355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Фрэнк Патрик Герберт » Все хроники Дюны (авторский сборник) » Текст книги (страница 22)
Все хроники Дюны (авторский сборник)
  • Текст добавлен: 6 октября 2016, 18:18

Текст книги "Все хроники Дюны (авторский сборник)"


Автор книги: Фрэнк Патрик Герберт



сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 195 страниц) [доступный отрывок для чтения: 44 страниц]

Звук постепенно стих.

– Видел я космические фрегаты, что были поменьше… – прошептал Пауль.

Она кивнула, не отрывая взгляд от пустыни. Там, где прошел червь, остался завораживающе ровный след. Уныло-бесконечный, тянулся он перед ними, словно маня за собой, под далекую линию горизонта.

– Когда отдохнем, – сказала Джессика, – продолжим твои занятия.

Он подавил внезапное раздражение.

– Мама, а тебе не кажется, что можно было бы обойтись и без…

– Вот ты сегодня ударился в панику, – строго сказала она. – Возможно, ты и знаешь свой разум и бинду-иннервацию лучше меня. Но вот свою прана-мускулатуру тебе еще изучать и изучать. Видишь ли, тело порой начинает действовать само по себе, независимо от своего хозяина. Я могу тут еще многому научить тебя. Ты должен научиться контролировать каждую мышцу, каждый нерв своего тела, научиться управлять4ими. Тебе нужно повторить работу с руками. Начнем с мускулатуры пальцев, сухожилий кисти и чувствительности подушечек. – Она повернулась. – А теперь – ступай в палатку.

Он согнул и разогнул пальцы, наблюдая, как мать забирается в диститент, проползая через отверстие сфинктерного клапана. Кажется, он все равно не сумеет отговорить ее – она упорна в своем намерении. Придется подчиниться…

«Не знаю, что они со мной сделали, но и я сам кое-что сделал для этого», – подумал он.

Это надо же – повторить работу с руками!

Он посмотрел на свою руку. Какой беспомощной кажется она по сравнению с таким чудовищем, как этот червь…

Глава 6

Мы пришли с Каладана – райского мира для нашей, человеческой формы жизни. Там, на Каладане, не было нужды строить рай для тела или духа – перед нашими глазами была уже райская действительность. Но за нее мы заплатили ту цену, какой люди всегда расплачивались за райскую жизнь: мы стали слабыми, изнеженными, потеряли закалку.

(Принцесса Ирулан, «Беседы с Муад'Дибом»)

– Ты, значит, и есть тот самый знаменитый Гурни Халлек, – повторил его собеседник.

Халлек стоял в круглом, вырубленном в скале зале, оборудованном подо что-то вроде конторы, напротив сидящего за металлическим столом контрабандиста. На хозяине кабинета были фрименские одежды, но глаза не были такими беспросветно-синими, как у фрименов, выдавая, что ему нередко приходится есть инопланетную пищу, Помещение имитировало центральный командный пункт космического фрегата – на одной шестой стены размещались экраны интеркомов и внешнего обзора; с обеих сторон дугу экранов замыкали пульты управления вооружением; а стол выступал из противоположной стены.

– Я – Стабан Туек, сын Эсмара Туека, – представился контрабандист.

– Тогда я именно тебя должен благодарить за оказанную помощь, – поклонился Халлек.

– А-а, благодарность… – неопределенно сказал Туек. – Что ж, присаживайся.

Из стены, возле экранов, выдвинулось корабельного типа глубокое кресло, и Халлек со вздохом опустился в него. Он почувствовал, как устал. Теперь он видел свое отражение в темной поверхности экрана возле контрабандиста и скривил губы, заметив тяжелые линии на своем бугристом лице – следы усталости. Багровый шрам от чернильника на скуле тоже искривился от его гримасы.

Оторвавшись от отражения, Халлек взглянул на Туека. Да, он походил на отца – те же густые тяжелые брови, такие же рубленые черты…

– Твои люди сказали мне, что твой отец убит Харконненами, – проговорил Халлек.

– Может, Харконненами, а может – и предателями из ваших, – бросил Туек.

Гнев почти заставил Халлека забыть об усталости.

– Ты можешь назвать имя?

– У нас нет полной уверенности…

– Суфир Хават подозревал леди Джессику…

– М-мм… Бене-Гессеритская ведьма… возможно. Но Хават сейчас в руках Харконненов.

