Текст книги "Аббатиса из Кастро"

Автор книги: Фредерик Стендаль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 7 страниц)

В половине двенадцатого она заметила, что отец и брат устроили засаду на каменном балконе под ее окном. Через две минуты после того, как в монастыре капуцинов пробило полночь, она отчетливо услышала шаги своего возлюбленного и заметила с радостью, что ни отец, ни брат ничего не слышали. Нужна была вся тревога любви, чтобы услышать такой легкий шум.

«Теперь, – говорила она себе, – они меня убьют; но необходимо во что бы то ни стало, чтобы они не перехватили сегодняшнего письма: они будут преследовать бедного Джулио всю жизнь». Она перекрестилась и, держась одной рукой за железный балкончик перед своим окном, высунулась, насколько было возможно, на улицу. Не прошло и четверти минуты, как букет, привязанный, как всегда, к длинной жерди, ударил ее по руке. Она схватила букет, но из-за стремительности, с какой она сорвала его, жердь ударилась о каменный балкон. Сразу же раздались два выстрела, после которых наступила глубокая тишина. Ее брат Фабио, не разобрав в темноте, что за предмет стукнулся о балкон, решил, что это веревка, по которой Джулио спускался из комнаты сестры, и выстрелил в направлении балкона; на следующий день она заметила следы пули, которая расплющилась, ударившись о железо. Что касается синьора де Кампиреали, то он выстрелил на улицу, под каменный балкон, так как Джулио произвел шум, стараясь удержать падающую жердь. Джулио, услышав шум над своей головой, понял, в чем дело, и спрятался под выступом балкона.

Фабио быстро зарядил свою аркебузу и, не слушая отца, побежал в сад, бесшумно открыл маленькую калитку, выходившую в соседнюю улицу, подкрался к главной улице и начал внимательно разглядывать прохожих, прогуливавшихся под балконом палаццо. Между тем Джулио, которого в эту ночь сопровождало несколько человек, стоял в двадцати шагах от него, прижавшись к дереву. Елена, дрожавшая за жизнь своего возлюбленного, перегнулась через перила балкона и тотчас же громко заговорила с братом, стоявшим на улице. Она спросила у него, убиты ли воры.

– Не воображай, что ты обманешь меня своими мерзкими хитростями! – воскликнул тот, бегая взад и вперед по улице. – Приготовься лучше лить слезы, потому что я убью дерзкого негодяя, осмелившегося шататься под твоим окном.

Едва он произнес эти слова, как мать Елены постучала в дверь ее комнаты.

Елена поспешила открыть, сказав, что не понимает сама, почему дверь оказалась запертой.

– Не играй со мной комедии, ангел мой, – сказала ей мать, – твой отец в бешенстве и может убить тебя. Пойдем, ложись со мной, в мою постель, и если у тебя есть письмо, дай мне, я спрячу его.

Елена ответила:

– Вот букет, письмо внутри.

Не успели мать и дочь улечься в постель, как в комнату вошел синьор де Кампиреали. Он пришел из своей молельни, где в бешенстве перевернул все вверх дном. Больше всего поразило Елену то, что отец, бледный, как привидение, действовал с медлительностью человека, принявшего определенное решение. «Он убьет меня!» – подумала Елена.

– Мы радуемся, когда имеем детей, – сказал он, направляясь в комнату дочери (он весь дрожал от ярости, но старался сохранить хладнокровие). – Мы радуемся, когда имеем детей, а должны были бы проливать кровавые слезы, когда эти дети – девочки. Боже милосердный! Возможно ли это! Их легкомыслие может обесчестить человека, который в течение шестидесяти лет ничем не запятнал себя!

С этими словами он вошел в комнату дочери.

– Я пропала, – шепнула Елена матери, – письма находятся под распятием около окна...

Мать тотчас же вскочила с кровати и побежала за мужем; она начала громко спорить с ним, чтобы дать прорваться его злобе. Это ей удалось. Старик в бешенстве стал ломать все, что попадалось ему под руку; тем временем матери удалось незаметно забрать письма. Час спустя, когда синьор де Кампиреали ушел в свою комнату, находившуюся рядом со спальней жены, и все в доме успокоились, мать сказала дочери:

– Вот твои письма, я не хочу читать их; ты сама видела, какой опасности они нас подвергли! На твоем месте я бы их сожгла. Спокойной ночи. Поцелуй меня.

Елена ушла в свою комнату, обливаясь слезами; ей казалось, что после слов матери она больше не любит Джулио. Затем она решила сжечь письма; но прежде чем уничтожить, ей захотелось еще раз перечесть их. Она читала так долго, что солнце поднялось уже высоко, когда она решилась наконец последовать спасительному совету матери.

На следующий день, в воскресенье, Елена вместе с матерью отправилась в церковь; к счастью, отец не сопровождал их. Первый, кого она увидела в церкви, был Джулио Бранчифорте. Едва взглянув на него, она убедилась, что он не ранен. Ее счастью не было границ; все события прошлой ночи испарились из ее памяти. Она приготовила пять или шесть маленьких записочек на грязных, влажных клочках бумаги, какие всегда валяются на папертях церквей. Содержание всех этих записок было одно и то же: «Все раскрыто, за исключением его имени. Пусть он больше не появляется на улице; сюда будут часто приходить».

Елена уронила на пол один из этих клочков бумаги, посмотрев при этом на Джулио, который понял ее, быстро поднял бумажку и скрылся. Возвращаясь к себе час спустя, она заметила на главной лестнице дворца клочок бумаги, привлекший ее внимание полнейшим сходством с записочкой, оброненной ею утром. Она так быстро подняла бумажку, что даже мать ничего не заметила, и прочла: «Через три дня он вернется из Рима, куда ему нужно съездить. В базарные дни, среди рыночного шума, она услышит громкое пение около десяти часов».

Этот отъезд в Рим показался Елене очень странным. «Неужели он боится выстрелов моего брата?» – печально повторяла она. Любовь прощает все, за исключением добровольного отсутствия, ибо оно представляет собой мучительнейшую из пыток. Вместо сладких мечтаний и размышлений о том, почему и за что любишь человека, душу охватывают жестокие сомнения. «Может ли быть, что он разлюбил меня?» – спрашивала себя Елена в течение трех долгих дней его отсутствия. И вдруг ее печаль сменилась безумной радостью: на третий день она увидела его среди бела дня, прогуливающегося перед их палаццо. На нем было новое, почти роскошное платье. Никогда еще благородство его походки, веселое и мужественное выражение лица не проявлялись с таким блеском, и никогда еще до этого дня в Альбано не говорили так много о его бедности. Это жестокое слово повторяли главным образом мужчины, в особенности молодые; что касается женщин и девушек, то они не переставали восхищаться его прекрасной наружностью.

Джулио весь день прогуливался по городу: казалось, он хотел вознаградить себя за те месяцы заключения, на которое обрекала его бедность. Как подобает влюбленному, Джулио был хорошо вооружен. Кроме стилета и кинжала, у него под новым камзолом был надет giacco (длинный жилет из железных колец, очень неудобный, но излечивавший итальянские сердца от свирепствовавшей в этом веке болезни, я хочу сказать, от боязни быть убитым из-за угла кем-нибудь из врагов). В этот день Джулио надеялся увидеть Елену; кроме того, ему не хотелось оставаться наедине с собой в своем скромном жилище, и вот по какой причине: Рануччо, старый солдат, служивший под начальством его отца и проделавший с ним десять походов в войсках различных кондотьеров, а в последнее время в войсках Марко Шарры, последовал за своим капитаном, когда раны принудили последнего отказаться от военных дел. Капитан Бранчифорте имел веские основания не жить в Риме: там ему грозила опасность встречи с сыновьями убитых им людей, да и в Альбано он вовсе не собирался идти на поклон к местным властям. Вместо того, чтобы купить или снять дом в городе, он предпочел построить себе жилище в таком месте, откуда легко было видеть приближающихся к нему посетителей. Развалины Альбы представляли собой великолепную позицию. Оттуда можно было, незаметно для нескромных пришельцев, укрыться в лесу, где царил его старинный друг и покровитель, князь Фабрицио Колонна. Капитан Бранчифорте мало думал о будущности своего сына. Когда он, всего лишь пятидесяти лет от роду, но со следами многочисленных ран, ушел в отставку, то рассчитывал, что протянет еще какой-нибудь десяток лет, и потому, построив дом, стал ежегодно проживать десятую часть добра, добытого им при грабежах городов и деревень, в которых он принимал участие.

Он купил виноградник, приносивший тридцать экю дохода, и предоставил его в распоряжение сына, но приобрел он его, собственно, в ответ на злую шутку одного из альбанских горожан, сказавшего однажды, когда Бранчифорте горячо отстаивал честь и интересы города, что он, как богатейший землевладелец их округа, конечно, вправе давать советы старикам – уроженцам Альбано. Капитан купил виноградник и заявил, что собирается купить их еще несколько; встретив, однако же, спустя некоторое время шутника в уединенном месте, он убил его выстрелом из пистолета.

Прожив так восемь лет, капитан умер. Его адъютант Рануччо обожал Джулио; однако, томясь бездельем, он снова поступил на службу в отряд князя Колонны. Он часто навещал своего сына Джулио – так он называл его – и накануне одного опасного штурма, который князь должен был выдержать в своей крепости Петрелла, он увел Джулио с собой, склонив его к участию в этом деле. Видя его храбрость, Рануччо сказал ему:

– Надо быть безумцем и вдобавок дураком, чтобы жить в Альбано, как самый последний и самый бедный из его обитателей, в то время как с твоим мужеством и нося имя твоего отца, ты мог бы стать одним из самых блестящих наших кондотьеров и, кроме того, завоевать себе богатство.

Джулио был задет этими словами; он знал немного по-латыни, которой обучил его один монах; но так как отец его смеялся – за исключением латыни – над всем, что говорил монах, то на этом его образование и закончилось. Живя уединенно в своем домике, презираемый всеми за бедность, он взамен знаний приобрел здравый смысл и независимость суждений, которые могли бы удивить любого ученого. Еще до встречи с Еленой он чувствовал отвращение к разбою, который в глазах его отца и Рануччо был вроде тех маленьких водевилей, что исполняются для развлечения публики вслед за возвышенной трагедией. С того дня, как Джулио полюбил Елену, этот здравый смысл, приобретенный им в уединенных размышлениях, стал для него источником сильнейших страданий. Некогда беззаботный, он теперь изнемогал под бременем сомнений, не зная никого, кто мог бы их разрешить; страсть, горе терзали его душу.

Что скажет синьор де Кампиреали, когда узнает, что Джулио – простой разбойник? Вот тогда он с полным основанием сможет осыпать его упреками. Джулио всегда рассчитывал на ремесло солдата, которое даст ему средства к жизни, когда будут прожиты последние деньги, вырученные от продажи золотых цепочек и других драгоценностей, найденных им в железной шкатулке отца. Если Джулио не тревожили сомнения насчет того, имеет ли он право при своей бедности увезти дочь богатого синьора, то это объяснялось обычаями того времени; синьор де Кампиреали при всем своем богатстве мог в конце концов оставить дочери в наследство какую-нибудь тысячу экю, так как родители располагали своим имуществом, как им заблагорассудится. Другие заботы занимали мысли Джулио: во-первых, в каком городе поселится он с Еленой после того, как похитит ее и женится на ней, и, во-вторых, на какие средства они будут жить?

Когда синьор де Кампиреали обратился к нему с оскорбительными словами, которые так уязвили его, Джулио два дня не находил себе места от ярости и душевной муки. Он не мог решиться ни убить заносчивого старика, ни оставить его в живых. Он плакал ночи напролет. Наконец он решил спросить совета у своего единственного друга – Рануччо. Но поймет ли его этот друг? Тщетно искал он Рануччо по всему Фаджольскому лесу, – ему пришлось выйти на дорогу в Неаполь у Веллетри, где Рануччо сидел со своим отрядом в засаде: там он ждал с многочисленными товарищами испанского военачальника Руиса де Авалос, который намеревался отправиться в Рим сухопутным путем, забыв, видимо, о том, что когда-то в большом обществе он с презрением отозвался о солдатах князя Колонны. Его духовник вовремя напомнил ему об этом, и Руис де Авалос решил снарядить судно и отправиться в Рим морем.

Выслушав рассказ Джулио, капитан Рануччо сказал:

– Опиши мне точно наружность этого синьора де Кампиреали для того, чтобы его неосторожность не стоила жизни какому-нибудь ни в чем не повинному жителю Альбано. Как только дело, задерживающее нас тут, будет так или иначе закончено, ты уедешь в Рим, где будешь часто появляться в тавернах и других людных местах во всякое время дня; раз ты любишь девушку, не надо, чтобы тебя могли заподозрить в этом убийстве.

Джулио стоило большого труда успокоить гнев старого друга своего отца. Под конец он даже рассердился.

– Что ты думаешь, мне нужна твоя шпага? – спросил он в сердцах. – Как будто у меня самого ее нет! Дай мне мудрый совет – вот о чем я прошу тебя.

Но Рануччо упрямо твердил свое:

– Ты молод, у тебя еще нет ран; оскорбление было нанесено при людях, знай же, что даже женщины презирают человека, не сумевшего постоять за свою честь.

Джулио сказал, что хочет еще поразмыслить над тем, чего жаждет его сердце, и, несмотря на настойчивые приглашения Рануччо принять участие в нападении на эскорт испанского военачальника, сулившем, по его словам, немалую славу, не считая дублонов, он вернулся в свой домик. Накануне того дня, когда синьор де Кампиреали выстрелил в Джулио из аркебузы, Рануччо со своим капралом, возвращавшиеся из окрестностей Веллетри, посетили Джулио. Рануччо пришлось применить силу, чтобы ознакомиться с содержимым железной шкатулки, где капитан Бранчифорте хранил в былое время золотые цепочки и другие драгоценности, которые он по каким-либо соображениям не растрачивал сразу же после своих удачных экспедиций.

Рануччо нашел там всего два экю.

– Я советую тебе сделаться монахом, – сказал он Джулио, – у тебя есть все необходимые для этого качества. Любовь к бедности налицо. Есть и смирение: ты позволяешь оскорблять себя публично какому-то богачу из Альбано. Не хватает только лицемерия и чревоугодия.

Рануччо насильно положил в шкатулку пятьдесят дублонов.

– Даю тебе слово, – сказал он Джулио, – что если через месяц синьор де Кампиреали не будет похоронен со всеми почестями, приличествующими его положению и богатству, то мой капрал, здесь присутствующий, придет с тридцатью солдатами, чтобы разрушить твой дом и сжечь твою рухлядь. Не пристало сыну капитана Бранчифорте из-за любви играть жалкую роль в этом мире.

Когда синьор де Кампиреали и его сын стреляли из аркебуз, Рануччо и капрал находились под каменным балконом, и Джулио стоило большого труда помешать им убить Фабио или хотя бы похитить его, когда тот неосторожно вышел из сада, как уже было рассказано выше. Рануччо удалось успокоить только одним доводом: не следует убивать молодого человека, который еще может выйти в люди и принести пользу, в то время как имеется старый грешник, более, чем он, виновный и не пригодный ни на что другое, как только лечь в гроб.

На следующий день после этой встречи Рануччо ушел в лес, а Джулио отправился в Рим. Радость его от покупки нового платья на дублоны, полученные от Рануччо, омрачалась мыслью, необычайной для того времени; вот, быть может, в чем разгадка того, что впоследствии он занял столь высокое положение. Он говорил себе: «Елена должна знать, кто я такой». Всякий другой человек его возраста и его эпохи думал бы лишь о том, как похитить Елену и насладиться ее любовью, не тревожа себя мыслью о том, что с ней будет через полгода и какого она будет о нем мнения.

Вернувшись в Альбано, Джулио под вечер того самого дня, когда он щеголял в новой одежде, купленной в Риме, узнал от своего старого приятеля Скотти, что Фабио отправился из города верхом в поместье своего отца, находившееся на берегу моря, в трех лье от Альбано. Немного спустя он увидел, как синьор де Кампиреали вместе с двумя священниками проехал по великолепной аллее из зеленых дубов, опоясывающей кратер, в глубине которого лежит озеро Альбано. Десять минут спустя в палаццо Кампиреали смело проникла старая торговка, предлагавшая фрукты. Первое лицо, которое она встретила, была Мариэтта, камеристка Елены, – преданный друг и наперсница своей госпожи. Елена покраснела до ушей, когда женщина вручила ей прекрасный букет. В нем было спрятано длиннейшее послание: Джулио рассказывал все, что он испытал со времени той ночи, когда в него стреляли из аркебуз, но из непонятной скромности умолчал о том, что составило бы предмет гордости любого молодого человека его времени, а именно – что он сын капитана, знаменитого своими приключениями, и что сам он уже успел отличиться в целом ряде сражений. Ему представлялось все время, что он слышит реплики старика Кампиреали на этот счет. Надо помнить, что в XVI веке молодые девушки, отличавшиеся здравым республиканским смыслом, более ценили человека за его собственные дела, чем за богатство или подвиги его отца. Но так рассуждали главным образом девушки из народа. Другие же, принадлежавшие к знатному и богатому сословию, испытывали страх перед разбойниками и, что вполне естественно, весьма почитали знатность и богатство. Джулио кончал свое письмо следующими словами: «Не знаю, сможет ли приличная одежда, приобретенная мною в Риме, заставить вас забыть то жестокое оскорбление, которое нанесло мне уважаемое вами лицо и причиной которого был мой более чем скромный вид; я мог бы отомстить, я должен был это сделать, честь моя этого требовала, но я отказался от мести, чтобы не видеть слез на обожаемых мною глазах. Пусть это послужит доказательством того, – если, к моему несчастью, вы в этом еще сомневаетесь, – что можно быть очень бедным и иметь благородные чувства. Я должен открыть вам ужасную тайну; меня бы ничуть не затруднило сообщить ее любой женщине, но я дрожу от одной мысли, что вы узнаете ее; она может в один миг убить любовь, которую вы чувствуете ко мне. Никакие ваши уверения не убедят меня в противном. Ответ на мое признание я хочу прочитать в ваших глазах. В один из ближайших дней, с наступлением ночи, я должен вас видеть в саду, позади палаццо. В этот день Фабио и отец ваш будут отсутствовать; когда я буду уверен, что, несмотря на все их презрение к плохо одетому человеку, они не смогут отнять у нас час свидания, под окнами вашего палаццо появится человек, который будет показывать детям прирученную лисицу; несколько позже, когда прозвонит вечерний благовест, вы услышите вдали выстрел из аркебузы; подойдите тогда к садовой ограде и, если вы будете не одна, напевайте что-нибудь; если же будет тишина, то ваш раб появится у ваших ног и, дрожа, поведает вам вещи, которые, быть может, вас ужаснут. В ожидании этого решительного и страшного для меня дня я не буду больше рисковать и приносить вам ночью букеты; но сегодня около двух часов ночи я пройду с песней мимо вашего палаццо, и, быть может, вы сбросите мне с каменного балкона сорванный вами в саду цветок. Как знать, не будет ли это последним знаком дружеского расположения, которым вы одарите несчастного Джулио».

Три дня спустя отец и брат Елены уехали верхом в свое поместье на берегу моря. Они должны были выехать незадолго до захода солнца, так, чтобы вернуться домой к двум часам пополуночи. Но в ту минуту, когда им надо было ехать обратно, оказалось, что исчезли не только их лошади, но и вообще все лошади на ферме. Чрезвычайно изумленные этой кражей, они приказали разыскать коней, но их нашли лишь на следующий день в густом лесу на берегу моря. Оба Кампиреали, отец и сын, вынуждены были вернуться в Альбано в телеге, запряженной волами.

Был поздний вечер, вернее ночь, когда Джулио очутился у ног Елены; бедная девушка была очень рада темноте, ибо она в первый раз встречалась наедине с человеком, которого нежно любила (он знал это), но с которым ни разу еще не разговаривала.

Одно наблюдение, сделанное ею, придало ей немного мужества: Джулио был еще более бледен и еще сильнее дрожал, чем она. Она видела его у своих ног. «Верьте мне, я не в силах говорить», – сказал он. Прошло несколько счастливых мгновений; они смотрели друг на друга, будучи не в состоянии вымолвить ни слова, похожие на живую скульптурную группу, говорящую без слов. Джулио стоял на коленях, держа руку Елены; она же, склонив голову, внимательно смотрела на него.

Джулио отлично знал, что, по рецепту его приятелей, молодых римских повес, ему следовало проявить предприимчивость, но одна мысль об этом приводила его в содрогание. Из состояния экстаза и, быть может, высшего счастья, какое может дать любовь, его вывела следующая мысль: время быстро летит, и Кампиреали приближаются к палаццо. Он понимал, что, обладая столь чувствительной душой, он не в состоянии будет обрести длительное счастье, пока не откроет Елене свою ужасную тайну (хотя это показалось бы его римским друзьям верхом глупости).

– Я писал вам о признании, которое мне, быть может, и не следовало бы делать, – сказал он наконец Елене.

Сильно побледнев, с трудом, прерывающимся от волнения голосом он продолжал:

– Быть может, это убьет в вас чувства, надежды на которые заполняют всю мою жизнь. Вы думаете, что я только бедняк, но это еще не все: я разбойник и сын разбойника.

При этих словах Елена, дочь богача, разделявшая все предрассудки своей касты, едва не лишилась чувств; ей казалось, что она сейчас упадет, но тут же у нее мелькнула мысль: «Это огорчит бедного Джулио: он подумает, что я его презираю». Джулио был у ее ног. Чтобы не упасть, она оперлась на него и мгновение спустя упала в его объятия, словно потеряв сознание. Как видит читатель, в XVI веке в любовных историях ценили точность. Объясняется это тем, что эти истории обращались не к уму, а к воображению читателя, всей душой разделявшего чувства героев. В обеих рукописях, по которым мы воспроизводим этот рассказ, и особенно в той из них, где имеются обороты, свойственные флорентийскому диалекту, приводится подробное описание всех свиданий, которые последовали за этим. Пред лицом опасности, которой оба они подвергались, в молодой девушке умолкал голос совести, а опасность бывала очень велика, и она только воспламеняла эти сердца, для которых всякое ощущение, связанное с их любовью, казалось счастьем. Несколько раз их чуть было не застигли отец и Фабио. Они были в ярости, считая, что над ними издеваются; по слухам, доходившим до них, Джулио был любовником Елены, а между тем они не могли в этом убедиться. Фабио, молодой человек пылкого нрава, гордившийся своим происхождением, несколько раз предлагал отцу убить Джулио.

– Пока мы не покончим с ним, жизни моей сестры будет угрожать величайшая опасность. Можно ли быть уверенным, что в один прекрасный день наша честь не заставит нас обагрить руки в крови этой упрямицы? Она дошла до такой степени дерзости, что уже не отрицает своей любви; вы видели, что на ваши упреки она ответила угрюмым молчанием; так вот, это молчание – смертный приговор для Джулио Бранчифорте.

– Вспомни, кто был его отец, – отвечал синьор де Кампиреали. – Нам, конечно, нетрудно уехать в Рим на полгода, в течение которых Бранчифорте исчезнет. Но кто поручится, что у его отца, который, несмотря на все свои преступления, был храбр и великодушен до такой степени, что, обогатив многих из своих солдат, сам остался бедняком, – кто поручится, что у него не осталось друзей в войсках герцога Монте-Мариано или в отряде Колонны, которые часто располагаются лагерем в Фаджольском лесу, на расстоянии полулье от нас? В таком случае все мы будем убиты без пощады – ты, я и с нами, быть может, твоя несчастная мать.

Эти часто повторяющиеся разговоры между отцом и сыном не оставались тайной для Виттории Караффа, матери Елены, и приводили ее в отчаяние. В результате этих совещаний между Фабио и его отцом было решено, что честь не позволяет им более сносить распространяемые о них в Альбано толки. Так как из соображений осторожности нельзя было убить молодого Бранчифорте, который с каждым днем становился все смелее и, одетый теперь в роскошную одежду, простирал свою дерзость до того, что в общественных местах заговаривал с Фабио или с самим синьором де Кампиреали, то оставалось принять одно из двух решений или, пожалуй, оба вместе: нужно было всю семью перевезти в Рим, а Елену поместить в монастырь Визитационе в Кастро, где она должна была оставаться, пока ей не подыщут подходящего жениха.

Елена никогда не говорила с матерью о своей любви; мать и дочь питали нежную привязанность друг к другу, они постоянно бывали вместе, и, однако, между ними не было сказано ни одного слова на тему, почти одинаково волновавшую их обеих. В первый раз они заговорили о деле, которое едва ли не целиком занимало все их мысли, когда мать рассказала дочери о предполагаемом переезде семьи в Рим и о том, что Елену собираются снова отправить на несколько лет в монастырь Кастро.

Этот разговор был явной неосторожностью со стороны Виттории Караффа, и он может быть объяснен только безумной любовью, которую она питала к дочери. Елена, охваченная страстью, решила доказать своему возлюбленному, что она не стыдится его бедности и безгранично верит в его благородство. «Кто мог бы подумать, – восклицает флорентийский автор, – что после стольких смелых свиданий, связанных со смертельной опасностью, происходивших в саду и даже один или два раза в комнате Елены, она оставалась невинной! Сильная своей чистотой, она предложила своему возлюбленному выйти около полуночи из палаццо через сад и провести остаток ночи в его домике, построенном на развалинах Альбы, в четверти лье от палаццо. Они переоделись монахами-францисканцами. Елена обладала стройной фигурой и в сутане походила на молодого послушника лет двадцати. Благодаря удивительной случайности, свидетельствующей о промысле божьем, на узкой, проложенной в скале тропинке, которая и сейчас проходит мимо стены монастыря капуцинов, Джулио и его возлюбленная встретились с синьором де Кампиреали и Фабио, которые в сопровождении четырех хорошо вооруженных слуг и пажа, несшего зажженный факел, возвращались из Кастель-Гандольфо, местечка, расположенного на берегу озера, неподалеку от этих мест. Чтобы пропустить монахов, оба Кампиреали и их слуги стали по обе стороны дороги, пробитой в скале и имевшей в ширину не более восьми футов. Насколько лучше было бы для Елены, если бы ее узнали в эту минуту! Она была бы убита выстрелом из пистолета отцом или братом, и ее страдания длились бы лишь одно мгновение. Но небо судило иначе (superis aliter visum).

Передают еще одно обстоятельство этой удивительной встречи, о которой рассказывала синьора Кампиреали, достигшая глубокой старости, некоторым из своих почтенных знакомых, таким же глубоким старикам, как и она. Я сам это слышал, когда, подстрекаемый своим ненасытным любопытством, расспрашивал их об этом эпизоде, как и о многих других.

Фабио де Кампиреали, юноша горячий и высокомерный, заметив, что старший из монахов, проходя мимо них, не поклонился ни отцу, ни ему, воскликнул:

– Какая спесь у этого проходимца-монаха! Бог знает, зачем он и его спутник находятся вне стен монастыря в этот неурочный час! Не знаю, что удерживает меня от того, чтобы приподнять их капюшоны и посмотреть на их физиономии.

При этих словах Джулио под своей монашеской одеждой схватился за кинжал и стал между Фабио и Еленой. В этот момент он находился на расстоянии не более одного фута от Фабио. Но небо судило иначе и чудом успокоило ярость обоих молодых людей, которым в ближайшем будущем предстояло встретиться на поединке.

Впоследствии, на процессе Елены де Кампиреали, эта прогулка приводилась как доказательство порочности молодой девушки. В действительности же это было безумством молодого сердца, горевшего страстной любовью, но сердце это было чисто.