Текст книги "Издержки хорошего воспитания"

Автор книги: Фрэнсис Скотт Фицджеральд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Он (неожиданно):Я не хочу в вас влюбляться.

Она (подняв брови):А вас никто и не просит.

Он (невозмутимо):Но, наверное, придется. Я влюблен в ваш рот.

Она: Стойте-стойте! Прошу вас не влюбляться в мой рот – в волосы, глаза, плечи, туфельки, – но только не в рот.

Он: Он довольно красив.

Она: Он слишком мал.

Он: Вовсе нет! Дайте-ка взглянуть.

Он снова целует ее с той же обстоятельностью.

Она (слегка придвигаясь):Скажи что-нибудь нежное.

Он (испуганно):Боже упаси!

Она (отстраняется):Ну, не говори, раз это так трудно.

Он: Не можем же мы притворяться? Так скоро?

Она: У нас не такие временные рамки, как у других.

Он: И тут эти «другие».

Она: Давай сделаем вид.

Он: Не могу, это сентиментальность.

Она: А ты не сентиментален?

Он: Нет. Я романтик. Сентиментальные люди думают, что все вечно, романтик безнадежно надеется, что нет. Сентиментальность – это свойство эмоциональных людей.

Она: А ты не таков? (Прикрыв глаза.)Должно быть, вот так вы тешите свое высокомерие.

Он: Так… О Розалинда, Розалинда, не противьтесь, поцелуйте меня снова.

Она (на этот раз довольно холодно)-.Нет, я не горю желанием целовать вас.

Он (явно захваченный врасплох):Но минуту назад вы хотели целоваться.

Она: А теперь нет.

Он: Мне лучше уйти.

Она: И я того же мнения.

Он направляется к двери.

О!

Он оборачивается.

(Смеется.)Счет сто – ноль в пользу хозяев поля.

Он хочет вернуться.

Стоп-игра!

Он уходит.

Она быстро подбегает к комоду, достает портсигар и прячет его в боковой ящик стола. Входит ее мать с записной книжкой в руке.

Миссис Коннедж: Отлично. Я хотела с тобой поговорить наедине, прежде чем мы пойдем вниз.

Розалинда: Боже, ты меня напугала.

Миссис Коннедж: Ты очень дорого нам обходишься все последнее время.

Розалинда (кротко):Да.

Миссис Коннедж: Но дела твоего отца уже не так успешны, как прежде.

Розалинда (скорчив недовольную мину):Только не заводи разговор о деньгах.

Миссис Коннедж: Без денег ты и шагу ступить не сможешь. Мы последний год живем в этом доме, и если ничего не изменится, то у Сесилии не будет тех преимуществ, что есть у тебя.

Розалинда (нетерпеливо):Ну и что теперь?

Миссис Коннедж: Я прошу тебя оказать мне любезность не забывать кое о чем, я сделала подробную запись в блокноте. Во-первых, не исчезать с молодыми людьми. Возможно, иногда это было уместно, но теперь я прошу тебя оставаться в бальном зале, где я смогу тебя найти. Есть несколько мужчин, которых я хочу тебе представить, и мне не хотелось бы разыскивать тебя по углам, пока ты обмениваешься всякими глупостями с кем-то или выслушиваешь глупости.

Розалинда (саркастически):Да, выслушиваю, вот именно.

Миссис Коннедж: И не трать зря времени на студенческие компании – на мальчишек, которым по девятнадцать-двадцать лет. Я не возражаю против выпускного вечера или футбольного матча, но только не болтайся в стороне от выгодных партий, попусту тратя время в загородных кафе со всяким встречным-поперечным.

Розалинда (излагает свои принципы, которые, кстати, столь же высоки, как и у матери):С этим покончено, мама. Сейчас все не так, как в начале девяностых.

Миссис Коннедж (не обращая внимания):Я хочу сегодня вечером представить тебя нескольким друзьям твоего отца – все они еще довольно молоды.

Розалинда (понимающе кивает):Лет этак под сорок пять?

Миссис Коннедж (резко):Ну и что?

Розалинда: Да нет, все прекрасно. Они повидали жизнь, и у них такой восхитительно усталый вид (трясет головой),но они тоже хотят танцевать.

Миссис Коннедж: Я еще не видела мистера Блейна, но не думаю, что тебе стоит обращать на него внимание. Не похоже, чтобы у него водились деньги.

Розалинда: Мама, я никогда не думаю о деньгах.