– Слышал. – Халлек глубоко вздохнул. – Похоже, без новых убийств не обойдется.

– Мы не предпримем ничего, что могло бы привлечь к нам внимание, – отрезал Туек.

Халлек замер:

– Как, а…

– Ты и все твои люди найдете среди нас убежище, – сказал Туек. – Ты говорил о благодарности? Прекрасно; можешь отработать свой долг. Нам нужны настоящие храбрецы. Хотя попытайся ты выступить против Харконненов – и мы не задумываясь уничтожим тебя.

– Но они же убили твоего отца!

– Возможно. Но даже если и так… Я отвечу тебе, как отвечал мой отец тем, кто сперва действует, а потом думает: «Камень тяжел, и песок весит немало; но гнев глупца еще тяжелее».

– Ты хочешь сказать, что спустишь им это с рук? – презрительно прищурившись, спросил Халлек.

–Такого я не говорил. Я лишь сообщаю, что не хочу ставить под удар наш договор с Гильдией. А Гильдия хочет, чтобы мы играли осторожно. Для того чтобы уничтожить врага; есть и другие методы…

– А-аа…

– Вот именно – «а-аа» Хочешь искать свою ведьму – ищи. Но я должен предупредить тебя, что скорее всего ты опоздал… к тому же мы сомневаемся, что предала именно она.

– Хават редко ошибался.

– Но все же ошибался. Например, дал себя заполучить Харконненам.

– Так, по-твоему, это он предатель? Туек пожал плечами:

– Этот вопрос представляет скорее чисто академический интерес. Ведьма, как мы имеем основания полагать, мертва. Харконнены по крайней мере в этом убеждены.

– Ты, похоже, многое знаешь о Харконненах.

– Намеки, предположения, слухи и просто догадки.

– Нас семьдесят четыре человека, – проговорил Хал-

лек. – Раз ты действительно хочешь взять нас к себе, то, значит, уверен, что герцог мертв.

– Видели его труп.

– А… мальчик? Молодой господин, Пауль? – Халлек попытался сглотнуть, но горло перехватило.

– Согласно последним сведениям, он и его мать попали в пустынную бурю. Так что мало надежды даже на то, что найдутся хотя бы их кости…

– Значит, и ведьма мертва… все мертвы… Туек кивнул.

– А вдобавок ко всему Зверь Раббан, как говорят, снова возьмет власть на Дюне в свои руки.

– Граф Раббан Ланкивейльский?

– Он самый.

Халлеку пришлось приложить немалое усилие, чтобы подавить вспышку ярости. Задыхаясь, он медленно сказал:

– К Зверю Раббану у меня есть свой счет. Я задолжал ему за смерть всей моей семьи… – Он провел пальцами по скуле, – И за это…

– Можно ли рисковать всем ради поспешного сведения счетов? – укоризненно сказал Туек. Он хмурился, глядя, как ходят желваки на скулах Халлека, как обратился куда-то внутрь взгляд его полуприкрытых глаз.

– Д-да… я знаю, – выдохнул наконец Халлек.

– Итак, ты и твои люди можете оплатить вывоз вас с Арракиса, работая на нас. Есть много мест, куда…

– Я снимаю со своих людей все обязательства передо мной. Пусть решают сами. Но раз Раббан здесь – я остаюсь.

– Не уверен, что мы сможем тебя оставить – с такими-то настроениями…

Халлек в упор взглянул на контрабандиста:

– Ты сомневаешься в моем слове?

– Не-ет.-..

– Ты спас меня от Харконненов. Я был верен герцогу Лето за то же… Поэтому я остаюсь на Арракисе. С тобой… или с фрименами.

– Высказана мысль или нет – но она реальна и имеет силу, – сказал Туек. – А ты знаешь, что, оказавшись среди фрименов, можешь найти грань между жизнью и смертью слишком острой… и подвижной?

Халлек прикрыл на миг глаза – на него внезапно навалилась чудовищная усталость.

– «Где Господь, который… вел нас по пустыне, по земле сухой и необитаемой, по земле сухой, по земле тени смертной?..» – пробормотал он.

– Не торопись – и день твоей мести придет, – сказал Туек. – Поспешность – орудие шайтана. Умерь свое горе, у нас есть все необходимое для того. Есть три вещи, способные успокоить сердце – вода, зеленая трава и красота женщин.

