Текст книги "Сказки века джаза (сборник)"

Автор книги: Френсис Фицджеральд

Соавторы: Антон Руднев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 50 страниц) [доступный отрывок для чтения: 21 страниц]

На следующий день у Тэйна, во время обеда, Сэмюэль отбросил все притворство и открыто объяснился в любви. У него не было никаких планов, никаких иных намерений, за исключением одного: поцеловать эти губы еще раз, ощутить ее, такую маленькую, трогательную и любимую, снова в своих объятьях… Он проводил ее до дома, и на этот раз они целовались и целовались – до тех пор, пока их сердца не стали биться с бешеной скоростью, подчиняясь страстным словам и фразам, срывавшимся с его губ.

Неожиданно на крыльце послышались шаги, кто-то снаружи взялся за дверную ручку. Лицо Марджори покрыла смертельная бледность.

– Постой! – испуганным шепотом возразила она Сэмюэлю, но тот, раздосадованный нежеланным вторжением, уже подошел к входной двери и распахнул ее настежь.

Каждому доводилось видеть такое на сцене – в пьесах такие ситуации встречаются так часто, что, когда с чем-то подобным люди сталкиваются в жизни, то ведут себя совсем как актеры. Сэмюэлю показалось, что он на сцене, и строчки роли вполне естественно стали срываться с его губ: он заявил, что каждый имеет право на личную жизнь и с угрозой посмотрел на мужа Марджори, как бы проверяя, не ставит ли тот под сомнение это утверждение. Муж Марджори заговорил о святости домашнего очага, сразу же забыв о том, что последнее время он не казался ему таким уж священным. Сэмюэль продолжил тему, затронув «право на счастье», муж Марджори упомянул о старине, огнестрельном оружии и разводе по суду. Затем он замолчал и критически осмотрел участников действия: трогательно сжавшуюся на софе Марджори и застывшего в позе оратора, опирающегося на комод Сэмюэля.

– Марджори, иди наверх, – спокойно сказал он.

– Останься здесь! – быстро возразил Сэмюэль.

Марджори встала, покачнулась, села обратно, затем снова встала и неуверенными шагами направилась к лестнице наверх.

– Давайте-ка выйдем на улицу, – сказал муж Сэмюэлю. – Я хочу вам кое-что объяснить.

Сэмюэль бросил быстрый взгляд на Марджори, пытаясь прочесть по глазам, что она думает, затем сжал губы и вышел за дверь.

Светила яркая луна. Когда муж Марджори сошел со ступенек, Сэмюэль ясно увидел, что тот очень сильно переживает случившееся, но ему было нисколько его не жаль.

Они стояли и смотрели друг на друга, их разделяло всего несколько футов, и муж откашлялся, прежде чем начал говорить.

– Это моя жена, – тихо сказал он, но затем в нем поднялась волна праведного гнева. – Будь ты проклят! – крикнул он и изо всех сил нанес Сэмюэлю удар.

В ту же секунду, недалеко от земли, Сэмюэля осенило, что его уже били подобным образом два раза в жизни. Инцидент вдруг превратился в окончившийся сон, и он понял, что наконец-то проснулся. Он поднялся на ноги и выпрямился. Противник находился в ярде от него, в ожидании, подняв кулаки, но Сэмюэль знал, что, несмотря на физическое превосходство в несколько дюймов и фунтов, он не станет с ним драться. Ситуация как по мановению волшебной палочки мгновенно изменилась: миг назад Сэмюэль казался сам себе настоящим героем, а теперь он чувствовал себя скотиной, случайно забредшей на чужое пастбище, и силуэт мужа Марджори, четко вырисовывавшийся на фоне освещенных окон, казался силуэтом настоящего героя, вышедшего на защиту собственного дома.

Молча Сэмюэль развернулся и в последний раз пошел вниз по тропинке.

IV

Конечно же, после третьего удара Сэмюэль на протяжении нескольких недель добросовестно занимался самоанализом. Удар, который он получил в Андовере, был направлен на его личные малопривлекательные качества; рабочий времен его учебы в колледже выбил из него остатки снобизма; муж Марджори смог избавить его от алчущего себялюбия. Примерно на год из круга его интересов исчезла погоня за юбками, а через год он встретил свою будущую жену. Единственным типом женщин, достойным его внимания, оказались те, которых можно было защищать так же, как муж Марджори защищал свою супругу. Сэмюэль не мог представить свою «соломенную вдовушку», миссис Де Ферриак, в качестве единственной причины какой-либо стычки.

К тридцати годам он уже прочно стоял на ногах. Он работал у самого Питера Кархарта-старшего, который в те дни считался чуть ли не национальным героем. Внешне Кархарт напоминал статую Геракла, и в мире бизнеса о нем тоже слагали легенды: он делал деньги просто потому, что ему нравилось делать деньги, никогда не участвуя в дешевых спекуляциях или скандальных аферах. Он был близким другом отца Сэмюэля, но присматривался к сыну около шести лет, прежде чем пригласил его работать у себя. Одному Богу известно, сколько всего находилось у него под контролем к тому времени: шахты, железные дороги, банки, целые города. Сэмюэль был очень близок к нему, знал его привычки и настроения, его предпочтения, слабые и сильные места.

Однажды Кархарт вызвал Сэмюэля к себе в кабинет, плотно закрыл дверь, предложил ему стул и сигару.

– У тебя все в порядке, Сэмюэль? – спросил он.

– Да, а что?

– Мне стало казаться, что ты несколько подустал.

– Устал? – Сэмюэль искренне удивился.

– Ведь ты не выезжал из города уже лет десять, правда?

– Ноя ездил в отпуск, в Адирон…

Кархарт отмахнулся от такого ответа:

– Я имею в виду командировки. Чтобы самому видеть те вещи, которыми мы отсюда управляем.

– Да, – признался Сэмюэль, – я уже давно не покидал пределов конторы.

– Вот поэтому-то, – сказал Кархарт тоном, не терпящим возражений, – я и хочу отправить тебя по делам примерно на месяц.

Сэмюэль не возражал. Идея ему даже понравилась, и он решил, что как бы там ни было, а он сделает все так, как того захочет Кархарт. Безусловное подчинение было одним из «коньков» его работодателя, и окружавший его персонал был по-армейски вымуштрован и готов выполнять любые приказы, не рассуждая.

– Ты поедешь в Сан-Антонио и увидишься с Хэймилом, – продолжил Кархарт. – У него есть одно дельце, и ему нужен человек, который им займется.

Хэймил представлял интересы Кархарта на юго-западе страны и был человеком, который вырос в тени своего руководителя и с которым Сэмюэль был уже знаком заочно, по деловой переписке.

– Когда выезжать?

– Лучше всего завтра, – ответил Кархарт, взглянув на календарь. – Это будет первое мая. Я буду ждать твоего отчета к первому июня.

На следующее утро Сэмюэль отбыл в Чикаго, а два дня спустя уже сидел в кабинете Хэймила в офисе «Торгового треста Сан-Антонио». Для ознакомления с сущностью дела потребовалось совсем немного времени. Все вертелось вокруг нефти и касалось скупки семнадцати близлежащих к месторождению ранчо. Сделку необходимо было завершить в недельный срок, и это было самое обыкновенное принуждение под давлением обстоятельств. В движение были приведены силы, поставившие семнадцать землевладельцев между молотом и наковальней, и роль Сэмюэля фактически сводилась к простому наблюдению за процессом из маленькой деревушки вблизи Пуэбло. При наличии такта и некоторой сноровки правильный человек смог бы все провернуть без малейшего напряжения, потому что вся работа заключалась в надежном управлении идущим по накатанным рельсам поездом. Хэймил со столь ценимым его шефом коварством сумел все так устроить, что прибыль ожидалась гораздо большей, чем от иной сделки на «большом» рынке. Сэмюэль пожал руку Хэймилу, обещал обернуться за пару недель и отбыл в Сан-Фелипе, штат Нью-Мехико.

Конечно же, ему сразу пришло в голову, что Кархарт решил его проверить. Отчет Хэймила о его работе мог послужить началом следующего этапа в его карьере, но даже и без этого обстоятельства он бы приложил все усилия для успешного завершения предприятия. Десять лет, проведенные в Нью-Йорке, не сделали его сентиментальным; кроме того, он привык доводить до конца все, что начинал, и даже делать немного больше того, что от него требовалось.

Поначалу все шло хорошо. Конечно, прием был не особо радушным, но каждый из семнадцати владельцев ранчо знал, зачем приехал Сэмюэль, знал, что за этим стоит и знал, что у них было также мало шансов удержаться, как и у мух на оконном стекле. Некоторые безропотно покорились обстоятельствам, некоторые не желали сдаваться до конца, но, тщательно все взвесив и проведя консультации с адвокатами, так и не нашли никакой возможной зацепки. Нефть была обнаружена на пяти участках, на остальных двенадцати она, возможно, тоже была, но в любом случае эти двенадцать участков были совершенно необходимы Хэймилу для реализации его планов.

Сэмюэль довольно быстро вычислил, что лидером в этой компании был один из старожилов по имени Макинтайр, седовласый гладковыбритый мужчина лет пятидесяти, с бронзовым загаром, как и у любого, кто провел сорок лет подряд под солнцем Нью-Мексико, с ясным и спокойным лицом, привыкшим к ветрам Техаса и Нью-Мексико. На его ранчо нефть пока не была обнаружена, но его окружали нефтеносные земли, и ради того, чтобы не потерять свой участок, он был готов на все. Поначалу все смотрели на него как на единственного способного отвратить эту напасть, и он самолично исследовал все возможные для этого законные пути, но потерпел неудачу – и знал это. Он тщательно избегал встреч с Сэмюэлем, но Сэмюэль был уверен, что, когда настанет день подписания договора, он непременно появится.

И этот день настал: уже с утра майское солнце светило вовсю, от выжженной земли, насколько хватало глаз, поднимались волны горячего воздуха, а Сэмюэль суетился в своем маленьком импровизированном кабинете, расставляя стулья и скамьи и расчищая деревянный стол. Он заранее радовался, что дело было практически завершено. Ему как можно скорее хотелось вернуться к себе на восток, чтобы провести недельку на море вместе с женой и детьми.

Встреча была назначена на четыре часа, и он был несколько удивлен, когда в половине четвертого раздался стук и в дверях показался Макинтайр. Сэмюэль заочно проникся уважением к этому человеку, и ему было его немного жаль. Макинтайр, казалось, был частью этих прерий, и Сэмюэль на миг почувствовал укол зависти, которую живущие в городах люди иногда испытывают к тем, кто живет в тесном единении с природой.

– Добрый вечер, – сказал Макинтайр, остановившись в дверях, широко расставив ноги и уперев руки в бока.

– Приветствую, мистер Макинтайр. – Сэмюэль встал со стула, но решил обойтись без формального рукопожатия. Он думал, что владелец ранчо имел все основания страстно его ненавидеть, и нисколько его за это не винил.

Макинтайр вошел и неторопливо уселся на свободный стул.

– Ваша взяла, – неожиданно сказал он.

Это замечание не требовало никакого ответа.

– Как только я узнал, что за всем этим стоит Кархарт, – продолжил он, – я сдался.

– Мистер Кархарт… – начал было Сэмюэль, но Макинтайр устало отмахнулся.

– Не надо мне рассказывать об этом пройдохе!

– Мистер Макинтайр, – резко отозвался Сэмюэль, – если эти полчаса вы решили провести за разговорами подобного рода…

– Остыньте, юноша, – перебил его Макинтайр, – слова не могут оскорбить человека, который занимается подобными вещами.

Сэмюэль ничего не ответил.

– Это же просто грязное мошенничество. А сам мошенник не по зубам людям вроде нас.

– Но вам предложили честную цену, – возразил Сэмюэль.

– Заткнись! – резко оборвал его Макинтайр. – Я хочу, чтобы ты меня выслушал.

Он подошел к двери и посмотрел на расстилавшуюся перед ним землю, на залитые солнцем пастбища, начинавшиеся прямо от крыльца и заканчивавшиеся подернутыми зеленой дымкой далекими горами на горизонте. Когда он снова обернулся, его губы дрожали.

– Вот вы любите Уолл-стрит? – хрипло спросил он. – Или где там еще вы вынашиваете ваши чертовы планы?

Он сделал паузу.

– Думаю, что любите. Ни одна живая тварь не опускается до такой степени, чтобы хоть немножко не любить то место, где проходит его жизнь, то место, где его потом полито поле, которое дает ему плоды.

Сэмюэль посмотрел на него и почувствовал себя неуверенно. Макинтайр отер вспотевший лоб большим синим платком и продолжил:

– Я понимаю, что проклятый старый черт захотел заграбастать еще один миллион. Я понимаю, что мы всего лишь горстка бедняков, которую он мимоходом сметает со своего пути для того, чтобы прикупить себе еще пару шикарных колясок или чего-то в этом роде. – Он рукой указал в сторону двери. – Когда мне было семнадцать, вот этими руками я выстроил здесь дом. Когда мне исполнилось двадцать один, я привел в него жену, пристроил еще два крыла, купил четырех паршивых волов и начал пахать. Сорок лет подряд я смотрел, как солнце утром поднимается из-за этих гор, а вечером опускается вниз в кроваво-красном мареве, жара спадает, а затем на небе появляются звезды. В этом доме я был счастлив. В нем родился мой сын, в нем он и умер, весной – в такой же, как сегодня, жаркий вечер. А потом мы с женой стали жить одни, как и прежде, и пытались представить, что у нас есть настоящий дом, ну пусть почти настоящий, потому что нам всегда казалось, что наш сын где-то рядом, и часто по вечерам нам чудилось, что вот он, бежит по нашей тропинке, чтобы не опоздать на ужин.

Его голос задрожал, он не мог продолжать и снова отвернулся к двери; его серые глаза сузились.

– Это – моя земля, – произнес он, обведя пространство перед собой рукою, – моя земля, данная мне Господом. Это все, что у меня есть в этом мире, и это все, что мне в нем нужно. – Он стремительно провел рукавом рубахи по лицу, и его тон изменился, когда он повернулся и посмотрел Сэмюэлю в глаза: – Но, как я понимаю, если они захотят, то могут все это у меня отнять… Все отнять…

Сэмюэль почувствовал необходимость что-то сказать. Он почувствовал, что еще минута – и он совершенно потеряет голову. Поэтому как можно более спокойным тоном, приберегаемым им для улаживания самых неприятных дел, он начал:

– Это бизнес, мистер Макинтайр, – сказал он, – все в рамках закона. Возможно, что двоих или троих из вас мы не смогли бы купить ни за какие деньги, но основная часть владельцев согласилась на нашу цену. Иногда приходится жертвовать некоторыми вещами ради прогресса…

Никогда еще его собственные слова не казались ему столь фальшивыми. Неожиданно в нескольких сотнях ярдах от дома послышался приближающийся цокот копыт, что, к облегчению Сэмюэля, избавило его от необходимости продолжать свою речь.

Но и того, что он сказал, оказалось достаточно, чтобы горечь в глазах Макинтайра сменилась яростью.

– Ты и твоя чертова шайка! – воскликнул он. – Ни один из вас не испытывает ни капли любви ни к чему на этой земле! Вы все – отродье свиньи-копилки!

Сэмюэль поднялся со стула, и Макинтайр сделал шаг по направлению к нему:

– Ну что ж, краснобай, ты получишь нашу землю. А вот это можешь передать лично Питеру Кархарту!

От неожиданного молниеносного удара Сэмюэль, подпрыгнув, осел на пол. В голове у него все перемешалось, он смутно осознал, что кто-то вошел в комнату и схватил Макинтайра, но в этом уже не было необходимости. Владелец ранчо сам сел на стул и обхватил свою седую голову руками.

В голове Сэмюэля все еще шумело. Он осознал, что получил четвертый удар, и его захлестнул поток эмоций, вызванный тем, что неумолимый механизм, управлявший его жизнью, был снова приведен в действие. Все еще ничего не видя вокруг, он поднялся с пола и вышел из комнаты.

Последовавшие десять минут были, возможно, самыми тяжелыми за всю его жизнь. Многие на словах превозносят смелость в отстаивании собственной позиции, но в реальной жизни обязанности человека по отношению к своим близким вполне могут заставить его считать окоченелый труп чьей-то необходимости достаточным оправданием для того, чтобы забыть о своих убеждениях и скрыться под маской благоразумия. Сэмюэль всегда думал о своей семье, но не колебался ни секунды. Нокаут стал хорошим подспорьем для принятия решения.

Вернувшись в комнату, где его с беспокойством ожидали собравшиеся к назначенному часу землевладельцы, он не стал тратить время на объяснения.

– Джентльмены, – сказал он, – мистер Макинтайр любезно объяснил мне, что в этом деле правда находится на вашей стороне, а претензии Питера Кархарта являются абсолютно неоправданными. Я сделаю все от меня зависящее, чтобы вы смогли владеть принадлежащей вам землей до конца ваших дней.

Оставив изумленное собрание, он вышел из комнаты и в течение следующего получаса отправил две телеграммы, содержание которых ошеломило телеграфиста настолько, что работа почтового отделения оказалась парализованной до следующего утра: одна была адресована Хэймилу в Сан-Антонио, вторая – Питеру Кархарту в Нью-Йорк.

Сэмюэль не смог уснуть в ту ночь. Он думал о том, что впервые за всю свою карьеру окончательно и бесповоротно провалил порученное ему дело. Какой-то подсознательный инстинкт – сильнее, чем воля, сильнее, чем опыт, – заставил его сделать то, что, скорее всего, положит конец всем его планам и амбициям. Но дело было сделано, и ему даже не приходило в голову, что он мог поступить как-нибудь иначе.

Наутро ему принесли две телеграммы. Первая была от Хэймила. В ней было всего два слова:

«Проклятый идиот»

Вторая была из Нью-Йорка:

«Бросай все немедленно выезжай Нью-Йорк Кархарт»

Последовавшая неделя оказалась богатой на события. Хэймил яростно отстаивал свой план, был вызван в Нью-Йорк и провел незабываемые полчаса «на ковре» в кабинете Питера Кархарта. В июле он окончательно отказался работать в интересах Кархарта, а в августе тридцатипятилетний Сэмюэль Мередит был официально объявлен новым партнером Кархарта. Четвертый удар сделал свое дело.

* * *

Думаю, что у каждого есть хоть одна недостойная черта, накладывающая отпечаток на личность, образ мыслей и даже на внешний облик. Кое-кто умеет держать это в секрете, и мы никогда не узнаем об этом до тех пор, пока однажды не получим добрый удар в спину в темном закоулке. У Сэмюэля эта черта характера всегда проявлялась в действии, и ее созерцание приводило окружающих в ярость. Можно считать, что ему повезло, ведь когда его бес вылезал из своего укрытия, то всегда встречал на своем пути достойный отпор, заставлявший его снова прятаться обратно и долго восстанавливать силы. Один и тот же бес, одна и та же причина заставили его приказать друзьям Джилли покинуть его кровать и зайти в дом к Марджори.

Если бы вам только представилась возможность провести ладонью по подбородку Сэмюэля Мередита, вы обязательно бы почувствовали припухлость от давно зажившего шрама. Он признается, что так до сих пор и не знает, какой из ударов стал причиной появления шрама, но зато знает, что ни за что на свете он не хотел бы с ним расстаться. Он любит повторять, что «…кто старое помянет, тому глаз вон», и объясняет, что иногда, перед тем как принять какое-нибудь решение, ему просто необходимо дотронуться до своего подбородка. Репортеры принимают это за обыкновенную маленькую причуду, но мы-то знаем, что это не так. Это движение позволяет ему вновь ощутить пронзительную чистоту и ясность сознания, как после каждого из тех четырех ударов.

Майра и его семья

Наверное, каждый, кто учился в университете на востоке страны в последнее десятилетие, встречал Майру не меньше полудюжины раз, потому что Майрам жизненно необходимы университеты, как котятам – теплое молочко. В юности – лет в семнадцать или около того – все зовут Майру «чудесное дитя»; в девятнадцать лет она достигает своего расцвета, и должное ей отдают весьма тонким комплиментом, – едва лишь в беседе звучит ее имя, как всем уже сразу понятно, о ком идет речь; затем она превращается в «ту, с-бала-на-бал» или в «ту-Майру-что-от-моря-и-до-моря».

Вы можете увидеть ее практически в любой зимний день, если зайдете в вестибюль отеля «Билтмор». Обычно она там в компании второкурсников, только что прибывших из Принстона или Нью-Хейвена и пытающихся договориться, куда именно им лучше отправиться, чтобы скрасить танцами веселые часы: в клуб «Де-Винч» или же в «Красную гостиную» отеля «Плаза»? Потом один из второкурсников приглашает ее в театр, а затем зовет на февральский бал в университете – и тут же ныряет в такси, чтобы не опоздать на последний поезд.

И в номере на одном из верхних этажей ее непременно поджидает сонная матушка.

Когда Майре стукнет двадцать четыре, она вспомнит всех тех милых парней, за которых когда-то могла бы выйти замуж, вздохнет и отправится искать лучшее из того, что еще осталось. Но, прошу вас, без комментариев! Она же подарила вам свою юность, именно она под нежными взглядами множества глаз очаровательной кометой пронеслась по множеству балов, и ведь это она стала причиной неведомых дотоле романтических порывов в сотнях сердец юных варваров, – да разве хоть кто-нибудь осмелится сказать, что все это ничего не значит?

Мне следует немного рассказать о прошлом той Майры, о которой пойдет речь в этом рассказе. Я постараюсь изложить все как можно короче.

В шестнадцать лет она жила в особняке в Кливленде и училась в школе «Дерби» в штате Коннектикут. Именно тогда, в школьные годы, она начала посещать школьные танцы и университетские балы. Войну она решила переждать в женском колледже Смита, но в первый же год учебы, в январе, сильно влюбилась в одного юного офицера сухопутных войск, провалилась на экзаменах за первый семестр и с позором вернулась в Кливленд. Туда же неделю спустя прибыл и юный офицер.

Примерно в то самое время, когда она уже была почти уверена, что разлюбила его, ему пришел приказ отправляться на фронт, и в порыве вновь нахлынувшего чувства она вместе с матерью прибыла в порт отправки, чтобы там с ним попрощаться. Первые два месяца она писала ему ежедневно, следующие два месяца – раз в неделю, затем написала ему еще одно письмо. Это последнее письмо он так и не получил, потому что в один дождливый июльский день его череп насквозь пробила пуля из вражеского пулемета. Возможно, оно было и к лучшему, потому что в том письме она написала, что все, что между ними было, было ошибкой, и что-то ей подсказывает, что они никогда не будут счастливы вместе, и так далее.

Это самое «что-то» носило сапоги, в петлицах у него были серебряные крылышки, а сам он был темноволос и статен. Майра была абсолютно уверена, что на этот раз перед ней ее суженый, но, поскольку в середине августа в Келли-Филд пропеллер рассек его пополам, ей так и не удалось убедиться в этом наверняка.

И она вновь прибыла на восток страны: чуть похудела, стала немного бледнее (это ей шло), под глазами появились небольшие тени. Весь последний военный год она оставляла окурки от своих сигарет по всему Нью-Йорку в небольших фарфоровых пепельницах, украшенных названиями «Полночные шалости», «Коконат Гроув» и «Пале-Рояль». Ей был двадцать один год, и все кливлендские знакомые говорили, что матери следует вернуть ее домой, потому что Нью-Йорк ее портит.

На этом, пожалуй, и остановимся. Давно уже пора начинать наш рассказ.

* * *

Сентябрьским днем она отказалась от приглашения в театр ради чашки чая в компании юной миссис Артур Элкинс, с которой когда-то делила комнату в школьном общежитии.

– Хотелось бы мне, – сказала Майра, когда они уселись за изящный столик, – быть сеньоритой, или мадмуазель, или кем-то в этом роде. Подумать только! После выхода в свет только и остается, что выйти замуж, да и на покой!

Лейла Элкинс уже сталкивалась с подобным томлением духа.

– Да, действительно, – холодно ответила она. – Так и сделай!

– Лейла, мне кажется, что я уже не способна увлечься, – сказала Майра, подавшись вперед. – Я так много флиртовала, что теперь, целуясь с мужчиной, сразу же думаю: скоро ли он мне надоест? Никаких таких сильных чувств, как раньше!

– А сколько тебе лет, Майра?

– Прошлой весной исполнился двадцать один.

– Что ж, – самодовольно сказала Лейла, – прими от меня совет: не выходи замуж, пока тебе окончательно не наскучит флирт! Ты же понимаешь, как много ты теряешь?

– Пока не наскучит?! Да я уже по горло сыта своим бессмысленным существованием! Как это ни смешно, Лейла, но я чувствую себя какой-то древней развалиной! Прошлой весной в Нью-Хейвене со мной танцевали мужчины, которые выглядели как мальчишки; и в гардеробной я случайно услышала, одна девушка сказала: «Это же Майра Харпер! Она сюда уже восемь лет катается». Конечно, года на три она обсчиталась, но все же это вызвало у меня легкую календарную грусть.

– Мы с тобой впервые поехали на бал, когда нам было по шестнадцать, – пять лет назад.

– Боже мой! – вздохнула Майра. – А теперь меня уже некоторые ребята боятся! Так жалко! Да еще и самые симпатичные… Один вот по выходным три недели подряд ездил ко мне аж из Морристауна, и вдруг – как черт от ладана! Какой-то добрый приятель нашептал ему, что в этом году я активно ищу мужа, и он испугался, что все зайдет слишком далеко!

– Ну ты ведь и правда в активном поиске и хочешь замуж, разве не так?

– Думаю, да… В некотором смысле. – Майра умолкла и осторожно огляделась вокруг. – Ты знакома с Ноулетоном Уитни? Знаешь, он изумительно выглядит, а отец у него, говорят, очень состоятельный! Когда нас представляли, я заметила – он вздрогнул, услышав мое имя, и тут же стушевался, но, Лейла, дорогая, я же отнюдь не древняя и не невзрачная, правда?

– Конечно, правда! – рассмеялась Лейла. – И мой тебе совет: выбирай лучшее из того, что есть, – выбирай мужчину, у которого есть все, что тебе нужно, в плане ума, внешности, положения в обществе и денег; затем приложи все силы, чтобы его захватить, – ну, как раньше, у нас с тобой ведь все всегда получалось! И когда он станет твоим, не говори себе: «Ах, но он не умеет петь, как Билли!» или «Эх, ему бы еще поучиться играть в гольф». Нельзя получить все и сразу. Закрой глаза, отключи чувство юмора, а когда выйдешь замуж, все покажется тебе уже в ином свете, и ты будешь очень счастлива.

– Да, – рассеянно сказала Майра. – Такой совет я уже слышала.

– Легко быть романтиком, когда тебе восемнадцать! – подчеркнула Лейла. – Но через пять лет вся твоя романтика улетучивается, как дым!

– Мне было так хорошо, – вздохнула Майра. – Такие симпатичные парни были рядом со мной! Сказать по правде, я уже решила, за кем мне приударить.

– И за кем же?

– За Ноулетоном Уитни. Поверь: может, я и выгляжу несколько пресыщенной, но я все еще могу заполучить любого, кого только захочу!

– А ты его и правда хочешь?

– Да. Если кого и хочу, так только кого-нибудь вроде него! Он сногсшибательный и застенчивый… Очень милый и застенчивый… И еще, говорят, у них потрясающее имение в округе Вестчестер!

Лейла допила чай и бросила взгляд на свои наручные часики:

– Мне пора бежать, дорогая!

Обе встали и, неторопливо выйдя на Парк-авеню, поймали такси.

– Я ужасно рада за тебя, Майра; я знаю, что ты будешь очень счастлива!

Майра обошла небольшую лужицу на асфальте и, подойдя к такси, задержалась на подножке авто, балансируя, словно балерина:

– Пока, Лейла! Увидимся!

– До свидания, Майра. Удачи тебе!

И, хорошо зная Майру, Лейла подумала, что в данном случае последнее пожелание было излишним.

II

Главным образом именно поэтому в пятницу вечером шесть недель спустя Ноулетон Уитни заплатил таксисту семь долларов десять центов и, в смешанных чувствах, остановился рядом с Майрой на лестнице отеля «Билтмор».

Под внешней, безумно счастливой оболочкой его разума постепенно зрел тяжкий испуг от того, что он натворил. Ведь это он сам, защищаемый уже с первого курса Гарварда от ловушек очаровательных охотниц за состояниями, он самый, кого – с его молчаливого согласия – удалось буквально за загривок оттащить от нескольких юных и милых созданий, сейчас воспользовался отлучкой родителей на запад страны и умудрился так запутаться в силках, что теперь было сложно сказать, где силки, а где – он!

День прошел, как во сне: в ноябрьских сумерках после дневного спектакля они с Майрой смотрели на городскую толпу из романтического уединения кэба – что за удивительный экипаж! – и вот они уже сидят за чаем в «Ритце», и ее белая рука лежит на темном подлокотнике соседнего кресла, внезапно звучат торопливые сбивчивые слова… Затем они едут в ювелирный магазин, потом – безумный ужин в каком-то маленьком итальянском ресторанчике, где на обороте меню он написал: «Ты?» и передал его ей, а она подписала снизу вечно чудесное: «Ты же знаешь, что да!» А вот и день подходит к концу, и они стоят на лестнице у «Билтмора».

– Скажи! – шепнула Майра ему на ухо.

Он сказал.

Ах, Майра, как много воспоминаний, должно быть, пронеслось в твоей памяти в этот момент!

– Я так счастлива, милый! – нежно сказала она.

– Нет! Это я счастлив! Ты же знаешь… Майра…

– Знаю!

– Навсегда?

– Навсегда! Смотри, что у меня есть! – И она поднесла к губам новое кольцо с бриллиантом. О, Майра знала, что следует делать в таких случаях!

– Спокойной ночи!

– Спокойной ночи! Спокойной ночи…

Словно призрачная фея в мерцающем розовом платье, она легко взбежала по широким ступеням; ее щеки горели, когда она вызывала лифт.

Через две недели она получила от него телеграмму, которой он сообщал, что родители вернулись с запада и приглашают ее на недельку в гости в свое имение в округе Вестчестер. Майра телеграфировала время прибытия поезда, купила три новых вечерних платья и принялась паковать дорожный сундук.

Она приехала холодным ноябрьским вечером; сойдя с поезда в густых сумерках, она слегка поежилась от холода и поискала взглядом Ноулетона.

Какое-то время на платформе было много народу, все возвращались из города – слышалась разноголосица приветствий жен и семейных шоферов, затем раздалось громкое ворчание лимузинов, сдававших назад, разворачивавшихся и отъезжавших от станции. А затем – она и опомниться не успела – платформа опустела, и вокруг не осталось ни одного роскошного автомобиля. Должно быть, Ноулетон перепутал поезд!

С едва слышным «Черт возьми!» она пошла к возведенному в Елизаветинскую эпоху зданию станции, чтобы позвонить по телефону, но тут какая-то грязная и неряшливо одетая личность, приподнявшая в качестве приветствия свою видавшую виды фуражку, обратилась к ней надтреснутым и ворчливым голосом:

– Это вы мисс Харпер?

– Да, – сильно удивившись, ответила она. Неужели эта немыслимая личность могла быть шофером?

– Шофер приболел, – продолжала личность пронзительным ноющим тоном. – Я его сын!

Майра открыла от изумления рот:

– Вы про шофера мистера Уитни?

– Да! Как война началась, так он оставил только одного шофера. Экономит изо всех сил, чистый Гувер! – Он нервно потоптался и хлопнул в ладоши, облаченные в огромные краги. – Ну да ладно, чего тут на холоде стоять, болтать-то? Давайте ваш саквояж.

Потеряв от изумления дар речи, но ничуть не обескураженная, Майра последовала за своим провожатым до самого конца платформы. Напрасно она искала глазами лимузин – его там не было. Но долго удивляться ей не пришлось, потому что личность направилась прямо к видавшей виды машинке-развалюхе, в кабину которой и был помещен ее саквояж.