Миссис Коннедж: Конечно не думаешь, потому что они у тебя никогда не задерживаются.

Розалинда (вздыхает):Надеюсь, однажды я выйду замуж за денежный мешок – чтобы не умереть со скуки.

Миссис Коннедж (сверяется с записной книжкой):Пришла телеграмма из Хартфорда. Приезжает Доусон Райдер. Мне нравится этот молодой человек, и он купается в деньгах. Мне кажется, что, поскольку тебе уже надоел Говард Гиллеспи, ты могла бы как-то поощрить Райдера. За месяц это уже третий его приезд.

Розалинда: А как ты догадалась, что мне надоел Говард Гиллеспи?

Миссис Коннедж: Бедный мальчик ходит с таким несчастным видом.

Розалинда: Это был один из романтических флиртов, победа без боя. Они всегда скоротечны.

Миссис Коннедж (завершая свою мысль):В любом случае мы хотели бы гордиться тобой сегодня вечером.

Розалинда: Разве я не красива?

Миссис Коннедж: Ты и сама это знаешь.

Снизу доносится скрежет струн – кто-то настраивает скрипку, погромыхивает барабан. Миссис Коннедж стремительно оборачивается к дочери.

Мы ждем.

Розалинда: Одну минутку.

Мать уходит. Розалинда стоит у стеклянного трюмо и с огромным удовольствием разглядывает себя в зеркале. Она целует ладонь и прикладывает пальчики к губам своего отражения. Затем гасит лампы и покидает комнату.

Какое-то время все тихо. Несколько аккордов на фортепиано, осторожное высказывание барабанов, шуршание нового шелка, звуки смешиваются на лестнице снаружи и вползают в комна ту через приоткрытую дверь. Расплывчатые силуэты мелькают в освещенном коридоре. Слышится чей-то смех, кто-то смеется в ответ, смех множится, становится общим. Затем кто-то входит через боковую дверь, включает свет и закрывает дверь. Это Сесилия.Она подходит к комоду, заглядывает в ящик, после некоторых колебаний направляется к столу, достает оттуда портсигар и берет сигарету. Закуривает, глубоко затягиваясь и выдыхая дым, подходит к зеркалу.

Сесилия (выговаривает с нарочитой светскостью):О да, выходы в свет в наши дни – это, знаете ли, настоящий фарс. Для того, кто наигрался в любовь задолго до своего семнадцатилетия, – это сплошное разочарование.

Пожимает руку воображаемому аристократу средних лет.

Да, ваше сиятельство, конечно, сестра мне много о вас рассказывала. Не хотите ли пыхнуть – они весьма изрядны. Называются… называются… а, «Корона». Вы не курите? Какая жалость! Полагаю, король не дает дозволения? Да, я охотно потанцую.

Кружится по комнате под музыку, которая доносится снизу. Она обнимает воображаемого партнера. В одной руке покачивается сигарета. Быстро опускается темнота, свет остается тусклым, пока…

Сцена 2

Занавес отделяет на сцене укромный уголок – кабинет на первом этаже; большую часть кабинета занимает уютный кожаный диван. В центре и по краям висят маленькие бра, над самим ложем – портрет очень старого и очень величественного джентльмена в духе шестидесятых годов девятнадцатого века.

Из-за сцены доносятся звуки фокстрота.

Розалиндасидит на диване, слева от нее – Говард Гиллеспи,недалекий юнец лет двадцати четырех. Очевидно, что он очень несчастлив, а ей довольно скучно.

Гиллеспи (невыразительно):Как вы можете говорить, что я изменился? Мои чувства к вам те же, что и прежде.

Розалинда: Но вы для меня уже не тот, что прежде.

Гиллеспи: Три недели назад вы говорили, что я вам нравлюсь, потому что я такой пресыщенный, такой равнодушный, – я до сих пор таков.

Розалинда: Но не для меня. Раньше мне нравились ваши карие глаза и тонкие ноги.

Гиллеспи (сокрушенно):Они и сейчас тонкие и карие.

Розалинда: Я думала, что вы не ревнивы. А теперь, куда бы я ни пошла, везде натыкаюсь на ваш взгляд.

Гиллеспи: Я люблю вас!

Розалинда (холодно):Мне это известно.

Гиллеспи: И вы уже две недели не даете себя поцеловать. Я всегда думал, что стоит поцеловать девушку – и она… она… завоевана.

Розалинда: Эти времена миновали. Меня надо завоевывать заново каждый день и каждый час.

Гиллеспи: Неужели вы серьезно?

Розалинда: Вполне, как обычно. Раньше было два вида поцелуев. Первый – это когда девушку целовали и бросали, а второй – когда ее целовали и делали предложение. Теперь появился третий вид – мужчину целуют и бросают. Если в девяностых мистер Джонс бахвалился, что целовался с девушкой, каждому было ясно, что у него с ней все кончено. Если мистер Джонс образца тысяча девятьсот девятнадцатого года говорит то же самое, то всякому ясно, что ему никогда больше ее не целовать. Учитывая достойное начало, теперь любая девушка может взять верх.

Гиллеспи: Но зачем вы играете мужчинами?

Розалинда (доверительно наклоняется вперед):Ради самого первого мгновения, когда в нем вспыхивает интерес. Тот самый миг – о, до первого поцелуя лишь слово, произнесенное шепотом, – который стоит всего остального.

Гиллеспи: А потом?

Розалинда: А потом ты заставляешь его выложить все о себе самом. И очень скоро единственным его желанием будет остаться с тобой наедине – он хандрит, ему не нужны ни борьба, ни игра – ты победила!

Входит Доусон Райдер.Ему двадцать два, он красив, несколько холоден, богат, верен себе, да, он зануда, но зато готов к успеху и не сомневается в нем.

Райдер: Надеюсь, что сейчас мой танец, Розалинда.

Розалинда: Конечно, Доусон. Мистер Райдер, это мистер Гиллеспи.

Они пожимают руки, и Гиллеспи уходит в чрезвычайно подавленном настроении.

Райдер: Вечеринка ваша, по всему, складывается удачно.

Розалинда: Правда? Я не замечала. Я устала, вы не откажетесь посидеть здесь?

Райдер: Откажусь? Да я в восторге! Мне противна сама идея суеты в отношениях. Вчера свидание с девушкой, сегодня свидание, завтра – снова.

Розалинда: Доусон!

Райдер: Что?

Розалинда: Интересно, вы уже знаете, что любите меня?

Райдер (остолбенев):Что? Э-э… Ну, скажу я вам, вы меня поражаете.

Розалинда: Потому что я, знаете ли, тот еще подарочек. Любой, кто на мне женится, хлопот не оберется. Я гадкая, ужасно гадкая.

Райдер: Ну, я бы так не сказал.

Розалинда: Да-да! Я такая – особенно с самыми близкими людьми. (Встает.)Идемте. Я передумала и хочу танцевать. Мама, наверное, уже сердится. (Начинают танцевать.)А в Хартфорде танцуют шимми? (Уходят.)

Входят Алек и Сесилия.

Сесилия: Это только с моим счастьем удается в перерыве оказаться рядом с собственным братцем.

Алек (мрачно):Если не хочешь, я могу уйти.

Сесилия: О господи, нет! С кем же я тогда начну следующий танец? (Вздыхает.)Балы поблекли с тех пор, как уехали французские офицеры.

Алек: Я надеюсь, что Эймори не влюбился в Розалинду.

Сесилия: Почему? Я думала, ты этого хотел.

Алек: Хотел. Но как увидел этих девиц, теперь и не знаю. Я ужасно привязан к Эймори. Он так раним, и мне не хотелось бы, чтобы кто-то бездушно разбил ему сердце.

Сесилия: Он очень симпатичный.

Алек: Она за него не выйдет, но девушке и не обязательно выходить за мужчину, чтобы разбить ему сердце.

Сесилия: Как они это делают? Вот бы узнать секрет!

Алек: Зачем, жестокая маленькая киска? Хорошо еще, что Господь наградил тебя курносым носом, а то повезло бы кому-то.

Входит миссис Коннедж.

Миссис Коннедж: Куда, скажите на милость, подевалась Розалинда?

Алек (радостно):Ты правильно выбрала, у кого спросить. Где же ей быть, как не с нами!

Миссис Коннедж: Ее отец выстроил в шеренгу восьмерых холостых миллионеров, чтобы представить ей.

Алек: Теперь пусть сформируют колонну и выполнят марш-бросок по коридорам.

Миссис Коннедж: Я совершенно серьезно – меня не удивит, если она в вечер своего первого выхода в свет окажется в каком-то кабаре с каким-нибудь футболистом. Вы поищите в левом крыле, а я пойду…

Алек (легкомысленно):Не лучше ли послать дворецкого в погреб?

Миссис Коннедж (совершенно серьезно):Уж не думаешь ли ты, что она там спряталась?

Сесилия: Это он так шутит, мама.

Алек: Мама сразу представила, как Розалинда на пару со знаменитым барьеристом вскрывает бочку пива.

Миссис Коннедж: Пойдемте же! Надо немедленно ее найти!

Уходят. Входят Розалиндаи Гиллеспи.

Гиллеспи: Розалинда, один только вопрос. Неужели я вам совершенно безразличен?

Входит Эймори.

Эймори: Этот танец за мной.

Розалинда: Мистер Гиллеспи, это мистер Блейн.

Гиллеспи: Мы уже встречались с мистером Блейном, вы ведь из Дейтона?

Эймори: Да.

Гиллеспи (отчаянно):Я бывал там. Довольно кошмарный городишко.

Эймори (язвительно):Не знаю. Я всегда считал, что лучше быть провинциальной острой подливкой, чем жидким столичным супчиком.

Гиллеспи: Что?

Эймори: О, только без обид.

Гиллеспикланяется и выходит.

Розалинда: Он слишком неотесан.

Эймори: Я однажды был влюблен в такую.

Розалинда: И что?

Эймори: Ах, да просто дура – ничего в ней не было, кроме того, что я сам ей приписал.

Розалинда: И что потом?

Эймори: В конце концов я убедил ее в том, что она умнее меня, а потом она меня… она дала мне от ворот поворот. Сказав, что я не представляю практической пользы.

Розалинда: А что это значит?

Эймори: О! Это значит: вожу машину, но не умею сменить колесо.

Розалинда: И чем же вы собираетесь заниматься?

Эймори: Писать – думаю начать здесь, в Нью-Йорке.

Розалинда: Гринич-Виллидж.

Эймори: Господи боже, я сказал «писать», а не «пить».

Розалинда: Мне нравятся деловые люди. Умные мужчины обычно такие уютно-домашние.

Эймори: Мне кажется, что я вас знаю целую вечность.

Розалинда: Со времен пирамид?

Эймори: Нет, я собирался поселить нас во Франции: я был бы Людовиком Четырнадцатым, а вы – моей… моей… (Изменившимся голосом.)Думаю, мы полюбим друг друга.

Розалинда: Я же предлагала притвориться.

Эймори: Если бы начали притворяться, это было бы слишком.

Розалинда: Почему?

Эймори: Эгоистичные люди в известном смысле обладают невероятной способностью к большой любви.

Розалинда: Притворись.

Запрокидывает голову. Он медленно целует ее в губы.

Эймори: Я не умею говорить нежности. Но ты прекрасна.

Розалинда: Не то.

Эймори: А что тогда?

Розалинда (печально):О, ничего. Стоит мне захотеть чувствительности, настоящих сантиментов, и я их не получаю.

Эймори: Я в жизни только их и встречал, и они мне опротивели до тошноты.

Розалинда: Так трудно бывает найти мужчину под стать нашим артистическим вкусам.

Кто-то открывает дверь, и в комнату врывается вальс. Розалинда встает.

Слышите? Кто-то играет «Поцелуй меня снова».

Он смотрит на нее.

Эймори: Ну и?

Розалинда: И?

Эймори (тихо, признавая поражение): Ялюблю тебя.

Розалинда: Я люблю тебя.

Целуются.

Эймори: О боже, что я наделал?

Розалинда: Ничего. Не говори, прошу. Поцелуй меня снова.

Эймори: Я не знаю, почему и как так случилось, но я люблю тебя – с первого взгляда.

Розалинда: И я тоже… Я… я… хочу принадлежать тебе.

В комнату задумчиво забредает ее брат, останавливается как вкопанный, а затем громко произносит: «Ой, простите!» – и выходит.

(Губы ее чуть дрожат.)Не отпускай меня, мне все равно, пусть все узнают…

Эймори: Повтори!

Розалинда: Я люблю тебя!

Размыкают объятия.

Ах, я еще очень молода, слава богу, и, слава богу, довольно красива, и, слава богу, счастлива… (Она замолкает, а потом в порыве откровения добавляет.)Бедный Эймори!

Он снова целует ее.

Занавес

Популярная девушка
Перевод Е. Калявиной

I

Каждую субботу около половины одиннадцатого Йенси Боумен с помощью какой-нибудь изящной уловки ускользала от кавалера и отправлялась из бального зала к более выгодному месту обзора в баре загородного клуба. Высмотрев там отца, она либо кивала ему, подзывая, если он тоже ее замечал, либо посылала к нему официанта, чтобы предупредить о своем неизбежном присутствии в баре. Если дело было до половины одиннадцатого и, значит, за огнедышащим коктейлем прошло не более часа, отец вставал со стула и нехотя позволял дочери уговорить себя переместиться в бальный зал.

«Бальным залом» эта комната звалась за неимением более точного определения. Она была из тех, что днем заставлены плетеной мебелью, и описать их можно, прибегнув к сентенции: «Ладно, пошли потанцуем». Еще она обозначалась как «Ну, там, внизу». Это было безымянное пространство всех загородных клубов Америки, где обычно заключались судьбоносные сделки.

Йенси знала, что, если отвлечет отца хоть на час и он проведет этот час, беседуя с ней или глядя, как она танцует, или даже, что редко случалось, потанцует и сам, то она сможет без опаски отпустить его на волю. Если же танцы закончатся до полуночи, то он вряд ли будет достаточно подогрет, чтобы причинить кому-нибудь беспокойство.

Все это требовало от Йенси значительных усилий, и не столько ради отца, сколько ради нее самой. Прошлым летом ей уже приходилось несколько раз краснеть за него. Однажды ночью, когда она никак не могла вставить слово в страстную и пространную речь некоего молодца из Чикаго, в дверях бального зала, легонько пошатываясь, показался отец. Его красивое лицо еще сильнее разрумянилось, выцветшие голубые глаза щурились и косили, когда он пытался вглядеться в лица танцующих, к тому же он явно вознамерился предложить себя первой же вдове, не успевшей отвести взгляд. Отец до смешного обиделся, когда Йенси настояла на немедленном отступлении.

С тех пор Йенси до минуты рассчитывала свою фабианскую тактику. [30]30
  Римский полководец Фабий Максим Кунктатор (Медлитель) успешно пользовался тактикой выжидания в борьбе с Ганнибалом. По его имени было названо социалистическое Фабианское общество, основанное в Лондоне в 1884 г.


[Закрыть]

Йенси и ее отец слыли самыми красивыми людьми в этом городишке на Среднем Западе. Лицо Тома Боумена лучилось радушием после двадцати лет служения доброму виски и дурной игре в гольф. Он держал контору в деловом квартале и полагал, что занимается некой сомнительной торговлей недвижимостью, но истинным призванием его и главной заботой в жизни было торговать великолепным профилем и демонстрировать раскованные породистые манеры в стенах загородного клуба. В этом клубе он и провел большую часть десятилетия, минувшего со дня смерти жены.

Манеры двадцатилетней Йенси определить труднее, но томностью их она была отчасти обязана меланхолическому характеру, отчасти тому, что в нежном возрасте побывала у неких родственников на Восточном побережье. Умница, но с непоседливым умом, подлунный романтик, не способный решить, следует выходить замуж по велению чувств или же ради удобства, причем последнюю из упомянутых абстракций олицетворял один из наиболее пылких обожателей Йенси. Тем временем она вела, и не без пользы, отцовский дом и старалась в безмятежном и невозмутимом ритме склонить беспробудное пьянство отца к трезвости.

Она его обожала. Она обожала его за красоту и за чарующие манеры. Он никогда не ронял репутации достойного члена йельского братства «Череп и кости». [31]31
  Одно из самых влиятельных братств старшекурсников Йельского университета.


[Закрыть]

Обаяние отца служило образцом, по которому ее впечатлительный темперамент бессознательно судил всех известных ей мужчин.

Тем не менее отец и дочь не опускались до сентиментальных отношений, буйно разросшихся на ниве прочитанных романов, ибо в жизни сантименты обычно вызревают только у старшего поколения. Йенси Боумен решила выйти замуж в течение года. Она искренне скучала.

Скотт Кимберли впервые увидел ее ноябрьским вечером в клубе. Хозяйка дома, в котором он гостил, сообщила ему, что Йенси – «изысканная красотка», и он не мог не согласиться с этим. С тонкой чувствительностью, удивительной для юноши двадцати пяти лет, он уклонился от того, чтобы быть представленным девушке немедленно, решив спокойно понаблюдать за ней часок, наполненный фантазиями, и посмаковать удовольствие или утрату иллюзий, слушая ее речи под конец захмелевшего вечера.

– Она до сих не оправилась от разочарования, не встретившись с принцем Уэльским, когда тот путешествовал по стране, – заметила миссис Оррин Роджерс, поймав его взгляд. – По крайней мере, она так сказала, уж не знаю – всерьез или в шутку. Говорят, что все стены у нее обклеены принцем Уэльским. [32]32
  Сын короля Георга V, один из самых желанных холостяков в 1920-е гг.


[Закрыть]

– Кем? – вдруг спросил Скотт.

– Да принцем Уэльским.

– Кто обклеил стены?

– Да она же – Йенси Боумен, девушка, которую вы назвали привлекательной.

– Выше определенного уровня привлекательности все девушки привлекательны одинаково.

– Полагаю, вы правы.

Тональность голоса миссис Роджерс чуть изменилась. Она никогда в жизни не понимала обобщений, пока те не становились привычными ее слуху из-за постоянных повторений.

– Поболтаем о ней, – предложил Скотт.

С притворно-укоризненным смешком миссис Роджерс согласилась позлословить.

Танцы были в разгаре. Оркестр низвергал слабый водопад музыки в уютную комнату под зелеными фонарями, и две удачливые пары, в этот вечер представленные местным молодняком, мирно вплывали в вечность, подчиняясь ее ритму. Только несколько бесхозных кавалеров уныло топтались в дверном проеме, и внимательный взгляд мог бы отметить, что зрелище это далеко не так весело и беззаботно, как хотелось бы. Эти парни и девушки знали друг друга с детства, и, хотя некоторые женитьбы уже затевались в бальном зале и в тот вечер, это были помолвки в своей среде, браки от безысходности или даже просто от скуки.

Связям этим не хватало живости романов между семнадцатилетними, вспыхивавших в короткие искристые праздники. А здесь, думал Скотт, пока его взор уже привычно высматривал Йенси, происходит спаривание выпавших в осадок, невзрачных, скучных, не прижившихся в обществе. Это соединение вызывалось одинаковым побуждением, возможно ради более пленительной судьбы, но при этом не столь прекрасной и менее юной. Скотт и сам казался себе глубоким стариком.

Но одно лицо в толпе не поддавалось его обобщениям. Когда его взгляд отыскал среди танцующих Йенси Боумен, Скотт почувствовал себя гораздо моложе. Она была воплощением всего, что не возродилось на этих танцах, – элегантной юности, заносчивой, ленивой свежести и красоты, печальной и бренной, как сон. Ее кавалер, парень с характерной красной физиономией, испещренной белыми полосками, словно его отхлестали по щекам на морозе, не вызывал у Йенси особого интереса, ее меланхоличный взгляд рассеянно скользил по комнате, выхватывая то лицо, то наряд.

– Темно-синие глаза, – сказал Скотт, обращаясь к миссис Роджерс, – не знаю, выражают ли они что-нибудь еще, кроме того, что они прекрасны, но этот нос, верхняя губа и подбородок определенно аристократичны… если такое понятие еще существует, – добавил он примирительно.

– О, она весьма аристократична, – согласилась миссис Роджерс. – Ее дед был сенатором или губернатором, или что-то в этом роде, в одном из южных штатов. Отец тоже выглядит как аристократ. О да, оба весьма аристократичны, они явно аристократы.

– Но она кажется ленивой.

Скотт наблюдал, как желтое платье вынырнуло и снова погрузилось в поток танцоров.

– Двигается словно нехотя. Даже странно, что танцует так хорошо. Она обручена? А кто это все время ее перехватывает, вон тот парень, что залихватски заткнул галстук за воротник и щеголяет потрясающими косыми карманами?

Скотта до того раздражала настойчивость молодого человека, что его сарказм прорвал кольцо беспристрастности.

– Ах этот, – миссис Роджерс наклонилась, кончик языка чуть высунулся, – этот юноша О’Рурк. Он от своего не отступится, я уверена.

– А я уверен, – вдруг сказал Скотт, – что вам придется представить меня, если она случайно окажется рядом, когда доиграет музыка.

Они встали и принялись высматривать Йенси – миссис Роджерс, маленькая, толстеющая, нервная, и кузен ее мужа Скотт Кимберли – брюнет, чуть ниже среднего роста.

Скотт был сирота, унаследовавший полмиллиона, и причин для присутствия его в этом городишке было не больше, чем если бы он отстал от поезда.

Они искали Йенси еще несколько минут – и напрасно. Желтого платья чарующе медлительной Йенси больше нигде не было видно.

Часы показывали половину одиннадцатого.