Халлек открыл глаза.

– Я предпочел бы, чтобы возле моих ног текла кровь Раббана Харконнена. – Он в упор посмотрел на Туека. – Ты думаешь, придет такой день?

– Я почти никак не связан с твоим будущим, Гурни Халлек. Все, что я могу, – это помочь тебе сегодня.

– Тогда я принимаю помощь – и остаюсь с тобой, пока ты не решишь, что пришло время мстить за твоего отца «и всех, кто…

– Слушай, воин… – Туек перегнулся через стол, вытянув шею и жестко глядя на Халлека. Лицо контрабандиста закаменело. – Вода моего отца… За его воду я расплачусь сам. Собственным клинком.

Халлек ответил Туеку таким же взглядом в упор. В этот миг контрабандист напомнил ему герцога Лето: вождь, смелый, уверенный в себе, непоколебимый в своих поступках. Да, точно как герцог Лето… до Арракиса.

– Ты хочешь, чтобы мой клинок был рядом с твоим? – спросил Халлек.

Туек откинулся на спинку кресла, расслабился, молча разглядывая Халлека.

– Ты считаешь меня воином? – настаивал Халлек.

– Во всяком случае, ты – единственный из приближенных герцога, кому удалось спастись, – ответил Туек. – Враг был гораздо сильнее, но ты боролся и отходил… Ты боролся с ним, как мы – с Арракисом.

–А?..

– Мы живем пока что в покорстве, Гурни Халлек, – объяснил Туек. – Наш враг – Арракис.

– Значит, «бей врага поодиночке» – так?

– Так.

– Это и фрименский принцип?

– Возможно.

– Ты сказал, что жизнь с фрименами может показаться мне слишком суровой. Ты имел в виду, что они живут в открытой Пустыне?..

– Кто знает, где живут фримены? Для нас Центральное плато – земля ничейная, пустая… Но я хочу поговорить с тобой еще вот о…

– Мне говорили, что Гильдия старается не водить свои меланжевые лихтеры над Пустыней, – сказал Халлек. – Но ходят слухи, что если все-таки лететь над Пустыней и знать, где искать, – можно увидеть в некоторых местах островки зелени…

– Слухи! – скривился Туек. – Ну ладно. Так что ты выберешь – жизнь с нами или с фрименами? Мы живем в относительной безопасности; наш сиетч высечен в скале, у нас есть собственные хорошо укрытые котловины. Мы живем, в конце концов, как цивилизованные люди. А фримены… шайки бродяг и оборванцев, которых мы нанимаем как охотников за Пряностью…

– Но они могут убивать Харконненов.

– А результат? Уже сейчас за фрименами идет охота, как за дикими зверями. С лучеметами – они ведь не используют Щиты. Их просто уничтожают. А почему? Потому, что они убивали Харконненов.

– Именно Харконненов? – спросил Халлек.

– Что ты имеешь в виду?

– Разве ты не слышал, что на стороне Харконненов, возможно, были сардаукары?

– Опять слухи…

– Но погром – это совсем не в стиле Харконненов. Слишком расточительно.

– Я верю только тому, что вижу своими глазами, – отрезал Туек. – Выбирай же, воин! Я – или фримены. Я могу обещать тебе убежище и возможность когда-нибудь пролить кровь нашего общего врага. Можешь в этом на меня положиться. Ну а фримены смогут предложить тебе лишь жизнь – жизнь преследуемого, жизнь дичи.

Халлек задумался – слова Туека звучали мудро и сочувственно. Но все же что-то его настораживало, а что – он и сам не понимал.

– Ты должен больше верить себе, – настойчиво сказал Туек. – Чьи решения помогли тебе в бою, если не твои собственные? Решай.

– Да, решать надо, – проговорил Халлек. – Так герцог и его сын мертвы?

– Харконнены считают, что мертвы. В подобных делах я склонен верить Харконненам… – Мрачная улыбка коснулась губ Туека. – Но в чем-либо ином – вряд ли.

– Тогда я принимаю решение, – сказал Халлек, Он в традиционном жесте поднял правую руку ладонью вверх, прижав большой палец. –. Мой меч – твой меч.

– Я принимаю его.

– Хочешь ли ты, чтобы я постарался привлечь на твою сторону также и моих людей?

– Ты что, предоставишь им решать это самим?

– Они шли за мной – до сих пор. Но почти все они уроженцы Каладана. Арракис обманул их: они потеряли здесь все, кроме своей жизни. Поэтому я бы хотел, чтобы они могли решать сами…

– Разве теперь время миндальничать? Ведь они же шли за тобой.

– Иначе говоря, они тебе нужны.

– Мы всегда найдем дело для опытных бойцов. Особенно в такие времена.

– Ты принял мой меч. Хочешь ли ты, чтобы я убедил и своих людей?

– Я думаю, Гурни Халлек, что они пойдут за тобой.

– Надеюсь, что да.

– Уверен.

– И так, я могу решать это сам?

– Решай.

Халлек не без труда встал из глубокого кресла – даже это небольшое усилие, оказывается, было слишком тяжело для него.

– Сейчас я бы хотел посмотреть, как они устроены и не нуждаются ли в чем-нибудь.

– Обратись к моему квартирмейстеру, – сказал Туек. – Его звать Дриск. Передай, что я велел проявить к вам максимум внимания. Чуть позже я подойду сам, а сейчас я прежде всего должен проследить за отправкой груза Пряности.

– С кем удача, тот всюду пройдет, – пробормотал Халлек.

– Всюду, – подтвердил Туек. – Надо сказать, в смутное время в нашем деле открываются просто редкостные возможности…

Халлек кивнул. Послышался тихий шелест. Гурни ощутил движение воздуха – рядом с ним открылся люк. Он повернулся и, пригнувшись, вышел.

Он оказался в зале, через которую незадолго до этого его с товарищами провели люди Туека. Длинное, узкое помещение было высечено в скале – гладкие стены показывали, что тут применялись лучерезы. Потолок, следуя природному строению скалы и образуя надежный свод, уходил вверх достаточно высоко, чтобы обеспечить естественную циркуляцию воздуха в помещении. Вдоль стен тянулись закрытые шкафчики и стойки с оружием.

Не без гордости Халлек отметил, что те из его людей, кто был способен держаться на ногах, все еще стояли. Даже усталые, потерпевшие поражение они не позволяли себе расслабиться. Среди них Халлек заметил также медиков контрабандистов, которые оказывали помощь раненым. По левую руку составили контейнеры-носилки, и возле каждого из тяжелораненых сидел кто-нибудь из людей Атрейдесов.

Это было в правилах Дома Атрейдес, с этого начиналось обучение воинов: «Мы заботимся о своих». И это правило, выдержав все, оказалось незыблемо.

Один из офицеров подошел к Халлеку, доставая из футляра его девятиструнный балисет. Резко отсалютовав, офицер сообщил:

– Командир, врачи сказали, что Маттаи безнадежен. Банка костей и органов здесь у них нет, только то, что необходимо для первой помощи. Так что Маттаи скоро умрет – и у него есть к вам просьба.

– Какая?

Офицер протянул ему балисет.

– Маттаи хотел бы услышать песню – чтобы она облегчила его уход. Он говорит, вы знаете, – он часто просил вас ее спеть. – Лейтенант переглотнул. – Она называется «Моя женщина», сэр. Может быть, вы…

– Я знаю ее. – Халлек взял балисет, достал из паза на деке мультиплектр. Взял мягкий аккорд – оказывается, кто-то уже настроил инструмент. У него защипало в глазах, но он выбросил это ощущение из головы и повел мелодию, заставляя себя непринужденно улыбаться.

Несколько его людей и один из врачей контрабандистов склонились над носилками умирающего. Один из бойцов Атрейдесов негромко запел, легко ведя песню в контртон. Было видно, что песня хорошо знакома ему:

Женщина моя – у окна, Нежных линий плавный изгиб. Рук прекрасных живая волна На квадрате светлом стоит, За окном полыхает закат, И струится изгиб нежных рук… Жду вас, руки любимой моей, Руки милой.

Обнимите нежней и теплей, Руки милой…

Певец смолк и забинтованной рукой прикрыл веки человека на носилках.

Халлек завершил мелодию тихим, мягким аккордом. «Теперь нас осталось семьдесят три», – подумал он.

Глава 7

Семейную жизнь в Ройял-Креш – «Королевских Яслях» – многие могут найти достаточно трудной для понимания, но все же я попытаюсь дать хотя бы самое общее представление об этом.

Я думаю, что у отца был лишь один настоящий друг – граф Хасимир Фенринг, генетический евнух и один из лучших бойцов Империи. Граф – это был вертлявый и довольно уродливый коротышка, но большой щеголь – привел как-то к отцу новую рабыню-наложницу. Мать попросила меня поглядеть за происходящим: нам всем приходилось шпионить за отцом, просто ради собственной безопасности. Разумеется, ни одна из наложниц, которых, согласно договору между Бене Гессерит и Гильдией Космогации, подарили моему отцу, не могла бы принести ему наследника – но интриги в этом направлении не прекращались никогда и даже угнетали своим однообразием. Нам же – матери, сестрам и мне – пришлось в совершенстве научиться избегать изощреннейших орудий убийства.

Возможно, ужасно говорить так о своем отце – но я отнюдь не уверена, что он был непричастен ко всем этим покушениям. Императорская семья, увы, не походит на обычные семьи.

Итак, новая рабыня оказалась рыжеволосой, как отец, гибкой и изящной. У нее были сильные мышцы настоящей танцовщицы, а ее подготовка, это было видно с первого взгляда, включала знание системы нейрообольщения. Отец долго рассматривал ее, обнаженную, и наконец сказал: «Нет, она чересчур красива. Пожалуй, лучше сохранить ее для подарка кому-нибудь…» Вы не сможете вообразить, какое смятение вызвало такое самоограничение в Ройял-Креш. Дело в том, что проницательность, коварство и способность к самоконтролю всегда были для нас главной угрозой.

(Принцесса Ирулан, «В доме моего отца»)

Уже наступал вечер. Пауль стоял возле диститента. Рас щелина, где он разбил палатку, уже была затоплена тенью. Пауль смотрел через песчаный пролив на скальную стену и прикидывал, не пора ли будить мать – она еще спала в палатке.

От устья расщелины вдаль бежали бесконечные складки дюн. По катящимся к горизонту солнцем дюны отбрасывали жирные тени – словно под ними прятались клочья ночи.

Монотонность плоской равнины угнетала. Он попытался уцепиться глазами хоть за что-нибудь, но все было

плоско и неподвижно – кроме дрожащего марева раскаленного воздуха. Нигде ни былинки, которая могла бы дрогнуть от ветерка… лишь дюны и далекая стена под сверкающим серебристо-голубым небом.

«А что мы будем делать, если окажется, что это – вовсе не одна из заброшенных испытательных станций? – думал он. – Что, если там нет фрименов и замеченные нами растения – лишь случайность?»

В это время Джессика проснулась, повернулась на спину и сквозь прозрачную секцию посмотрела на сына. Он стоял к ней спиной – и что-то в его позе, фигуре напомнило ей его отца. Она ощутила, как волна горя вновь поднимается в ней – и отвернулась.

Наконец она смогла заняться собой – застегнула дистикомб, попила воды из кармана диститента, вышла и потянулась, прогоняя сон.

Не поворачиваясь, Пауль проговорил:

– Какая тишина… Я поймал себя на том, что уже наслаждаюсь ею.

«Как его разум приспосабливается к окружающему», – подумала Джессика и припомнила одно из основополагающих утверждений учения Бене Гессерит: «Под воздействием стресса разум может отклониться в любую сторону, как в положительную, так и отрицательную, как верньер – от позиции „Включено“ и до „Выключено“… Представьте себе это как спектр или шкалу, где на одном конце – полное отключение сознания, а на другом – гиперсознание. То, куда отклонится разум – во многом зависит от подготовки».

– А тут можно было бы неплохо жить, – сказал Пауль.

Она попыталась увидеть Пустыню его глазами, попыталась представить все те лишения, которые Арракис принимал как должное, и гадала, какие варианты будущего видит ее сын.

«Здесь, – думала –она, – человек может быть один, не боясь врага за спиной, не опасаясь охотников…»

Она подошла к сыну, подняла бинокль, подстроила масляные линзы и вновь оглядела противоположную стену. Да, действительно – сагуаро, еще какие-то колючки… а в их тени – низкая и редкая желто-зеленая трава.

– Я сворачиваю лагерь, – решил Пауль.

Джессика кивнула, прошла к самому концу расщелины, откуда открывался более широкий вид, повела биноклем налево. Там сверкала белоснежная солончаковая котловинка. Белое поле – а в этом мире белый был цветом смерти. Но котловина говорила о другом: о воде. Когда-то эта искрящаяся белизна была скрыта водой… Джессика опустила бинокль, поправила бурнус и некоторое время стояла неподвижно, прислушиваясь к тому, как позади Пауль убирает палатку.

Солнце опускалось. Через соляную котловинку протянулись длинные тени. Над закатным горизонтом загорелись яркие полотнища цвета. Постепенно начала сгущаться темнота; угольно-черные тени казались пальцами ночи – она будто осторожно трогала Пустыню, прежде чем ступить на нее. Словно купальщица на краю холодной воды…

И вот занавес ночи опустился над песками. Вспыхнули звезды.

Джессика подняла к ним глаза. Подошел Пауль – она почувствовала его движения. Ночь в Пустыне устремлялась ввысь – казалось, будто ты сам поднимаешься к звездам. Давящая тяжесть дня уходила. Лиц коснулся ночной ветерок.

– Скоро встанет Первая луна, – сказал Пауль. – Я уже уложил рюкзак и поставил манок…

«Мы можем навсегда сгинуть в этом проклятом месте, – подумала Джессика. – Никто даже не узнает…»

Ветерок поднимал облачка песка, и песчинки били по лицу. Он нес запах корицы, который источала ночь.

– Чувствуешь запах? – спросил Пауль.

– Даже через фильтры. Тут просто несметные сокровища – но воды здесь за них не купишь… – Она повела рукой. – Смотри: ни одного огонька.

– Фрименский сиетч, если он здесь есть, должен быть укрыт за теми скалами, – возразил он.

Над горизонтом по правую руку блеснула серебряная полоска: всходила Первая луна. Она поднялась; на ее диске отчетливо вырисовывался силуэт руки. Джессика внимательно оглядывала посеребренные лунным светом пески.

– Я поставил манок в самом глубоком месте нашей расщелины, – сообщил Пауль. – Когда я зажгу свечу, у нас будет около тридцати минут.

– Тридцати минут?

– Ну да, прежде чем он начнет звать… ну… червя.

– О. Понятно. Я готова – идем?

Пауль отошел – слышно было, как он поднимается к месту их дневки.

«Ночь – как тоннель, –думала Джессика, – дыра в завтра… если завтра наступит для нас. – Она потрясла головой, отгоняя тяжелые предчувствия. – Да что это я? Нельзя поддаваться мрачным мыслям – меня не тому учили!..»

Вернулся Пауль, поднял рюкзак и зашагал вниз. Дойдя до первой дюны, он остановился, поджидая мать – и не оборачиваясь, слышал её мягкие шаги. Мерные тихие звуки на языке Пустыни были опасными звуками…

– Надо идти без ритма, – озабоченно сказал Пауль, припоминая, как ходят в Пустыне… это была память и реальная, и провидческая… – Смотри, – сказал он. – Вот как фримены ходят по пескам…

Он ступил на наветренный склон дюны и пошел вдоль ее изгиба, подволакивая ноги.

Джессика следила за ним шагов десять, потом пошла следом, подражая походке сына. Она уловила принцип: надо стараться имитировать естественные звуки Пустыни, возникающие от подвижек песка… от ветра. Но мышцы не желали следовать ненормальной системе: шаг… шарканье… шарканье… шаг… пауза… шарканье… шаг…

Вокруг них расстилалось само Время. Скальная стена впереди, кажется, вовсе не приближалась, а та, что осталась за спиной, все так же возвышалась над ними.

Тумп! Тумп! Тумп! Тумп! – застучало сзади.

– Манок, – сквозь зубы пробормотал Пауль. Машинка стучала… и вдруг оказалось, что очень трудно не поддаться ее ритму, не шагать в такт ударам.

Тумп… тумп… тумп… тумп…

Они шли по залитой луной котловине, и мерный стук пронизывал все вокруг вниз и вверх, вверх и вниз по осыпающимся склонам дюн: шаг… шарканье… пауза… шаг…

По крупному песку, почти гальке, на котором оскальзываются ноги: шарканье… пауза… пауза… шаг…

Напряженно вслушиваясь, они ждали, что вот-вот послышится знакомый шорох.

Когда же этот звук наконец пришел, он был вначале так тих, что шаги его заглушили. Но звук, приближаясь с запада, нарастал… становился все громче… громче…

Тумп… тумп… тумп… тумп… – усердно долбил манок.

Оглушительный шорох затопил ночь. Обернувшись на ходу, они увидели огромный движущийся вал песка.

– Иди, – прошептал Пауль. – Не оглядывайся!.. Сзади, от скал, раздался яростный шум, схожий со звуком обвала.

– Иди! – повторил Пауль.

Он отметил, что теперь обе стены, и впереди и сзади, были на одинаковом удалении.

А позади разъяренный червь крушил скалы, бился о них, и грохот сотрясал тьму.

Они все шли и шли. Мышцы ныли той же привычной болью, которая, казалось, растянулась в бесконечность. Но манящая стена впереди приближалась.

Джессика шла словно в пустоте, сконцентрировавшись только на том, чтобы идти: лишь сила воли заставляла ее передвигать ноги. Рот горел от жажды, но раздавшиеся за спиной звуки не позволяли и думать остановиться – пусть даже на миг, чтобы попить воды из водяных карманов…

Тумп… Тумп…

Взрыв бешеной ярости позади с новой силой сотряс скалы, заглушив манок.

И все смолкло.

– Быстрее! – прошептал Пауль.

Она кивнула, хотя и знала, что он не видит ее жеста, который был нужен ей самой – как бы дать понять мышцам; и без того измотанным до предела работой в противоестественном ритме, что от них потребуются еще большие усилия…

Стена впереди, несущая безопасность, уже закрывала звезды. У ее подножия тянулась полоса совершенно ровного песка. Пауль ступил на песок, споткнулся – он очень устал – и, пытаясь удержать равновесие, почти впрыгнул на гладкую поверхность.

Гулкий удар сотряс песок.

Пауль резко отпрыгнул в сторону, на два шага.

Бум! Бум!

– Барабанные пески! – придушенно воскликнула Джессика.

Пауль ухитрился восстановить равновесие. Мельком оглянулся, успев охватить взглядом пески и скалы, – до них оставалось всего метров двести. А позади раздался шорох. Как ветер, как гул потока… в мире без воды.

– Беги! – закричала Джессика. – Пауль, беги! И они побежали.

Барабанный песок оглушительно рокотал под ногами. Миновав его предательскую полосу, они вылетели на мелкий гравий. Какое-то время бег казался отдыхом: по крайней мере в нем был нормальный ритм, это было естественное, понятное действие. Но песок и гравий словно хватали их за ноги. А страшный шорох приближался – казалось, на них надвигается буря.

Джессика споткнулась, упала на колени. Для нее не осталось ничего – лишь усталость, лишь звук позади, лишь ужас.

Пауль рывком поднял ее.

Впереди появился тонкий шест, торчащий из песка. Они миновали его, увидели следующий. Но Джессика поняла, что видит нечто необычное, лишь когда шесты остались позади.

А вот и еще один шест, изъеденный ветром и песком, торчит из щели в камне.

И еще один.

Скала!

Она почувствовала ее под ногами – твердая поверхность, а не вязкий песок. Стало легче бежать, у нее будто прибавилось сил. В каменной стене впереди темнела вертикальная тень – щель в скале. Они из последних сил рванулись к ней, забились внутрь.

А позади стих зловещий шорох.

Джессика и Пауль обернулись.

Там, где кончались песчаные волны, метрах в пятидесяти от каменного «берега», над пустыней вставал серебристо-серый холм, и каскады песка срывались с него. Холм вздымался все выше… и вот в нем разверзлась чудовищная жаждущая пасть – черный круглый провал, и его края искристо блестели под луной.

Пасть искала их, тянулась к узкой расщелине, куда забились Джессика и Пауль. На них обрушился густой запах корицы. Лунный свет сверкал на кристальных остриях зубов. '

Огромный рот рыскал из стороны в сторону, то приближаясь к трещине, то откатываясь назад. Пауль затаил дыхание. Джессика сжалась у стены, не в силах оторвать взгляд от ужасающего зрелища.

Ей пришлось собрать воедино все, чему учили ее в Бене Гессерит, чтобы совладать с древним ужасом, с наследственными страхами расовой памяти, готовыми затопить ее разум.

Пауль чувствовал почти экстатический подъем. Только что он, переступив барьер времени, вступил на новую, тоже неизвестную ему территорию. Он чувствовал тьму впереди, непроницаемую для его внутреннего взора. Как будто какой-то его шаг был шагом в колодец… в провал меж волн, откуда будущее было невидимо для него. Все окружавшее его резко изменилось.

Но это ощущение слепоты, видение тьмы времени отчего-то не испугало его, но невероятно обострило все остальные чувства. Оказывается, он воспринимал и вбирал в себя до мельчайших подробностей вставшую из песков тварь, которая искала их. Пасть червя была огромна – метров восемьдесят в диаметре, не меньше… по краю ее сверкали изогнутые, как крисы, кристаллические зубы… могучее дыхание несло плотный запах корицы… менее различимые летучие запахи альдегидов… кислот…

Червь ткнулся в скалу над ними, закрыв лунный свет. В щель посыпался дождь из песка и щебня.

Пауль толкнул мать глубже назад…

Корица!!!

Запах корицы окутывал его.

«Что общего у червя с Пряностью – с меланжей?» – спросил он себя. И припомнил, как Лиет-Кинес проговорился, намекнув на какую-то связь между червем и Пряностью…

Брумм!..

Откуда-то справа, издали, послышался сухой громовой раскат.

И снова:

Брумм!..

Червь ушел обратно в песок. Какой-то миг он лежал неподвижно. Кристаллы зубов разбрасывали вокруг лунные блики.

Тумп! Тумп! Тумп! Тумп!

«Еще манок!» – понял Пауль.

Тоже справа.

По огромному телу чудовища прокатилась дрожь. Оно погрузилось глубже в песок; теперь над поверхностью оставалась лишь арка пасти, точно разверстый зев уходящего в песок тоннеля.

Песок зашуршал, зашелестел.

Червь еще глубже ушел в песок, начал разворачиваться. Теперь это снова был продолговатый песчаный холм, ползущий через дюны.

Пауль вышел из укрытия, глядя, как катится грозная песчаная волна через пустыню на новый зов.

Вслед за ним из щели осторожно выбралась Джессика. Прислушалась.

Тумп… Тумп… Тумп… Тумп…

Наконец звук смолк.

Пауль нашарил трубку своего дистикомба, глотнул водяной конденсат.

Джессика смотрела, как он пьет, но словно не видела – она еще не отошла от усталости и пережитого ужаса.

– Он точно ушел? – шепотом спросила она.

– Его кто-то позвал, – ответил Пауль. – То есть не «кто-то». Фримены.

Понемногу она приходила в себя.

– Он огромен, чудовищен…

– Ну, не так огромен, как тот; что слопал наш топтер…

– А это действительно были фримены?

– Они пользовались манком.

– Почему они помогли нам?

– Может, они вовсе не помогали. Просто позвали червя.

– Но зачем?

Ответ был где-то рядом, на грани понимания… но так и не пришел. Было что-то… видение… что-то связанное с

телескопическими, снабженными крюками небольшими штангами – «крюками Подателя».

– Зачем им звать червя? – повторила Джессика. . Ледяное дыхание страха коснулось разума Пауля, и лишь

с большим трудом удалось ему заставить себя отвернуться от матери и посмотреть вверх, на гребень стены.

– Надо бы найти дорогу наверх еще до света. – Поднял руку, показал: – Помнишь, мы пробежали мимо шестов? Смотри, вон еще такие же.

Она проследила за его рукой. Действительно, шесты, изъеденные ветром, стояли вдоль почти незаметного узкого карниза, который высоко вверху изгибался и переходил в трещину.

– Шесты отмечают путь наверх, – сказал Пауль. Он вскинул на плечи рюкзак, подошел к основанию стены. Полез вверх.

Джессика постояла, собираясь с силами, и последовала за ним.

Они карабкались по склону, следуя указательным шестам. Наконец карниз сузился до совсем уже крохотного выступа перед уходом в темную расщелину.

Пауль нагнул голову, заглянул в тень. Опора под ногами на узком карнизе была ненадежна, но он из осторожности медлил. В расщелине было темно, хоть глаз выколи. Правда, вверху, куда она уходила, горели звезды. Он прислушался, но не услышал ничего подозрительного: сыплется песок, негромко трещат насекомые, суетливо топочет какая-то мелкота. Осторожно пошарив ногой, Пауль ощутил припорошенную песком скалу. Он медленно, дюйм за дюймом, обогнул нависший над карнизом выступ и махнул матери – «за мной». Ухватил ее за полу и придержал, пока она обходила выступ.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю