Текст книги "Приблуда"

Автор книги: Франсуаза Саган

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 7 страниц)

Мария вспоминала прошлое с усмешкой и порой с отвращением, а закончив повествование, сказала: «Поздно уже, пора спать, старик. Спокойной ночи». И повернулась к стене. Только через пять минут Герэ с бьющимся сердцем осмелился придвинуться к лежащему рядом телу, зная, что не вызовет в нем ничего, кроме раздражения. Но ему было все равно; это горячее тело, отвернутое в сторону и, может быть, даже возмущенное лицо, голос, отрывистый, усталый, а под конец повелительный, требующий, чтоб он скорее кончал, – этот голос подводил черту под долгими го-дами одиночества, робости, недоверия. Лежа сейчас рядом с этой спящей чужачкой, Герэ ощущал себя наконец избавленным от одиночества. Он понимал, что его признали и что ему еще многое предстоит сделать, чтобы сохранить эту женщину, устроить ее в Сенегале и обеспечить ей счастливую старость. Теперь, когда она снова допустила его до своей постели, он чувствовал себя ответственным за нее. И даже вспоминая о том, как она была с ним жестока последние две недели, как уничтожающе презирала его, он только улыбался, будто бы невинным шалостям балованной девушки.

Он спал мало, а утром бодрым шагом отправился на завод. Его новую походку сразу распознал в окно восхищавшийся Герэ молодой стажер, удрученный событиями последних дней. Глаза его весело сверкнули, и он уткнул нос в бумажки, с интересом ожидая продолжения. Герэ появился в бухгалтерии в восемь часов десять минут, никак не раньше, и Майё, занявший тот пресловутый пост главного, еще только собрался обратить внимание опоздавшего на положение стрелок на часах, как Герэ тем звонким голосом, который у него, казалось, навсегда пропал две недели назад, отчеканил: «Оставьте меня в покое, а? Видите, какая хорошая погода». А в обед, когда Лувье и Фошё попытались было возобновить игру в дверях столовой, Герэ властно отстранил их и прошел первым. Ветер переменился, и теперь его поведение объясняли уже не жалчайшей ничтожностью, а баснословной таинственностью. После работы Герэ отдал в починку мотоцикл и таким образом за сутки обрел снова женщину, собаку, друзей, соратников и транспортное средство. А самое главное – самоуважение.

Лето было в разгаре, и Герэ прожил в это лето счастливейшие дни в своей жизни. Он возвращался домой с сияющими глазами и говорил Марии: «Ты остановилась на том дне, когда Альбер решил ликвидировать корсиканскую банду, а сама ты находилась в Теуле…» Мария нерешительно улыбалась. «Хм, – говорила она, – тебя это интересует? Тебе бы лучше…» Тут она прерывалась и не настаивала больше, чтоб он шел к девушкам своего возраста или к приятелям в кафе; казалось, она смирилась с тем, что он обосновался у нее, покорный, преданный и ласковый, как и его собака. И она продолжала рассказ, разматывала клубок памяти, иные сцены изображала в лицах, смеялась, и казалось, что ей двадцать лет, потом тридцать, и весь марсельский порт повержен к ее ногам. Герэ любовался ею и слушал как завороженный. Ужинали они поздно, уже затемно, и на всей плоской равнине не светилось уже ни одного огонька, когда Герэ нащупывал выключатель в комнатушке с граблями в углу.

В ту газету был завернут салат, газета была вчерашней; Марию привлекло сначала слово «Карвен», потом бросилось в глаза слово «драгоценности». Она расправила газету, разгладила ее рукой и стала читать статью. Когда она дочитала до конца, ни один мускул не дрогнул на ее лице, ни одна черта не отразила удивления, и даже пес, исключительно тонко чувствовавший перемены в ее настроении, не догадался, что присутствует при развязке – развязке истории, которая свела их троих: Марию, Герэ и его самого.

«Человек, убивший в Карвене ювелира, продолжает отрицать кражу. До сих пор не обнаружено никаких следов пропавших драгоценностей» и т. д. В статье та банальная история (теперь, спустя два месяца, никого уже не интересовавшая) пересказывалась бегло, сюжет вырисовывался весьма запутанный: не-кто Бодуен, личность подозрительная, выступавшая в данном случае покупателем, повздорил с ювелиром в его автомобиле, да так, что ювелир в испуге бросился бежать через поля по направлению к каналу, местонахождение которого Бодуен не помнил; злоумышленник признался, что догнал его и убил, но в порыве ярости, а не из корыстных побуждений. Ничего из пропавших ценностей не найдено. Тело ювелира зацепилось за якорь баржи, которая проволокла его десять километров до Карвена. Виновный, понятно, по-прежнему отказывался назвать место, где прятал драгоценности.

Если бы не салат, Марии скорее всего никогда бы не попалась на глаза эта статья, она бы ничего не узнала и продолжала бы жить, как раньше; мысль о такой возможности промелькнула у нее в мозгу, и что-то в ней оборвалось. Она тяжело опустилась на стул возле кухонного стола, не столько от изумления, сколько для того, чтобы как-то отреагировать на неожиданное открытие, и скорее ритуально, чем от волнения, выпила один за другим два стакана белого мартини. Она всегда это знала, говорила она себе с горькой усмешкой, она всегда знала, что Герэ слабак. Словно бы превозмогая себя, она поднялась в комнату удостовериться в существовании драгоценностей. Они были ослепительны, но неожиданно совершенно неуместны в ее жалкой лачуге; горделивые камни, лишившись отсвета крови, казались пожухшими и чуть ли не поддельными, хотя без сомнения были настоящими. И Мария, до сих пор прикасавшаяся к ним с инстинктивным благоговением, неожиданно для себя принялась подкидывать их в руке, потом выше, быстрее, дивясь их легкости, потом еще сильнее и наконец со смехом швырнула их в потолок и круто развернулась к двери. За спиной она слышала сухой звук чего-то падающего, подскакивающего на полу и небьющегося, но ее это уже не интересовало.

Она долго стояла на пороге, подставив лицо лучам заходящего солнца – косым, жгучим, бесполезным, а двенадцать пыльных тщедушных цветков, мучительно исторгнутых из этой неблагодарной почвы усилиями ее и Герэ, вытягивали головки в неистребимой жажде пусть мизерного, но наслаждения.

Герэ появился в обычное время, насвистывая, как обычно. Когда он вошел, Мария стояла к нему спиной и что-то мешала в кастрюле. «Вкусно пахнет!» – всегдашним веселым голосом воскликнул он и сел, вытянув ноги, на привычное место. Мария не отозвалась на позывные, и он в задумчивости разглядывал ее так хорошо знакомую спину, от которой исходило успокоение, рыжую еще прядку волос на затылке, точные движения рук. Собака, чуть сощурившись, одобрительно смотрела то на одного, то на другую. Выждав немного, Герэ спросил:

– Что-нибудь случилось? Будем ли мы ужинать?

– Я варю суп из крессона, – ответила Мария, обернув к нему спокойное, словно бы сонное, лицо.

«Ты сом – рыба-кот», – говаривал он, бывало, в шутку, глядя на такое ее лицо, лицо замкнутое (отсутствующее, немое лицо морского животного – существа из иных миров), но притом озаренное и завуалированное бдительным и таинственным взглядом наподобие кошачьего, взглядом, от которого глаза Марии высветлялись. Она тогда делалась безумно похожей на гравюру в книге о животных, которую Герэ читал, будучи учеником начальной школы города Арраса.

Он любил и боялся этого выражения ее лица: оно предшествовало самым неожиданным вещам. А всякое событие, всякое новшество, грозившее разрушить его теперешнее счастье, пугало Герэ. И потому он повторил более резко: «Так что все-таки сегодня произошло?» Звук его голоса, казалось, пробудил Марию, прервав сон, к которому он, Герэ, судя по всему, был непричастен. Маска загадочности слетела, Мария раскрыла рот и, казалось, вот-вот раскричится, расплачется или укусит. Она сдержалась, но посмотрела на него с такой свирепостью и мольбой одновременно, что Герэ, отодвинув стул, поднялся. Он подошел и положил руку ей на плечо, в первый раз позволив себе по отношению к ней покровительственный жест.

– Что-то не так? – спросил он тихо. – Тебя кто-нибудь обидел?

Вместо ответа она дважды покачала головой, потом высвободилась и ушла наверх. Он остался стоять посреди кухни с опущенными руками, растерянный… Поднявшись по ступенькам, она крикнула ему сверху: «Все в порядке! У меня просто голова закружилась, это от жары…»

Герэ сразу успокоился, потому что ему этого очень хотелось, потому что он изо всех сил к этому стремился последние девять недель, с тех пор как нашел сокровища у подножия террикона.

К тому же Мария через пять минут спустилась, бодрая, причесанная, розовая и даже подкрашенная, что он заметил впервые, хотя она пользовалась косметикой уже десять дней. Он давеча испугался ее и сейчас укорял себя за это, ведь Мария была его союзницей, другом, любовницей, а не просто сообщницей. Уже не случайность, не боязнь и не необходимость соединяли их, а привязанность, и привязанность эта медленно перерастала в то, что Герэ любил более всего: в привычку. И действительно, Мария смотрела, как он ест, режет мясо, пьет, с нескрываемым удовлетворением, будто воспитывала его от рождения и теперь радовалась его хорошим манерам. «У нее и вправду материнский взгляд», – подумал он не без легкого раздражения, поскольку отголоски известных ночных эпизодов нет-нет да бередили ему душу…

За десертом, кстати, они, по просьбе Марии, говорили о его детстве, чего никогда не случалось раньше. До сих пор казалось, что все прошлое существование Герэ представляется ей сцеплением мелких, незначительных событий, что все в его короткой и размеренной жизни ей давно известно и уже заранее наскучило: обойденные судьбой, ожесточенные родители, нужда, учеба в школе, неполное среднее образование, неудовлетворенное тщеславие, смерть вышеупомянутых родителей, военная служба, проститутки, первая любовь, школа бухгалтеров, стажировка у Самсона и т. д. Герэ сразу с готовностью смирился с тем, что его собственная жизнь была бесцветным мутным потоком, субстанцией, лишенной притягательности, особенно если сравнить ее с клубившимся в вихре драматических похождений прошлым Марии. Хотя и числилось за ним убийство, романтику приключений воплощала в их паре она.

И вот теперь Мария вдруг спросила задумчиво: «А мальчишкой ты каким был? Ну, лет в пятнадцать? Пай-мальчиком или хулиганом? Расскажи!» Очухавшись от первоначального изумления, Герэ неожиданно для себя с наслаждением принялся описывать бесцветное начало своей блеклой жизни, и еще более неожиданным было то, что она его с увлечением слушала.

Стрелки часов бежали удивительно быстро: уже пробило полночь, а он только заканчивал историю воспитания Пенпена; Пенпен был крошечным, потерявшимся крольчонком, которого он неделями выкармливал из соски, выхаживал, пока тот не вырос, – Пенпен был первой победой тринадцатилетнего Герэ над враждебным окружением, безразличными родителями, насмешливыми и злыми одноклассниками… У Пенпена была мягкая бежевая шкурка диснеевских кроликов… Герэ с горящими глазами рассказывал о чудесном и невероятном спасении Пенпена и вздрогнул от неожиданности, когда, увлекшись, смахнул со стола столовый прибор, который она даже не убрала – вот до чего заслушалась! Наклонившись поднять прибор, Герэ задел указательным пальцем за острие ножа: укол этот точно обжег его, пробудил, вернул к действительности, то есть ко лжи. Он выпрямился с удивленной усмешкой на устах…

– Вот чудно, – сказал он, аккуратно кладя вилку и нож на стол, – и чего только в человеке не намешано? Подумать только, я, не задумываясь, расправился с ювелиром: «Раз, раз, раз», – энергично имитировал он удары, – а в тринадцать лет сюсюкался с крольчонком… Смешно, да?

– Да, – согласилась она, казалось, не за-мечая перемены тона и циничной раскованности после трогательного излияния. – Да, смешно.

Она сидела, опустив глаза, а он смотрел на нее – немного стыдясь, что пустился в воспоминания о Пенпене, но довольный тем, что вовремя приплел ювелира, – и не знал, чем бы еще привлечь ее внимание: никогда она не слушала его так долго и с таким интересом. Он ждал, чтобы теперь она задала тон беседе. Видимо, почувствовав это, Мария на секунду приподняла веки, взглянула на него приветливо и с улыбкой и снова опустила глаза. Она взяла сигарету из его пачки и впервые с женской податливостью подождала, пока он поднесет ей зажигалку, вместо того чтобы нервозно нашаривать спички.

– А насчет места главного бухгалтера? – спросила она вдруг.

Герэ вздрогнул и съежился на стуле. Но она не отставала:

– Что ты сказал у себя на заводе? Ну, директору этому? Как ты объяснил отказ?

– Я сказал, что не чувствую в себе достаточно способностей, – признался Герэ и залился краской. Это был поступок, которого он стыдился больше всего в своей жизни – больше того, что с ним грубо обошелся торговец мотоциклами или что его избили провинциальные уголовники; он готов был сквозь землю провалиться, оттого что сам объявил себя неспособным исполнять свою работу. Но об этом он не мог рассказать Марии, поскольку она как раз эту работу и считала зазорной, и он не стал развивать эту тему.

– Понятно… – сказала она («Ничего ей не понятно», – подумал Герэ). – Понятно… Надо полагать, им это не понравилось!.. Ты так боялся, что я пойду и все расскажу? Ты что, правда думал, что я разболтаю об убийстве? Ты боялся, что тебя повесят или что голову отрубят?

– Ну, видишь ли… – промямлил он малодушно, по-дурацки разводя руками и пожимая плечами. – Ты поставь себя на мое место. Я не думаю, чтоб ты так поступила, но ты была в таком гневе!

Она снова метнула на него беглый взгляд, затушила и смяла едва начатую сигарету, глубоко и словно бы удрученно вздохнула. Возможно, она испытывает угрызения совести, оттого что нагнала на него столько страху… мелькнуло в голове у Герэ, но тотчас мысль эта показалась ему до такой степени нелепой, что он рассмеялся.

– Чему ты смеешься? – спросила она, но ответ ее, как видно, не интересовал.

Она встала, подошла к окну и резко распахнула ставни. За окном было темно – темно и прохладно, – и Марии, казалось, стало легче дышать, хотя нельзя сказать, что кухня была сильно задымлена… «Ей, наверное, скучно, – подумал он. – Мои рассказы о детстве и кроликах в сравнении с тем, что пережила она, – это как чай после джина…»

– Если б ты не нашел этих драгоценностей, – продолжала она, глядя в темноту, – ты бы стал главным бухгалтером? Женился бы на Николь, да?

– Ты шутишь… – начал было он.

Она его перебила, хотя и беззлобно:

– Ты бы жил здесь или в Карвене, имел бы детей, машину, дом… И, в сущности, не был бы несчастен…

– К чему? К чему ты это говоришь?

Она снова показалась ему далекой, чужой, жестокой. Да как ей только в голову могло прийти, что он стал бы жить с Николь в Карвене и был бы счастлив! Это теперь, когда он познал приключения и подлинные чувства! Когда пожил полноценной жизнью с ней! Да хоть бы и без нее, как она могла подумать, что подобное жалкое существование – Николь, Самсон, пенсия – могло сделать счастливым такого человека, как он? Она же его знала! Она видела, как он требователен в выборе друзей. Как не общается с кем попало: его надо приручить, удивить, ему надо понравиться, короче, сделать все, что сделала она, и только тогда он будет чувствовать, что живет и счастлив! И он с неподдельным возмущением воскликнул: «Да нет же! Ты прекрасно знаешь! С этим покончено!» – не зная в точности, с чем именно. Мария, видимо, тоже не знала этого в точности (или же они говорили о разных вещах), когда повторила вслед за ним, только без возмущения, а скорее с грустью: «Да, с этим покончено…» – и захлопнула ставни, а затем окно. «Разговору конец», – огорченно заключил Герэ, слыша за спиной щелчок шпингалета.

– Надоел я тебе со своими рассказами! – сказал он, не оборачиваясь. – Кролики – не слишком увлекательная тема?

Он полагал, что она не ответит и уже заранее с этим смирился, когда она подошла и облокотилась о спинку его стула. Затем он с изумлением ощутил, как она провела рукой по его голове и плечу, чуть задержавшись на затылке, – это было похоже на ласку, немыслимую со стороны Марии, нечаянную для Герэ. Он почувствовал, как сердце у него захолонуло, а потом застучало громко-громко, и услышал, как знакомый, печальный, чуть утомленный голос произнес:

– Нет, ты мне не надоел… В иные дни ты даже меня смешил… – добавила она нежно.

Герэ был так потрясен, что даже не сразу последовал за ней. И пока он шел по коридору, а затем по темной, попахивающей затхлым лестнице в комнату Марии, в ушах его звучала чудесная музыка.

Марсельцы имеют привычку читать газеты ежедневно, но тем не менее у Жильбера Ромё, уголовника по специальности, дорога до Карвена заняла сорок восемь часов. Он приехал в приподнятом состоянии духа, весьма довольный сложившимися обстоятельствами, исполненный к тому же тайной радости. Он ненавидел Герэ, еще не будучи с ним знакомым, он даже ревновал одно время – то были последние аккорды его неразделенной страсти к Марии, страсти, заметим, двадцатитрехлетней давности. Он прямо-таки ликовал: и оттого, что его доля увеличивается, и оттого, что Мария влюбилась в жалкого бухгалтеришку. Он знал Марию лучше, возможно, чем она сама себя, и сразу догадался, что не только материальная заинтересованность связывала ее с этим юнцом.

Жильбер был слегка разочарован тем, что Марии уже все известно, но более всего – ее спокойной реакцией. А ведь прежде она не терпела, когда ее надувают. Проглотив аперитив, он взял сидящую напротив него Марию за руку и уже открыл было рот, чтобы поведать ей о своих планах, как она вдруг испуганно отдернула руку, чем вконец его озадачила. Он нисколько не собирался за ней ухаживать, а тут подумал, что Герэ, если не храбр, то, по крайней мере, обладает темпераментом, коль смог возродить чувственность и сопровождающее ее целомудрие в такой усталой от любви женщине, как Мария.

– Ты видела то же, что и я? – спросил он громко.

Мария сразу оборвала его:

– Видела, Жильбер, видела. Ты поэтому приехал?

Жильбер невольно покраснел. Почему-то у него возникло ощущение собственной бестактности. Однако он цинично усмехнулся и замотал головой:

– Нет, красавица, меня интересуют деньги. Полагаю, ты не собираешься с ним делиться? Нас было трое, стало двое, это во всех отношениях приятнее…

Он теперь уже властно взял руку Марии и поцеловал ее. В банде Жильбер всегда считался франтом, в двухцветных ботинках щеголял дольше всех.

– Да, я видела, – продолжала Мария все с тем же спокойствием. – А насчет дележа я что-то не поняла. На что ты намекаешь?

– Но послушай, – Жильбер воспылал праведным гневом, – ты же не собираешься давать тысячу кусков парню, который их вовсе не заслужил?

– Он их нашел, – возразила Мария.

– Да, но на эшафот пойдет за них не он… (Жильбер волновался, словно она поставила под сомнение неопровержимый кодекс ценностей.) Если б он рисковал своей шкурой, мы б ему отдали деньги, то есть отдали бы треть, а так: шиш! Единственное, что он делал, это лгал, чтоб тебе понравиться… Не станем же мы оплачивать эту комедию?

Мария пожала плечами, но, судя по всему, готова была ему уступить.

– Значит, раньше, пока мы полагали, что это он, – сказала она презрительно, – мы б ему отдали его долю? Потому что так положено! А тебе не кажется, что ты собирался отдать ему деньги из страха, а не из чувства справедливости? Убийца – человек опасный. А если он не убивал, а украл, даже не украл, а нашел, так чего с ним считаться?

– Разумеется, именно так, – ответил Жильбер: Мария начинала его удивлять. – Короче, ты собираешься или нет? Ты едешь со мной в Париж или пока останешься здесь?

– Зачем? – сухо отрезала Мария. – Что мне здесь делать? Ты ж видел мой дворец, парк, обстановочку? (Она указывала руками на дом, сад и т. д.) Ты представляешь, чтоб я добровольно осталась и состарилась тут одна или с каким-нибудь ворчливым постояльцем… да еще с этой собакой! – продолжала она, указывая на Пашу. – Причем собака состарится и умрет прежде моего! Ты что, шутишь? Я уезжаю, сматываюсь, бегу.

– От чего же, интересно, ты бежишь? – В голосе Жильбера зазвучали порочные нотки. – Дело сдано в архив…

Она повернулась к нему спиной и подошла к зеркальцу на камине. Поправила прическу, припудрилась, подкрасила губы. Это было ново, а потому подозрительно…

– Если хочешь, – сказал он, – можем этому твоему парню чаевые оставить. Хочешь, я ему даже один процент отстегну. Но остальное, детка, мы заберем себе и заживем припеваючи, честное слово… Я лично предпочитаю жить на Ривьере, чем в угольных копях, а ты?

Вместо ответа она пожала плечами и пошла собирать чемодан. Оставшись один в кухне-столовой, Жильбер стал с любопытством озираться. Во всем царил беспорядок и свойственная Марии небрежность, но, кроме того, и свойственное ей очарование – подумалось ему вдруг. Соломенные стулья, белая вязаная крючком скатерть, чугунные кастрюли, никакой пластмассы, никаких современных кофеварок и тостеров. «Что она будет делать со своими деньгами? – думал он. – Одеваться она не любит, путешествовать не любит… Чтоб содержанта завела при ее-то гордости, сомнительно…» Но тут Мария уже спустилась с одним-единственным чемоданом в руке. Жильбер посмотрел на нее с удивлением:

– Это все? Или ты собираешься заехать еще раз?

– Это все, что у меня есть, – сказала она. – Еще заедем в Лилле в банк, там у меня кое-какие гроши отложены. А Герэ я и в самом деле оставлю чаевые. Он в общем-то молодцом держался, – добавила она с улыбкой, – храбрецом даже в иные дни…

– Только жалкий фраер может выдавать себя за гангстера! – буркнул Жильбер.

– Присядь, – сказала Мария, широким жестом указывая на соломенный стул. – Спешить некуда, он только в шесть выходит из бухгалтерии. А я хочу с ним попрощаться.

Жильбер вытаращил глаза.

– Ты что, спятила? Или садисткой стала? Прижать его к сердцу и при этом стибрить его драгоценности.

– Нет, просто так приличнее. Ты не знаешь, а он вот отказался стать главным бухгалтером из-за меня, ну, из-за драгоценностей, – поправилась она. – Можно все-таки сказать ему «до свидания»…

Жильбер подчинился, сел, закурил и поинтересовался небрежно:

– Что он из себя представляет? Нервный или размазня?

– А что тебе? – спросила Мария. – Ты, может, боишься? Ведь он же не убивал!

– Любопытство, – проворчал Жильбер, недовольный тем, что его заподозрили в трусости. – Что он мне может сделать? Вот, посмотри…

И он достал из кармана великолепный нож со стопором, единственную игрушку, которую сохранил с былых времен. А собака, то ли испугавшись, то ли что-то услышав, подняла голову и посмотрела в окно.

– Собака чего-то боится? – спросил Жильбер и поднялся со стула. Пришлось Марии его успокаивать и усаживать снова. «Бедняга Жильбер уже не тот, что в двадцать пять лет, – подумала она. – Драк не любит. Он не стал бы подставлять себя под удары вышибал в кабаке…» На этом месте она сама себя оборвала. Со вчерашнего дня перед ее глазами проплывали все те обстоятельства и эпизоды, когда Герэ изображал крутого, чтоб ей понравиться. Они открывались ей теперь в новом свете, и сколько бы ни пыталась она вызвать в себе злость, получалась, увы, только улыбка, весьма сходная с умилением. А ведь он нисколько не струсил, думала она, вспоминая сцену в кабаке. Она вспомнила, как он вернулся с завода с победоносным видом и как легко поддался на ее шантаж, хотя ему, собственно, нечего было опасаться. Так зачем же он отказался? Он мог спокойно послать ее к чертовой матери и пусть себе рассказывала бы в полиции, что угодно. Зачем он поливал цветы в ее отсутствие? Зачем спал у нее под дверью? Зачем каждую ночь стремился доказать, что он мужчина и что она ему нравится? Чего он, в сущности, добивался, коль скоро не был убийцей?

Чего бы ни добивался, с этим покончено. Убивал он или не убивал, любит ее или не любит – все равно никакого толку из этого не выйдет. Ему еще тридцати нет, ей намного больше, да еще выглядеть исхитряется старше своих лет. В глубине души она всегда знала, что ни в какой Сенегал не уедет… Она всегда думала о том дне, когда Герэ бросит ее ради какой-нибудь молодой и красивой женщины, а она останется в одиночестве, еще более страшном, чем теперь. Этого она не перенесет. Те несколько кадров, которые выдумали они вдвоем, – помолодевшая Мария на фоне банановых деревьев опирается на руку Герэ, чтобы взойти в пирогу; он и она, оба процветающие предприниматели, в баре с кондиционерами; или еще такой кадр: она показывает очарованному Герэ небывалой красоты орхидею – все эти кадры пора отправить в мусорную корзину вслед за другими из прошлой ее жизни, – слава богу, она уже не помнит, какого они были цвета.

– Надеюсь, ты в него не влюбилась?

Голос Жильбера вывел Марию из задумчивости.

– Я? – засмеялась она. – Чтобы я влюбилась в юнца, да еще мифомана вдобавок? Послушай, Жильбер! Неужели ты думаешь, что в мои годы я могу еще кого-то любить? В моем возрасте, когда желания…

– Что значит возраст… – начал было Жильбер (выпячивая грудь и подкручивая указательным пальцем давно вылезшие усы), но тут собака яростно залаяла и вскочила, готовая броситься к двери. Одновременно оглушительный вой сирены наполнил воздух, и Мария крикнула Жильберу: «Авария на шахте. Не бойся, бомбить нас не станут». Жильбер собирался уже в очередной раз обидеться, поскольку она снова заподозрила его в трусости, но тут дверь распахнулась, и на пороге появился растрепанный, с возбужденными блестящими глазами Герэ.

«Недурно, – подумала Мария, – мне нечего за него стесняться». Такую же оценку она прочитала в глазах Жильбера, усиленную легким страхом. На мгновение ей захотелось, чтобы Герэ вздул хорошенько ее старинного сообщника; чтоб он взял все дело в свои руки, съездил к перекупщику, обстряпал все сам, проявил смекалку, выиграл! Эта несуразная надежда продержалась в ней три секунды, за которые Герэ успел аккуратно повесить пиджак на вешалку и произнести натужное: «Здравствуйте, месье».

– Я прошу прощения, – начал он, – что ворвался вот так, но случилась авария. Мы свободны до воскресенья, а предупредить я тебя, то есть вас, – поправился он, обращаясь к Марии, – не мог.

От этого «вас» Жильбер почувствовал себя уверенней и рассмеялся.

– Стало быть, здесь разговаривают на «вы»? – сказал он. – Ладно! Я, значит, Жильбер, а вы… Гаро? Герен?.. Что-то в этом роде?

– Герэ, – рассеянно отвечал жалкий Мариин вздыхатель.

В действительности же Герэ, вместо того чтобы обрадоваться, совершенно потерял голову. Человек этот, должно быть, привез деньги, посланец фортуны, так сказать, но Герэ никак не ожидал, что он будет разговаривать с ним так насмешливо и враждебно. В конце-то концов, они ж ему треть оставляли… Мог бы и полюбезнее быть.

– Вы приехали на поезде? – начал он. – Дорога длинная…

– Он приехал на автомобиле, и, вообще, не беспокойся о нем.

Голос Марии звучал презрительно. Она ни разу не взглянула на него с тех пор, как он вошел, и если б не ее рука, гладившая его накануне по голове и по шее, он бы подумал, что она его ненавидит или презирает, как прежде. Жильбер недоуменно поглядывал то на Герэ, то на Марию. Что-то тут складывалось не совсем так, как он предполагал… Возможно, все дело в интонации… Он решил действовать напрямую:

– Ну и каково оно, всадить человеку пятнадцать ударов ножом подряд? – поинтересовался он.

– Семнадцать, – машинально поправил Герэ.

– Ах, извините, семнадцать! И как вам это понравилось? Забавно? Вы без труда справились с таким здоровым мужиком?

Герэ покраснел, растерялся.

– Прекрати, Жильбер, не надо, – вмешалась Мария. – Ты читал газету? – продолжила она, протягивая Герэ роковую страницу, и тот, подняв брови, сел читать за стол напротив Жильбера.

В эту минуту он заметил возле камина чемодан и поднял на Марию вопросительный взгляд, но та повелительным кивком головы велела ему читать. Герэ прочитал статью, молча отложил газету. Он сидел с опущенными глазами, ощущая на себе тяжесть двух взглядов. Молчание продолжалось секунд сорок, первым не выдержал Жильбер:

– Что скажешь, Джек-потрошитель?..

Герэ, казалось, его не видел и не слышал. Он медленно поднял глаза на Марию и выговорил, словно через силу:

– Прости меня, послушай… прости…

– Ты просишь прощения? – спросила она. – За то, что не убил его?

– Нет, – ответил Герэ чуть слышно. – Я прошу прощения за то, что сказал тебе, что убил его.

– Ты мне ничего не говорил, – уточнила Мария. – Я сама так подумала, мне так хотелось. Мне следовало догадаться по твоей физиономии, по всему, что ты не мог этого сделать. Будет мне наука…

– Ты на меня не слишком сердишься? – Герэ начал понемногу оживать. – Сколько раз мне хотелось тебе все сказать… ты не знаешь… Сейчас я даже вроде как облегчение испытываю… чудно, да? – И он застенчиво улыбнулся.

– Насчет облегчения мы тебе поможем… – вмешался Жильбер. – Мы собирались оставить тебе твою долю за работу… но теперь… сам понимаешь, об этом и говорить нечего. Если Мария настаивает, я ей так и сказал: могу с ней разделить чаевые. Самую малость… кусков десять-двадцать… У тебя небось подружка есть… Ну там, родственник или приятель, – поспешно поправился он, по взгляду Герэ поняв, что допустил оплошность.

– Это не важно, – пробормотал тот, – не важно… Мне все равно. Чаевые мне не нужны, я не пью… – И он как-то жалко хихикнул.

– Ну, хорошо, – сказал Жильбер. Он нервно озирался, ему казалось, что разговор сильно затянулся, что пора действовать. – Пошли, Мария? Ты идешь или нет? Машина в ста метрах отсюда, пришлось ее там оставить, до того скользко. Чертова местность, когда дождь, тут вообще не проедешь…

– Я тебе в комнате оставила конверт, – сказала Мария, не глядя на Герэ. – Ты сможешь купить себе много мотоциклов… пребольшущих.

Жильбер уже открыл дверь, и Мария направилась вслед за ним.

Герэ вскочил с места.

– Да нет же, – произнес он глухо, но так, что Жильбер застыл на месте. – Нет же, так не пойдет… Куда ты?

– Слушай, ты, мифоман… – Жильбер обернулся, он почувствовал себя уверенней, оттого что фраер занервничал. – Чего ты под ноги лезешь? Мария тебе там кое-что оставила… Ну и радуйся! А теперь она уезжает в солнечные края.

– Да нет же. – Герэ тряхнул головой. – Так не пойдет…

– Может, ты думаешь, что Мария останется в этой жуткой дыре пирожки тебе печь? Совсем спятил! Мария теперь заживет красиво. Между нами, старик, ты ей уже поднадоел. Такие комики не в ее вкусе, знаешь…

– Не в этом дело… – начал Герэ. – Не в этом дело…

Жильбер понял это на свой лад, и голос его сделался грубым:

– Если ты насчет денег, так тебе тут ничего не светит. Мы с Марией делим пополам. Отваливай, я, знаешь ли, тороплюсь. С фофанами в одной комнате находиться не люблю. А ну, подвинься! – добавил он, потому что Герэ стал в дверях, расставив руки, точно пьяный.