемену отвёл меня в сторону и сказал, густо краснея:

– Марина Николаевна, мама хочет перевести меня в другую школу, а я ни за что! Я привык и не пойду! Скажите ей!

– Нет, Валя, я не буду отговаривать твою маму.

– Вы хотите, чтоб меня взяли из вашего класса? – с обидой спросил он.

– Нет, совсем нет. Мы тоже привыкли к тебе и хотим, чтобы ты остался с нами. Но ты должен сам убедить в этом своих родителей.

– Папа сейчас в Ленинграде, а мама…

– Так вот, Валя, если хочешь остаться, постарайся объяснить маме, что ты уже свыкся с классом и с учителями. Может быть, она согласится с тобой.

Не знаю, как это удалось Вале, но он остался с нами.

Я уже говорила, что он о многом судил с чужих слов и с удивительным апломбом. Он так и сыпал где-то подхваченными и запомнившимися ему формулами вроде: «Теннис – благородный спорт» или «Искусство украшает жизнь».

Никакие мои отповеди и замечания («Не повторяй чужих слов», «Зачем ты говоришь о том, чего не понимаешь!») не подействовали бы так, как отношение к этой Валиной слабости самих ребят.

– В сущности, «Спартак» играет довольно серо, – сказал он однажды, на свою беду.

Ох, и досталось же ему! На него дружно напустились и болельщики «Спартака» и болельщики «Динамо». В два счёта ему доказали, что в футболе он ничего не смыслит: не умеет отличить защиту от полузащиты, не знает игроков «Спартака» и вообще не знает состава команд и даже не знает, кто такой Хомич. Словом, злополучный Валя был уличён.

После этого случая пышные его фразы перестали производить на ребят какое бы то ни было впечатление.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю