Текст книги "Аббатиса из Кастро"

Автор книги: Фредерик Стендаль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 7 страниц)

Стендаль
Аббатиса из Кастро

I

В мелодрамах так часто изображались итальянские разбойники XVI века и так много писали об этих разбойниках люди, не имевшие о них никакого понятия, что у нас теперь существуют на этот счет совершенно ложные представления. Вообще можно сказать, что разбойники представляли собою оппозицию тем жестоким правительствам, которые в Италии пришли на смену средневековым республикам. Властителем-тираном обычно становился самый богатый гражданин бывшей республики. Для того, чтобы подкупить народ, он украшал город роскошными церквами и прекрасными картинами. Так поступали в Равенне – Полентини, в Фаэнце – Манфреди, в Имоле – Риарио, в Вероне – Кане, в Болонье – Бентивельо, в Милане – Висконти и, наконец, во Флоренции наименее воинственные и наиболее лицемерные из всех – Медичи. Среди историков этих мелких государств не нашлось ни одного, кто осмелился бы рассказать о бесчисленных отравлениях и убийствах, совершенных по приказу этих мелких тиранов, постоянно терзаемых страхом. Почтенные историки состояли у них на жалованье.

Если учесть, что каждый из этих тиранов лично знал ненавидевших его республиканцев (например, великий герцог Тосканский Кóзимо был лично знаком со Строцци), что многие из этих тиранов были умерщвлены, то легко будет объяснить чувство глубокой ненависти и постоянное недоверие, которые отточили ум, развили храбрость у итальянцев XVI века и наделили столь яркими талантами художников того времени. Заметьте, что эти глубокие страсти препятствовали возникновению весьма смешного предрассудка, который во времена г-жи де Севинье назывался честью; он заключался в том, что люди жертвовали своей жизнью, чтобы угодить королю, подданными которого они являлись, и завоевать благосклонность дам. В XVI веке во Франции подлинная ценность человека, способная вызвать восхищение общества, измерялась его храбростью на поле брани и в поединках; и так как женщины ценят храбрость, а тем более отвагу, то именно они стали высшими судьями достоинств мужчин. Тогда-то и родился дух галантности, подготовивший постепенное уничтожение всех страстей, и даже любви, ради нового жестокого тирана, которому послушны все мы, и чье имя – тщеславие. Короли оказывали – и не без основания – покровительство этой новой страсти; отсюда возникла власть орденов и отличий.

В Италии, наоборот, человек мог выдвинуться в любой области – как мастерским ударом шпаги, так и изучением старинных рукописей; возьмите хотя бы Петрарку, кумира своего века. В Италии в XVI столетии женщины отличали мужчин, знающих греческий язык, так же и даже больше, чем прославившихся воинской доблестью. Там существовали истинные страсти, а не одна лишь галантность. Вот в чем разница между Италией и Францией; вот почему в Италии рождались Рафаэли, Джорджоне, Тицианы, Корреджо, а во Франции – никому не известные ныне полководцы, убившие великое множество врагов.

Прошу извинить меня за эту суровую истину. Как бы то ни было, жестокая и неизбежная месть мелких тиранов итальянского средневековья привлекла к разбойникам сердца народа. Разбойников ненавидели, когда они крали лошадей, хлеб, деньги – словом, то, что необходимо для жизни; но в глубине души народ был на их стороне, и деревенские красавицы из всех претендентов отдавали предпочтение тому молодцу, который хоть раз в жизни принужден был andar alla macchia, то есть бежать в леса и скрываться у разбойников в результате какого-нибудь слишком неосторожного поступка.

И в наши дни все, конечно, боятся встречи с рыцарями большой дороги, но когда разбойников постигает кара, их жалеют. Объясняется это тем, что тонко чувствующий, насмешливый итальянский народ, издевающийся над всем, что печатается с разрешения властей, охотно читает небольшие поэмы, воспевающие жизнь знаменитых разбойников. То героическое, что он находит в этих историях, действует на художественную восприимчивость, всегда живущую в душе низших классов; к тому же ему настолько приелись казенные славословия по адресу одних и тех же лиц, что он с восторгом воспринимает все, на чем нет печати цензора. Надо сказать, что низшие слои населения в Италии страдали от некоторых явлений, ускользавших от внимания путешественника, хотя бы он десять лет прожил в этих краях. Например, лет пятнадцать тому назад, еще до того, как мудрые правительства покончили с разбойниками[1]1
  Гаспароне, последний разбойник, вступил в переговоры с правительством в 1826 году; в настоящее время он с тридцатью двумя своими товарищами находится в заключении в крепости Чивита-Веккьи. Сдаться его заставил недостаток воды на вершинах Апеннин, где он скрывался от преследования. Это довольно умный человек, приятной внешности. (Прим. автора.)


[Закрыть], эти последние очень часто являлись мстителями за беззакония, совершаемые правителями мелких городов. Правители эти, обладавшие неограниченной властью и получавшие нищенское жалованье, не превышающее двадцати экю в месяц, поневоле оказывались в полном подчинении у самой богатой семьи в округе, которая таким простым способом расправлялась со своими врагами. Если разбойникам не всегда удавалось карать этих мелких деспотов, то они по крайней мере осыпали их насмешками и вели себя вызывающе, что уже много значит в глазах этого остроумного и живого народа. Сатирический сонет утешает его во всех его бедах, но он никогда не забывает оскорбления. Вот еще одна немаловажная черта, отличающая итальянцев от французов.

В XVI веке, когда правитель городка осуждал на смерть какого-нибудь беднягу, явившегося жертвой ненависти могущественной семьи, разбойники иногда нападали на тюрьму и пытались освободить заключенного. Со своей стороны, влиятельные семьи, не слишком полагаясь на десяток правительственных солдат, охранявших тюрьму, нанимали за свой счет отряд вооруженных людей, так называемых bravi; они располагались лагерем вокруг тюрьмы, чтобы сопровождать до места казни несчастного, смерть которого была оплачена. Если среди членов этой могущественной семьи находился молодой человек, он становился во главе этого импровизированного отряда.

Такой порядок вещей оскорбляет наше нравственное чувство, не спорю. Теперь у нас есть дуэль, сплин и неподкупные судьи; но названные обычаи XVI века необыкновенно способствовали появлению людей, достойных называться людьми.

Многие историки, еще и сейчас высоко оцениваемые шаблонной академической литературой, старались при описании своей эпохи не останавливаться на этих обычаях, но именно благодаря им в Италии того времени было так много сильных характеров. Конечно, осторожная ложь этих историков была вознаграждена всеми почестями, какими располагали флорентийские Медичи, феррарские д'Эсте, неаполитанские вице-короли и прочие. Один злополучный историк по имени Джанноне[2]2
  Джанноне (1676—1748) – неаполитанский историк, опубликовавший в 1723 году историю Неаполитанского королевства, в которой содержатся резкие выпады против светской власти пап. Навлекши на себя гнев папской курии, Джанноне всю жизнь провел в скитаниях и умер в тюрьме Турина.


[Закрыть] захотел приподнять край этой завесы, но так как он осмелился высказать лишь очень небольшую долю правды и к тому же облек ее в двусмысленную и мало вразумительную форму, то сочинение его оказалось весьма скучным; это не помешало ему окончить жизнь в тюрьме 7 марта 1758 года, в возрасте восьмидесяти двух лет.

Чтобы знать историю Италии, нужно прежде всего не читать сочинений, пользующихся официальным признанием: ни в какой другой стране так хорошо не знали цену лжи, и нигде ее так щедро не оплачивали[3]3
  Паоло Джовио – епископ Комский, Аретино и другие менее интересные авторы, которых спасла от бесславия лишь невыносимая скука, отличающая их книги, Робертсон, Роско – насквозь пропитаны ложью. Гвиччардини продался Кóзимо I, который посмеялся над ним. В наше время лишь Коллетта и Пиньотти осмелились написать правду; последний боялся все же потерять службу, хотя и не думал при жизни печатать свои сочинения. (Прим. автора.)
  Паоло Джовио (1483—1552) – итальянский историк, автор сочинения о современных ему событиях от 1494 до 1547 года. Прославляя одних своих современников и бесчестя других, Паоло Джовио занимался вымогательством, требуя денег от знатных лиц под угрозой дурно отозваться о них в своем сочинении.
  Аретино (1492—1557) – итальянский сатирический поэт, прозванный «бичом государей» за сатиры, в которых он покрывал позором мелких итальянских князьков, если они не откупались от него подарками. Карл V, император германский и король испанский, и Франциск I, король французский, избежали его насмешек только благодаря своей щедрости.
  Робертсон (1721—1793) – английский историк, автор «Истории Карла V», в которой дана картина европейской цивилизации в XVI веке.
  Роско (1753—1831) – английский историк, автор «Жизни Лоренцо Великолепного» (1796) и «Жизни папы Льва X» (1805). Стендаль причислял его и Робертсона к разряду «продавшихся» историков и считал их «лицемерами», искажающими факты в угоду правящим классам, потому что не разделял их теории «просвещенного абсолютизма», характерной для многих историков XVIII века.
  Гвиччардини (1482—1540) – итальянский политический деятель и историк, оставивший многотомное сочинение по современной ему истории Италии и главным образом Флоренции. Ненавидя республику, он способствовал ниспровержению ее и назначению в качестве правителя Флоренции сперва Алессандро Медичи, а затем Кóзимо Медичи, надеясь стать у кормила правления. Но Кóзимо скоро захватил всю власть в свои руки и принял звание герцога, после чего Гвиччардини удалился из Флоренции и посвятил себя своему историческому труду.
  Коллетта (1775—1833) – политический деятель и историк, участник Неаполитанской революции 1820 года. Он написал «Историю Неаполитанского королевства от Карла VII до Фердинанда IV» в довольно прогрессивном духе.
  Пиньотти (1739—1812) – поэт и историк, автор обширной «Истории Тосканы» (1812—1813).


[Закрыть].

В первых исторических сборниках, выпущенных в Италии после варварства IX века, уже упоминается о разбойниках, при этом в таком тоне, будто они существовали с незапамятных времен (см. сборник Муратори[4]4
  Муратори (1672—1750) – итальянский историк. Основной его труд – издание сочинений итальянских средневековых историков, писавших от V до XV века.


[Закрыть]). Когда, к несчастью для общественного благополучия, для законности и для хорошего управления, но к счастью для искусства, средневековые республики были уничтожены, наиболее энергичные республиканцы, любившие свободу больше, чем остальные их сограждане, бежали в леса. Само собой понятно, что народ, угнетаемый Бальони, Малатеста, Бентивольо, Медичи и другими, любил и чтил их врагов.

Жестокость мелких тиранов, унаследовавших власть первых узурпаторов, например жестокость Кóзимо, великого герцога Флоренции, подсылавшего убийц к республиканцам, нашедшим убежище в Венеции и даже в Париже, умножила ряды этих разбойников. В частности, в годы, близкие к тому времени, когда жила наша героиня, то есть около 1550 года, в окрестностях Альбано с большим успехом орудовали вооруженные шайки под начальством Альфонсо Пикколомини, герцога Монте Мариано и Марко Шарры; шайки эти не боялись папских солдат, в то время отличавшихся храбростью. Область действия этих знаменитых атаманов, которые и по сие время вызывают восхищение народа, простиралась от По и Равенских болот до лесов, которые тогда покрывали Везувий. Прославившийся их подвигами Фаджольский лес, расположенный в пяти лье от Рима по дороге в Неаполь, был штаб-квартирой Шарры, который в годы понтификата Григория XIII собирал иногда под своими знаменами несколько тысяч солдат. Подробная история этого знаменитого разбойника покажется невероятной современному человеку, в глазах которого мотивы, руководившие его действиями, будут совершенно непонятны. Он был побежден только в 1592 году. Убедившись, что дела его безнадежно плохи, он заключил договор с Венецианской республикой и перешел к ней на службу с наиболее преданными ему, или, если хотите, наиболее виновными солдатами. По требованию Рима венецианское правительство, имевшее договор с Шаррой, подослало к нему убийц, а храбрых его солдат послало на остров Кандию воевать с турками. Хитрые венецианцы отлично знали, что в Кандии свирепствует чума: через несколько дней из пятисот солдат, которых Шарра доставил республике, осталось всего шестьдесят семь. Фаджольский лес, гигантские деревья которого покрывают склоны угасшего вулкана, был последней ареной подвигов Марко Шарры. Все путешественники единодушно утверждают, что это – одно из самых живописных мест прекрасной римской Кампаньи: мрачная равнина как бы создана для трагедии. Темная зелень леса покрывает вершины Монте-Альбано.

Великолепная гора эта обязана своим существованием вулканическому извержению, случившемуся задолго до основания Рима. В далекую, доисторическую эпоху она внезапно поднялась посреди обширной равнины, простиравшейся когда-то между Апеннинами и морем. Монте-Кави, окруженная темной зеленью Фаджолы, является ее высшей точкой; она видна отовсюду – из Террачино и Остии, из Рима и Тиволи; именно Монте-Альбано, покрытая теперь дворцами, украшает с южной стороны столь прославленную путешественниками панораму, открывающуюся из Рима. Монастырь черных капуцинов заменил на вершине Монте-Кави храм Юпитера Феретрийского, куда стекались латинские народы для общих жертвоприношений и для укрепления уз некоего религиозного союза. Защищенный тенью великолепных каштанов, путешественник за несколько часов добирается до мраморных громад разрушенного храма Юпитера. Но, находясь под сенью густой листвы, столь сладостной в этих краях, путник даже и в наши дни с беспокойством вглядывается в глубь леса: он боится разбойников. Добравшись до вершины Монте-Кави, путники разводят в развалинах храма огонь для приготовления пищи. С этого пункта, господствующего над всей римской равниной, можно увидеть на западе море, лежащее как на ладони, хотя на самом деле до него не менее трех-четырех миль; на нем можно различить самые мелкие суда; даже при помощи слабой подзорной трубы можно сосчитать людей на пароходах, идущих в Неаполь. Во всех остальных направлениях раскинулась великолепная равнина, ограниченная с востока, над Палестриной – Апеннинами, а с севера – собором св. Петра и другими монументальными зданиями Рима. Так как Монте-Кави не очень высока, то можно охватить взором малейшие подробности этого величественного края, который был бы прекрасен и без исторических воспоминаний; а между тем каждая рощица, каждый обломок развалившейся стены, уцелевшей на равнине или на склонах горы, напоминают о битвах, прославившихся патриотизмом и мужеством их участников, битвах, о которых рассказывает Тит Ливий. Еще в наши дни можно добраться до развалин храма Юпитера Феретрийского (камни которого были использованы монахами для ограды их сада) по триумфальной дороге, по которой некогда шествовали первые римские цари. Она вымощена хорошо обтесанными каменными плитами; в глубине Фаджольского леса часто встречаются отдельные участки этой дороги.

У края потухшего кратера, наполненного сейчас прозрачной водой и образующего прелестное озеро Альбано в пять-шесть миль окружностью, глубоко лежащее среди вулканических скал, была когда-то расположена Альба, мать Рима, – городок, разрушенный из политических соображений еще во времена первых царей. Развалины его сохранились до наших дней. Несколько веков спустя в четверти лье от Альбы, на склоне горы, обращенном к морю, возник современный Альбано, отделенный от озера рядом скал. Если смотреть с равнины, то белые здания города резко выделяются на темно-зеленом фоне покрывающего эту вулканическую гору леса, столь дорогого разбойникам и столь прославленного ими.

Альбано, насчитывающий ныне около шести тысяч жителей, имел их всего три тысячи в 1540 году, когда среди знатнейшего дворянства страны процветала могущественная фамилия Кампиреали, грустный конец которой послужил темой нашего повествования.

История эта заключена в двух объемистых рукописях – римской и флорентийской. При переводе я пытался с большим для себя риском сохранить их стиль, напоминающий стиль наших старинных легенд. Тонкий и сдержанный язык современности кажется мне мало пригодным для передачи излагаемых событий и в особенности размышлений авторов. Они писали около 1598 года. Я прошу читателя быть снисходительным как к ним, так и ко мне.

II

«Записав столько трагических историй, – говорит автор флорентийской рукописи, – я приступаю к последней, самой горестной из всех. Я расскажу о знаменитой аббатисе монастыря Визитационе в Кастро, о Елене де Кампиреали, судебный процесс и смерть которой вызвали столько толков среди высшего общества Рима и всей Италии.

Уже около 1555 года разбойники были хозяевами положения в окрестностях Рима. Городские власти находились в полном подчинении у богатых фамилий, В 1572 году, то есть в год этого процесса, на престол св. Петра взошел Григорий XIII Буонкомпаньи. Этот святой отец отличался всеми апостольскими добродетелями, но как правителя его можно было упрекнуть в слабости. Он не сумел ни поставить честных судей, ни подавить разбойников. Глубоко скорбя о преступлениях, он не умел карать их. Ему казалось, что, осуждая кого-нибудь на смертную казнь, он берет на себя тяжкую ответственность. Следствием такой политики было то, что все дороги, ведущие к Вечному городу, кишмя кишели разбойниками. Для того, чтобы передвигаться сколько-нибудь безопасно, надо было поддерживать с ними хорошие отношения. Фаджольский лес, господствующий над дорогой в Неаполь через Альбано, был уже издавна штаб-квартирой правительства, враждебного его святейшеству; Рим был вынужден несколько раз, как равный с равным, вести переговоры с Марко Шаррой, одним из властителей леса. Силу разбойников составляла любовь, которою они пользовались у жителей окрестных деревень.

«В упомянутом живописном городке Альбано, расположенном поблизости от главной квартиры разбойников, родилась в 1542 году Елена де Кампиреали. Ее отец считался самым богатым патрицием в округе; он женился на Виттории Караффа, владевшей огромными поместьями в Неаполитанском королевстве. Я мог бы назвать нескольких стариков, здравствующих и поныне, которые хорошо знали Витторию Караффа и ее дочь. Виттория была образцом ума и благоразумия и все же, несмотря на это, не смогла предотвратить гибель своей семьи. Странное дело! Ужасные несчастья, которые составляют печальную тему моего повествования, не могут, как мне кажется, быть поставлены в вину ни одному из действующих лиц; я вижу несчастных, но не могу найти виновных. Необычайная красота Елены, ее нежная душа таили в себе великую опасность для нее и могли служить оправданием для Джулио Бранчифорте, ее возлюбленного, так же как полнейшее отсутствие ума у монсиньора Читтадини, епископа Кастро, тоже до некоторой степени смягчает его вину. Быстрым продвижением по церковной иерархической лестнице он был обязан своей честности и порядочности, а в особенности благородному выражению своего красивого лица, отличавшегося удивительно правильными чертами. Я читал о том, что один вид его внушал любовь.

«Далекий от всякого пристрастия, я не скрою, что один святой монах из монастыря Монте-Кави, которого часто, как святого Павла, заставали в келье приподнятым на несколько футов над землей единственно лишь силой божественной благодати, поддерживавшей его в таком необычайном положении[5]5
  Еще и теперь такое неестественное положение рассматривается жителями римской Кампаньи как несомненный признак святости. В 1826 году говорили, что один монах из Альбано приподнимался несколько раз над землей силой божьей благодати. Ему приписывали множество чудес, к нему сбегались за благословением со всей округи за двадцать лье; женщины, принадлежавшие к высшим классам общества, видели его в келье приподнятым на три фута над полом. Однажды он внезапно исчез. (Прим. автора.)


[Закрыть], предсказал синьору Кампиреали, что его род прекратится вместе с ним и что у него будет только двое детей, которые погибнут насильственной смертью. Именно благодаря этому предсказанию он не мог найти себе жену в своих краях и отправился искать счастья в Неаполь, где ему удалось заполучить и большое богатство и жену, духовные качества которой могли, казалось, изменить его злосчастную судьбу, если бы такая вещь вообще была возможна. Синьор Кампиреали считался человеком весьма добродетельным: он щедро раздавал милостыню. Не обладая достаточно тонким умом, чтобы подвизаться при дворе, он начал все реже наезжать в Рим и в конце концов стал жить в своем дворце в Альбано почти безвыездно. Он целиком отдался заботам о своих землях, расположенных в плодородной равнине между городом и морем. По настоянию жены он дал самое блестящее образование сыну Фабио, чрезвычайно гордившемуся своим происхождением, и дочери Елене, которая была чудом красоты, в чем можно убедиться по портрету, находящемуся в коллекции Фарнезе. Начав писать ее историю, я побывал в палаццо Фарнезе, чтобы посмотреть на смертную оболочку, которую небо даровало этой женщине, чья несчастная судьба наделала столько шуму в свое время и продолжает занимать умы людей и по сей день. Удлиненный овал лица, очень высокий лоб, каштановые волосы, выражение скорее веселое; большие глубокие глаза; темные брови над ними, образующие две совершенные дуги; тонкие губы, словно нарисованные знаменитым художником Корреджо. Среди других портретов, окружающих ее в галерее Фарнезе, она кажется королевой. Редко можно встретить подобное сочетание веселости и величия.

«Пробыв восемь лет воспитанницей разрушенного теперь монастыря Визитационе в городе Кастро, куда в те времена посылали своих дочерей римские вельможи, Елена вернулась домой, подарив на прощание монастырю великолепную чашу для главного алтаря его церкви. Как только она возвратилась в Альбано, отец за большое вознаграждение пригласил из Рима знаменитого поэта Чеккино, в то время уже достигшего преклонного возраста. Он обогатил память Елены лучшими стихами божественного Вергилия, а также Петрарки, Ариосто и Данте, его великих учеников».

Здесь переводчик принужден опустить длиннейшие рассуждения об оценке, дававшейся в XVI веке этим знаменитым поэтам. Елена, по-видимому, знала латынь. Стихи, которые ее заставляли заучивать, говорили о любви, но о любви, которая нам, живущим в 1839 году, показалась бы смешной; я хочу сказать о любви страстной, питаемой великими жертвами, могущей существовать только в атмосфере тайны и всегда граничащей с самыми ужасными несчастьями.

Такова была любовь, которую сумел внушить Елене, едва достигшей семнадцати лет, Джулио Бранчифорте. Это был один из ее соседей, бедный молодой человек, живший в небольшом домике на горе, в четверти лье от города, посреди развалин Альбы, на берегу поросшей густой зеленью пропасти в сто пятьдесят футов, на дне которой лежит озеро. Домик этот, расположенный у края величественного и мрачного Фаджольского леса, был впоследствии разрушен при постройке монастыря Палаццуола.

Единственным достоянием молодого Джулио Бранчифорте были его живая, открытая натура и неподдельная беспечность, с которой он переносил свою бедность. Его выразительное, хотя и некрасивое лицо тоже говорило в его пользу. Ходили слухи, что он храбро сражался под знаменами князя Колонны в рядах его bravi и принимал участие в двух или трех весьма опасных набегах. Не отличаясь ни богатством, ни красотой, он все же, по мнению молодых девушек Альбано, обладал сердцем, которое каждой из них было бы лестно завоевать. Встречая всюду хороший прием, Джулио Бранчифорте до момента возвращения Елены из Кастро довольствовался легкими победами.

Когда, несколько времени спустя, из Рима во дворец Кампиреали приехал великий поэт Чеккино, чтобы обучить молодую девушку изящной литературе, Джулио, который был с ним знаком, обратился к нему со стихотворным посланием на латинском языке, где говорилось о счастье, озарившем старость поэта, – видеть устремленные на него прекрасные глаза Елены и читать в ее чистой душе непритворную радость, когда ее мысли, рожденные поэзией, находили с его стороны одобрение. Ревность и досада молодых девушек, которым Джулио Бранчифорте до приезда Елены уделял внимание, сделали совершенно бесполезными все предосторожности, которые он принимал, чтобы скрыть зарождавшуюся страсть. Надо признать, что эта любовь между двадцатидвухлетним молодым человеком и семнадцатилетней девушкой приняла характер, не отвечающий требованиям осторожности. Не прошло и трех месяцев, как синьор Кампиреали заметил, что Джулио Бранчифорте слишком часто проходит под окнами его палаццо (это палаццо еще и сейчас можно видеть на середине улицы, ведущей к озеру).

В первом же поступке синьора де Кампиреали проявились вся его резкость и непосредственность – естественные следствия свободы, которую допускает республика, и привычки к откровенному проявлению страсти, не подавленной еще нравами монархии. В тот день, когда его внимание привлекли слишком частые прогулки молодого Бранчифорте под окнами палаццо, он обратился к нему со следующими грубыми словами:

– Как смеешь ты шататься перед моим домом и бросать дерзкие взгляды на окна моей дочери, ты, у которого нет даже приличной одежды? Если бы я не боялся, что мой поступок будет ложно истолкован соседями, я подарил бы тебе три золотых цехина, чтобы ты съездил в Рим и купил себе более приличную одежду. По крайней мере вид твоих лохмотьев не оскорблял бы так часто мои глаза и глаза моей дочери.

Отец Елены, без сомнения, преувеличивал: платье молодого Бранчифорте совсем не было похоже на лохмотья; оно просто было сшито из грубой ткани и сильно поношено, но имело опрятный вид и говорило о близком знакомстве со щеткой. Джулио был так оскорблен грубыми упреками синьора де Кампиреали, что не появлялся больше днем перед его окнами.

Как мы уже сказали, две аркады, остатки старинного акведука, послужившие в качестве капитальных стен для дома, построенного отцом Бранчифорте и оставленного им в наследство своему сыну, находились всего в пяти– или шестистах шагах от Альбано. Чтобы спуститься с этого возвышенного места в город, Джулио необходимо было пройти мимо палаццо Кампиреали. Елена тотчас же заметила отсутствие странного молодого человека, который, по рассказам ее подруг, порвал всякие отношения с другими девушками и посвятил себя исключительно счастью созерцать ее.

Однажды летним вечером, около полуночи, сидя у открытого окна, Елена вдыхала морской ветерок, который доходит до холма Альбано, несмотря на то, что он отделен от моря равниной в три лье. Ночь была темная и тишина настолько глубокая, что можно было слышать, как падают листья. Елена, опершись на подоконник, думала, быть может, о Джулио, когда вдруг заметила что-то вроде крыла ночной птицы, бесшумно пролетевшей у самого окна. Испугавшись, она отошла вглубь! Ей и в голову не пришло, что это может быть делом рук какого-нибудь прохожего; третий этаж палаццо, где было ее окно, находился на высоте более пятидесяти футов от земли. Внезапно она увидела, что темный предмет, который неслышно колыхался перед ее окном, был не что иное, как букет цветов. Ее сердце забилось; букет этот, как ей показалось, был привязан к концу двух или трех стеблей тростника, похожего на бамбук, который растет в окрестностях Рима и достигает длины в двадцать – тридцать футов. Хрупкость стеблей и довольно сильный ветер были причиной того, что Джулио не удавалось удержать букет как раз напротив окна, у которого, по его предположению, находилась Елена; к тому же ночь была настолько темна, что с улицы на таком расстоянии ничего нельзя было разглядеть. Стоя неподвижно у окна, Елена испытывала сильнейшее волнение. Если она возьмет букет, не будет ли это признанием? Впрочем, у нее не возникало ни одного из тех чувств, которые в наши дни вызывает у девушки из высшего общества приключение подобного рода. Так как отец и брат Елены были дома, первой мыслью ее было, что малейший шум повлечет за собой выстрел из аркебузы, направленный в Джулио; ей стало жаль несчастного молодого человека, подвергавшегося опасности. Второю была мысль, что, хотя она и знала его еще очень мало, все же он был самым близким ей после родных человеком на свете. Наконец, после нескольких минут колебаний, она взяла букет и, коснувшись в темноте цветов, заметила, что к их стеблям было привязано письмо; она выбежала на широкую лестницу, чтобы прочитать его при свете лампады, горевшей перед образом Мадонны. «Несчастная! – воскликнула она мысленно, в то время как краска счастья при первых же строках письма разлилась по ее лицу. – Если меня заметят, я пропала и мои родные на всю жизнь станут врагами этого бедного юноши!» Она вернулась в комнату и зажгла лампу. Это был счастливый момент для Джулио, который, стыдясь своего поступка и как бы желая укрыться во мраке ночи, прижался к огромному стволу одного из зеленых дубов причудливой формы, которые еще по сей день стоят против палаццо Кампиреали.

В письме Джулио простодушно приводил оскорбительные слова, сказанные ему отцом Елены. «Я беден, это правда, – продолжал он далее, – и вы с трудом можете себе представить всю глубину моей бедности. У меня ничего нет, кроме домика, который вы, быть может, заметили у развалин акведука Альбы. Около дома находится огород, который я обрабатываю сам и плодами которого я питаюсь. Есть у меня еще виноградник, который я сдаю в аренду за тридцать экю в год. Не знаю, к чему приведет моя любовь; не могу же я предложить вам разделить мою нищету. А между тем если вы не любите меня, то жизнь не имеет для меня никакой цены. Бесполезно говорить, что я тысячу раз отдал бы ее за вас. До вашего возвращения из монастыря жизнь мою нельзя было назвать несчастной. Напротив, она была полна самых блестящих мечтаний. Я могу сказать, что видение счастья сделало меня несчастным. Никто в мире не осмелился бы сказать мне слова, которыми оскорбил меня ваш отец: мой кинжал быстро отомстил бы за меня. Сильный своей отвагой и оружием, я считал себя равным всем; я не чувствовал ни в чем недостатка. Теперь все переменилось: я познал страх. Довольно признаний! Быть может, вы презираете меня. Если же, несмотря на мою поношенную одежду, вы чувствуете ко мне хоть каплю сострадания, запомните, что каждый вечер, когда в монастыре капуцинов, на вершине холма, бьет полночь, я стою, прячась под дубом, против окна, на которое я смотрю беспрестанно, так как предполагаю, что это окно вашей комнаты. Если вы не презираете меня, как ваш отец, бросьте один из цветков букета, но постарайтесь, чтобы он не упал на какой-нибудь балкон или карниз вашего палаццо».

Письмо это Елена перечла несколько раз; мало-помалу глаза ее наполнились слезами; она с умилением смотрела на прекрасный букет, перевязанный крепкой шелковой ниткой. Елена попыталась вырвать один цветок, но не смогла; затем ее охватили сомнения. У римских девушек существует примета: вырвать цветок из букета, являющегося залогом любви, или каким-нибудь образом испортить его – значит погубить самую любовь. Она боялась, что Джулио потеряет терпение, подбежала к окну, но тут же сообразила, что оказалась слишком на виду, так как комната была ярко освещена. Елена не могла решить, какой знак она может себе позволить; любой казался ей слишком многозначительным.

В смущении она вернулась к себе в комнату. Время, однако, шло; вдруг ей пришла в голову мысль, которая повергла ее в сильнейшее смятение: Джулио подумает, что она, как ее отец, презирает его за бедность. Взгляд ее упал на образчик драгоценного мрамора, лежащий на столе; она завязала его в платок и бросила к подножию дуба против окна. Затем сделала знак, чтобы Джулио ушел. Она слышала, как он удалялся, так как, уходя, он не счел нужным скрывать шум своих шагов. Достигнув вершины скалистого хребта, отделяющего озеро от последних домов Альбано, он запел; она разобрала слова любви и послала ему вслед прощальное приветствие, уже менее робкое; затем принялась вновь перечитывать письмо.

Назавтра и в следующие дни были такие же письма и такие же свидания, но трудно скрыть что-нибудь в итальянской деревне, тем более, что Елена была самой богатой невестой в округе. Синьору де Кампиреали донесли, что каждый вечер после полуночи в комнате его дочери виден свет; что еще более странно, окно бывает открыто, и Елена стоит в освещенной комнате, не боясь zinzare (род очень назойливых комаров, которые отравляют прекрасные вечера римской Кампаньи. Здесь я должен снова обратиться к снисходительности читателя. Кто хочет изучить обычаи чужой страны, должен быть готов к тому, чтобы натолкнуться на самые неожиданные понятия, не похожие на наши). Синьор де Кампиреали зарядил аркебузу своего сына и свою. Вечером, за четверть часа до полуночи, оба, стараясь производить возможно меньше шума, пробрались на большой каменный балкон, расположенный во втором этаже палаццо, под окном Елены. Массивные столбы каменной балюстрады защищали их до пояса от выстрелов извне. Пробило полночь; отец и сын, правда, услышали какой-то легкий шум под деревьями, окаймлявшими улицу против их палаццо, однако, к их удивлению, в окне Елены свет не появлялся. Девушка эта, всегда столь простодушная, казавшаяся ребенком, совершенно переменилась с тех пор, как полюбила. Она знала, что малейшая неосторожность угрожает смертельной опасностью ее возлюбленному; если такой важный синьор, как ее отец, убьет бедняка вроде Джулио Бранчифорте, то ему в худшем случае придется скрыться на некоторое время, например, уехать на три месяца в Неаполь. В течение этого времени его друзья в Риме успеют замять это дело, и все кончится приношением серебряной лампады стоимостью в несколько сот экю на алтарь наиболее чтимой в то время мадонны.

Утром за завтраком Елена заметила по лицу отца, что он чем-то сильно разгневан, и по тому выражению, с каким он смотрел на нее, когда думал, что никто этого не замечает, она поняла, что является главной причиной его гнева. Она сейчас же поспешила в комнату отца и посыпала тонким слоем порошка пять великолепных аркебуз, висевших над его кроватью. Точно так же она покрыла порошком его кинжалы и шпаги. Весь день она была чрезвычайно возбуждена и беспрестанно бегала по всем этажам дома; она ежеминутно подбегала к окнам, намереваясь подать Джулио знак, чтобы он не приходил вечером. Но ей не посчастливилось его увидеть: бедняга так был оскорблен словами богача Кампиреали, что днем он никогда не появлялся в Альбано; только чувство долга заставляло его являться туда каждое воскресенье к мессе своего прихода. Мать Елены, боготворившая ее и не отказывавшая ей ни в чем, три раза выходила с ней на прогулку в этот день, но все было напрасно: Елена не встретила Джулио. Она была в отчаянии. Каково же было ее волнение, когда вечером, войдя в комнату отца, она увидела, что две аркебузы были заряжены и что чьи-то руки перебирали почти все кинжалы и шпаги, находившиеся там! Единственное, что ее немного отвлекло от смертельной тревоги, была необходимость держаться так, как будто она ничего не подозревает. Уйдя в десять часов к себе, она заперла на ключ дверь своей комнаты, сообщавшейся с передней ее матери, и затем легла на полу у окна так, чтобы ее нельзя было заметить снаружи. Представьте себе, с каким беспокойством прислушивалась она к бою часов; она позабыла об упреках, которыми осыпала себя за то, что так быстро привязалась к Джулио, ибо, по ее мнению, это должно было уронить ее в его глазах. Один этот день содействовал успеху Джулио больше, чем шесть месяцев постоянства и клятв. «К чему лгать? – говорила себе Елена. – Ведь я люблю его всей душой».