Текст книги "Приблуда"

Автор книги: Франсуаза Саган

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 7 страниц)

Стоял прекрасный вечер, Герэ возвращался домой на мотоцикле, присвистывая, и ему вздумалось поупражняться в кроссе на некогда унылом пустыре, где собака теперь с радостным лаем сопровождала его маневры. Герэ глубоко вдыхал насыщенный гарью воздух, глядел на раскинувшуюся перед ним, так угнетавшую его прежде равнину и теперь, когда ему предстояло с ней расстаться, находил в ней даже некоторое очарование. Нельзя сказать, чтоб его делали счастливым драгоценности, предстоящее богатство, новое отношение к нему женщин или неожиданное уважение мужчин – нет, однако же он был счастлив. И, между прочим, он похорошел: видя себя иной раз в зеркале, он удивлялся своему загорелому открытому лицу, расправленным плечам и думал, что Марии, в сущности, повезло.

Вот и в тот вечер он был доволен собой, ощущал себя словно бы драгоценным подарком. В «Глицинию» он возвратился с вполне конкретными любовными намерениями, тем более что была пятница, и старикашка уже отбыл нянчиться со своим молокососом.

Марию он не застал в кухне, минуты три искал и наконец обнаружил в саду: она стояла в своем черном фартуке и платке и жестким взглядом окидывала чахлые плантации. Герэ смотрел на нее, удивляясь и недоумевая, отчего ему так желанна женщина, столь мало озабоченная любовью. Он подошел к ней на цыпочках и неожиданно обнял за плечи. Она вздрогнула и повернулась с невероятной быстротой, сжимая в руке садовый нож. Какую-то долю секунды она стояла, занеся нож над ним, прежде чем узнала его, и Герэ в смущении и испуге попятился.

– Не делай так больше, – сказала она, – никогда не делай. Терпеть не могу, когда меня пугают.

– Но это же я, – пробормотал он сокрушенно, – ты же не боишься меня?

Она рассмеялась.

– С чего бы мне тебя бояться? Такой милый юноша, нападающий только на старых ювелиров.

Герэ нахмурился. Временами ему хотелось сказать ей правду, признаться, что убил не он. Теперь, когда они спали в одной постели и вместе строили планы на будущее, когда они вместе смеялись и сносили наглость продавцов и чопорность метрдотелей, у него сложилось впечатление – нет, впечатления не сложилось, но здравый смысл подсказывал, – что их связывает нечто более глубокое и теплое, нежели сообщничество в преступлении. По логике вещей признание должно бы было ее успокоить: пристроив драгоценности, они в любом случае станут богаты – вместе или порознь; ей не пришлось бы больше опасаться, что однажды на рассвете его придут арестовывать, ведь, даже если она и не любила его по-настоящему, о чем не упускала случая ему напомнить, должна же она была все-таки питать к нему хоть какую-то симпатию.

Герэ был воспитан в нравственных понятиях и внутренне ощущал абсурдность и фальшь в том, что он любим за дурной поступок. И тем не менее всякий раз, когда он решал во всем ей признаться, какое-то предчувствие удерживало его. Лучше было открыться ей позднее, когда они окажутся в Сенегале или каком другом месте, вдвоем в незнакомой стране, и одиночество вынудит их держаться вместе. Сам он теперь не мыслил своей судьбы без нее. Одна из причин его влечения к ней заключалась в том, что он желал приручить ее физически. Другая причина была проще: он привык иметь дело с работницами завода и еще с проститутками, когда служил в армии, но никогда прежде не знавал плотской любви, и его собственная чувственность открылась ему только благодаря этой женщине, которая была старше его, женщине, утомленной любовью, в движениях которой чувствовался такой опыт сладострастия, что Герэ сам себе казался девственником. Он обнял ее, но она оттолкнула его перемазанными землей руками.

– Чего это с тобой? – спросила она. – Что-то ты больно возбужден… Читаем порнографические журнальчики в бухгалтерии?

Его покоробило. Герэ все твердил себе, что он привлекательный мужчина, а она уже далеко не красотка и страдать от недостатка любви надлежало скорее ей. Его желание должно было бы льстить ей, думал он в простоте душевной, не желая поверить в то, что она не уставала повторять ему с самого начала: любовь ее больше не интересует. Такое безразличие никак не вязалось с ее поведением в постели, а мало сведущий в любви Герэ не мог допустить, что один лишь только опыт управлял ее телом в эти минуты и вызывал вздохи удовлетворения.

– Так что, – не отставал он, – ты идешь? Или ты не хочешь?

Она внимательно смотрела на него, в ее взгляде было раздражение, хотя и смешанное с удовлетворенным тщеславием.

– Послушайте, Герэ, – отвечала она с насмешкой, – вы, может, ко всему прочему еще и извращенец? Вы находите меня до такой степени соблазнительной?.. (При этом она показывала свои руки, свое морщинистое лицо, бесформенную фигуру, седые волосы.) Вы не думаете, что вам следовало бы поискать девушек вашего возраста, посвежей моего немного?.. Ты что, близорукий, что ли?

– Ты мне нравишься такая, как есть, – сказал он с ударением на слове «ты», обхватив ее за плечи крепко, по-мужски, что, как он знал, действует на женщин, по крайней мере в кино.

Мария, однако, не шутила, она оттолкнула его и направилась в дом.

– Но, в конце-то концов… – бормотал он, следуя за ней. – В конце-то концов, я твой любовник или нет? Я все-таки имею право…

– Ни на что ты не имеешь права, – отрезала она. – Я тебе уже говорила: меня это больше не интересует. Я люблю спать одна в постели, чтоб свободно было, чтоб можно было лечь хоть поперек. Мужики для меня больше не существуют – ни те, которые храпят рядом, ни те, которые силятся доказать тебе, что они мужчины. Ты же себя к этому принуждаешь.

– Я?.. – Герэ только рот раскрыл. – Да вовсе нет. Зачем ты так говоришь?

– Мужчинам, им непременно нужно свое мужское начало как-нибудь выказывать, – сказала она, – на работе ли, с бабами, на скачках, в футболе – все равно где, лишь бы выказывать. Но тебе для этого бабы не нужны…

– Где ж мне его еще проявлять? – спросил он недовольно, но в то же время и заинтригованно: как-никак она говорила о нем, о его характере. Впервые в жизни кто-то интересовался им самим как таковым, а не в качестве бухгалтера или будущего мужа. Она обращала больше внимания на его сущность, нежели на поступки, и Герэ это завораживало.

– Ты уже доказал свое мужское начало иным способом – в преступлении. Остальное всегда будет для тебя второстепенным. Настоящие «мастера» – я знавала иных в Марселе – мало занимаются женщинами, уж во всяком случае после всего остального.

– Никакой я не «мастер», – отвечал он раздраженно, – я просто мужчина двадцати семи лет, которому охота переспать с женщиной: с тобой.

– Ну, так мне неохота.

Стоя к нему спиной, она зажигала плиту, в голосе ее не чувствовалось ни малейшей бравады. Она и в самом деле не хотела его, и оттого так понравившееся ему утром собственное отражение в зеркале показалось теперь смешным и фальшивым.

– Значит, между нами все кончено?

И, к своему удивлению, он почувствовал, что голос у него дрожит, точно у какого-нибудь жалкого телевизионного героя-любовника.

– Не кончено, – сказала она тем же усталым тоном, – а просто не начиналось. Иногда – хорошо, если хочешь, но только не сегодня. Может, через год я сама буду тебя об этом умолять, – добавила она, видя его расстроенное лицо.

Он даже не улыбнулся, и оттого она вдруг взвилась.

– Иди к своей подружке Николь и оставь меня сегодня в покое! Я не только хочу спать одна, я хочу поужинать одна и, вообще, хочу хоть раз побыть одной в этой халупе, понял?

Он понял. Понял, что никогда не надо ничего просить, надо брать или уходить. Ну, что ж, он уйдет, она еще увидит…

– Отлично, я пойду к Николь, – сказал он с деланным оживлением. – Она вечерами не копается в саду, и она, между прочим, находит, что я недурен собой, вообрази. И секретарша патрона, кстати, тоже. Так что, не хочешь, тем хуже или тем лучше.

Он поднял воротник и умчался на мотоцикле под насмешливый хохот, которым Мария ответила на его последнюю фразу.

Чуть позже, ночью, он лежал в разобранной постели Николь, а сама она в соседней туалетной комнате напевала модную песенку с дурацкими словами, окончательно повергшую Герэ в уныние. Она возвратилась в спальню в пошлом «конфетно-розовом», подумалось ему, пеньюаре, вытянулась на постели и посмотрела на него с улыбкой.

– Сколько времени прошло, – сказала она. – Я думала, ты меня забыл. Мы две недели не виделись, ты это знаешь?

Он серьезно кивнул, продолжая ее разглядывать. Она была свеженькой, розовой, у нее было красивое, гибкое, мягкое тело, тело современной девушки, она любила заниматься любовью, она только что кричала как резаная, и он не мог понять, почему час, проведенный с ней, показался ему таким бесцветным. Она взяла на тумбочке зеркало, поставила его перед ними, прикинула, хорошо ли они смотрятся вместе, и проговорила, мечтательно прижимаясь к нему головой:

– Мы чертовски милы, ты не находишь?

– Да, – закивал он, – да, да, очень милы. Прелестная парочка, – добавил он с насмешкой, словно бы впервые видя кретоновые шторы в цветочек, большую фотографию Роберта Редфорда на ложном камине, туалетный столик красного дерева, или «под красное», и мягкое махровое кресло перед ним. «Изысканная комната, – думал Герэ, – на удивление изысканная для работницы с ее зарплатой. К тому же чистотой сверкает. Обстановка для Николь – лучше не придумаешь, если б еще убрать глупую куклу в длинном платье, наискось сидящую в кресле». И вдруг ему представилась темная холодная комната Марии, грязноватые серые стены, скособоченный столик, куда он сваливал одежду, или потрепанное плетеное садовое кресло, слишком старое для того, чтобы выставлять его летом на улицу, и совершенно неуместное в комнате, где царила вечная зима. Не комната, а скорее сарай для инструментов: здесь были свалены в углу грабли, секаторы, пакетики с семенами… Некрасивая, убогая, необжитая комната, которая ночами раскрывалась, кружилась и делалась в глазах Герэ то крошечной, то огромной. Комната, становившаяся для него единственным пристанищем и одновременно гибельным омутом, когда гробовое молчание или хриплый шепот Марии наполняли ее сладострастием и эротикой. Как видно, воспоминания эти отразились на его лице, потому что Николь обернулась к нему и нахмурилась.

– Что случилось? Тебе здесь не нравится? Разонравилось?

– Ну почему, – отвечал он вяло, – нравится… нравится, иначе я б здесь не сидел… Кстати, мне пора идти, – добавил он, не замечая противоречия в своих словах, и решительно опустил ноги на пол.

Ему захотелось бежать. Ему вдруг сделались невыносимы и эта молодая женщина, и ее веселенькая спальня, дурацкая кукла и нелепые любовные признания. Вот уже два часа она досаждала ему, заигрывая с ним, как девочка. Ей все-таки двадцать два, а не шестнадцать, а в эту минуту она выглядела еще старше. Она сидела на кровати, лицо ее, впервые на его памяти, ожесточилось, но он заметил это с таким отвлеченным рассеянным любопытством, что ему самому сделалось неловко.

– Куда ты идешь? – спросила она. – Тебе скучно, да? Или, может, у тебя еще свидание?

– У меня?.. – Герэ попытался презрительно усмехнуться. – У меня? Ты полагаешь, у меня остается время на девушек?

– Нет. – Николь мгновенно вспыхнула. – Нет, я полагаю, что на девушек у тебя времени не остается.

Он посмотрел на нее с удивлением: гнев был ей очень к лицу… Ее халат раскрылся, обнажив маленькую грудь и бледно-розовую кожу… Как мог он предпочитать Марию этой красивой молодой девушке? Мария права: наверное, он и в самом деле извращенец. На секунду он устыдился, но и стыд тоже был слабый, отстраненный… Он чуть ли не принуждал себя стыдиться.

– Что ты хочешь сказать? – спросил он, воюя со шнурками ботинок, десятки раз рвавшимися и завязанными узлами, так что в дырки не пролезали. (Надо все-таки купить шнурки… Иметь двух женщин и покупать шнурки самому! Правда, если одна из них и позаботится о его шнурках, это будет Николь. Тут нечего и сомневаться, потому что другая…)

Герэ встал: сейчас он сядет на мотоцикл, остановится, не доезжая дома, чтоб его не слышно было, на цыпочках поднимется к Марии, и, когда он на нее ляжет, пусть попробует от него отделаться. Даже если она не захочет… Что там Николь говорит?

– Я хочу сказать, что тебя, похоже, интересуют не девушки. Похоже, тебе чем старше, тем лучше.

– О чем ты?

Он, разумеется, уже понял. Ему подобало бы возмутиться, начать отрицать, волноваться, но вместо этого он торопился одеться и сбежать до того, как она задаст вопрос напрямую и наговорит что-нибудь ужасное про Марию. Однако Николь его опередила, хотя и продолжала спокойно сидеть на постели, по-судейски сложив руки.

– О хозяйке твоей, мадам Бирон. Правда, что у вас дела идут полным ходом? Поверить не могу.

– Чего? Кто тебе сказал? – Он изобразил изумление, но и сам почувствовал, что голос звучит фальшиво. – Это бред…

– Да, бред, но все так говорят, стало быть, бредят все. Я сначала не верила: представить тебя с этой дрянной старухой – воображения не хватало. Мюрьель так и говорила… Да не станет он с ней, говорила. Старая спившаяся марсельская шлюха…

Слово «спившаяся» задело Герэ сильнее, чем «старая». Мария и сама постоянно твердила, что она старая, и на людях в шутку изображала заботливую мать; но разница в возрасте не имела для Герэ никакого значения, особенно в том, что касалось эротики. Нет, его шокировало, что Николь говорила о Марии, об этой властной и рассудительной женщине, как о ничтожестве, о жалкой портовой алкоголичке. Возмущение Николь звучало так искренне, что защищать свою любовницу он мог, только признавшись во всем. А Мария в этом отношении была категорична: он должен отрицать их связь, не поддаваться на провокации, смеяться над шутками, – словом, отрекаться от нее, и все тут. Когда она высказала такое требование, он нашел его благородным и чуть ли не героическим. Теперь он задумался: а правда ли, что она оберегала таким образом его репутацию, а не свою собственную. Может быть, она его стыдилась… Получалось, что так: она отказала ему, – стало быть, не считала их отношения лестными для себя. Разумеется, он был намного моложе, и в этом заключалось его преимущество, однако такое преимущество теряло всякий смысл, если его не существовало в глазах Марии. «Но боже мой, – повторял себе Герэ, – возраст и внешность – это ж как-никак существенно». Николь очень даже недурна собой, но если ему с ней скучно и сейчас она молчит, это еще не значит, что не правы все: журналы, кинофильмы, опросы всякие и советы. А они твердят в один голос: в нашем обществе любят тех, кто молод, красив, весел, загорел, богат – такие люди всегда в выигрыше и живут в свое удовольствие. Они составляют сливки общества, а никак не эта дурно одетая молчаливая, суровая женщина на шестом десятке. Есть только одно «но» – ему плевать на опросы, и эта простая очевидность как громом поразила Герэ. Что ему за дело до общественного одобрения? Никакая статистика не может помешать тому, что ему, Герэ, весело только с Марией и только она ему желанна.

– Чем тебе плоха мадам Бирон? – пробурчал он.

Он наконец сладил со шнурками и уже потянулся за пиджаком, чтобы затем выскочить вон.

– Твоя мадам Бирон, она, между прочим, в Карвене раньше твоего появилась. С ней многие на заводе были знакомы, и не только на заводе, и «мадам» они ее не величали. Она уже тогда потасканный вид имела… Только теперь даже и те, кто с ней знался, привередливее сделались: предпочитают ей кого помоложе. Я про нормальных людей говорю…

Герэ взорвал наступившее молчание неожиданным выкриком, исполненным непонятной ярости.

– Далась тебе эта молодость, черт побери!

От неожиданного вопля Николь обалдела и даже испугалась. Черты его исказились, лицо побелело. Он был вне себя. Он чувствовал, что если бы получил удовлетворение в постели с Марией, то мог бы изобразить развязность, говорить о ней дурно, отречься от нее. Но сейчас, когда она его отвергла, он был всецело на ее стороне.

– Что такого особенного в молодости? – продолжил он чуть тише, застегивая пиджак дрожащими пальцами. – Что мне с того, что ты молода? Меня это не возбуждает. Молодое тело возбуждает только стариков! Ты не знала?

Она продолжала смотреть на него с открытым ртом, и он уловил в ней что-то птичье, но тотчас позабыл об этом. Он ее уже не видел. У него возникла непреодолимая потребность немедленно удостовериться в правильности внезапно озарившего его представления о Марии, о себе самом, о мире вообще. Проверить, в самом ли деле ей до такой степени безразличны и неинтересны мораль нашего времени, мода, все современные критерии, правила и все такое прочее… Проверить, правда ли ей на все это наплевать. И вот он решился, резко поднялся, схватил Николь за запястье и толкнул к одежде.

– Ты сейчас убедишься, что мадам Бирон меня нисколько не волнует. Эту ночь мы проведем для разнообразия у меня. Завтра воскресенье, и я скажу старушке, чтоб она подала нам завтрак в постель. Устроит тебя такое доказательство?

Он уже сбегал по лестнице, а Николь одевалась второпях, хотя постепенно ее движения стали замедляться. Он победоносно оседлал мотоцикл, она ухватилась за его спину, пригнувшись в какой-то умоляющей и испуганной позе, выражавшей суть ее натуры, но сидящий спереди Герэ этого видеть не мог. Ночь была светлая, они петляли при луне между терриконами, как при ясном солнце. Не доезжая пансиона, Герэ непроизвольно сбавил газ, а потом вдруг бросил машину вперед, так что у Николь чуть все внутренности не вытрясло. Войдя в дом, он хлопнул дверью и, подталкивая Николь на лестницу, старался говорить как можно громче.

– Иди прямо, – чуть ли не кричал он с натужной веселостью, – первая дверь направо. Тебе здесь нравится, красавица моя? – продолжал он якобы фривольно, но настолько фальшиво, что Николь, войдя в комнату, остановилась, скривив ноги, не зная, куда себя девать от смущения. Увидев на стенах фотографии Карибских островов, она робко прошептала:

– Зачем это? Ты что, хочешь туда уехать?

– Мечтаю, – шепотом ответил Герэ и тут же продолжил громко и лживо, голосом плохого актера в мелодраматическом фильме: – О да, мечтаю. Если хочешь, возьму тебя с собой. В солнечные края…

Страхи Николь развеялись, она улыбалась, поддавшись игре.

– Прекрасная мысль, дорогой! – не сказала, а выкрикнула она визгливым голосом молоденькой актрисульки. – Нам там будет хорошо… Будем заниматься любовью, а еще чем? – Она кивнула на афишу и придала голосу интонацию, которую, вероятно, считала сладострастной, но Герэ она показалась гротескной. Гротескной потому, что Николь стояла на цыпочках и говорила, не глядя на него, лицом к стене, а вид этой стены повергал его в дурное настроение, волнение и неловкость.

– Ну что, ложимся? – продолжал он все тем же ненатуральным голосом. – Иди ко мне.

Она машинально повиновалась и села на кровать рядом с Герэ, а тот глядел на нее и не знал, что делать. Как взять в руки эту скучную, злобную куклу? Она будет стонать, а Мария в двух метрах, за стенкой, станет их слушать… Нет, она, конечно, слушать не станет, но наверняка услышит, а ему такое даже страшно было себе представить.

Николь смотрела на него покорно, униженно и испуганно. «Он смешон, – подумала она злорадно. – Старая шлюха делает его импотентом! Этого еще недоставало…»

– Мне раздеться? – спросила она.

Герэ взглянул на нее так, будто она произнесла непристойность, Николь покраснела. Он взял себя в руки.

– Да, конечно! Обожаю, когда ты голая, – старался он из последних сил. – Поцелуй меня…

Интонации получались у него до такой степени неестественные, что Николь сперва не шелохнулась; но, выждав немного, опять же как в плохом фильме, вдруг испустила карикатурный стон.

– Ах… дорогой… – начала она без вдохновения… – Но…

Но тут дверь распахнулась, ударила в стену, и на пороге возникла показавшаяся им огромной растрепанная Мария в мятом халате, смотревшая на них тусклым, хмурым взглядом.

Николь инстинктивно поднялась, нагнула голову, прошептала: «Здравствуйте», – неуместным елейным голоском и подалась назад. Но Мария разом пресекла любезности.

– Здесь, по-вашему, бордель? – сухо обратилась она к Герэ. – Забавляться, деточки, идите на пустырь. Там места предостаточно, а я смогу спокойно спать. А ну, вон!

– Но, – лепетал Герэ, – это моя комната, я…

– Вот уж нет, – парировала Мария, – это, – и она стукнула каблуком по полу, – моя комната! Я ее сдаю. Недорого, между прочим, и сдаю исключительно холостякам. А вот на улице – совершенно бесплатно. Даю вам три минуты на то, чтобы собраться и выкатиться отсюда. Я хочу спать!

И она закрыла за собой дверь, даже не хлопнув ею, что довершило унижение Герэ.

– Нет… но за кого она себя принимает? За кого? – Он стоял бледный и повторял эту фразу, шатаясь, словно от ударов.

Николь тянула его за рукав, уговаривала: «Пойдем». Они сели на мотоцикл и тронулись в обратный путь под бесстрастной и совершенно прозрачной, будто вот-вот растает, луной. Когда подъехали к дому, Николь даже не стала выслушивать путаные оправдания Герэ. Она дрожала от холода и, возможно, от запоздалого страха. Она втянула голову в плечи, и, когда повернулась к двери, Герэ увидел ее спину: эта спина выражала нечто такое, чего никогда бы не смогла выразить спина Марии и что неоднократно отражала его собственная – унижение.

– Ну, что, видела? – спросил он. – Видела, а?

– Да, видела, – отвечала она.

– Так ты все еще считаешь, что она моя любовница? – крикнул он ей вслед.

Но она не ответила, даже не обернулась. И Герэ снова помчался к Марии, на этот раз один. Он воображал, как накинется на нее с оскорблениями, изобьет, изнасилует. Пусть узнает, голубушка, что такое мужчина в гневе… Он отколесил несколько километров на полной скорости, распаляя себя ревом мотора.

Когда он вернулся, уже встало солнце, встала и Мария, более того, дом был пуст. Одно мгновение Герэ ликовал от безумной мысли, что она ревнует, но радость быстро уступила место мучительному беспокойству, что Мария может не вернуться.

Она отсутствовала три дня, и Герэ на эти три дня возвратился к своему прежнему жалкому состоянию: он замедлил шаг, понурил голову, понизил голос, затянул узел на галстуке и перестал здороваться с собакой. Николь его не замечала, Мошан, почувствовав его слабость, сделался злобнее прежнего, Герэ ходил бочком.

Только на второй день он вспомнил о драгоценностях, проверил: они лежали на месте, и он нервически расхохотался, поняв, до какой степени они ему безразличны.

Для поддержки духа он прибегнул к лекарствам слабого человека: старательно поливал вместо Марии цветы и овощи, хотя спал все равно плохо. А вот физически распустился, если не считать туго, чуть ли не до удушья затянутого галстука: три дня не менял рубашки, носил одни и те же брюки и один с каждым днем все более мятый пиджак.

На третий день, часа в четыре, упивающийся местью Мошан поставил ему на вид небрежность одежды, а подавленный Герэ, ничего не отвечая, отсутствующим взглядом смотрел на терриконы.

– Послушайте, Герэ, – и Мошан повторил слова Марии, – здесь что, по-вашему, бордель? (Поистине, думал Герэ, его, надо полагать, считают завсегдатаем упомянутого заведения, хотя он и был там всего один раз в жизни.) Не могли бы вы хоть немного следить за собой. Здесь не свинарник. Возможно, у вас нет другого пиджака, месье Герэ. Ваш гардероб…

Мошан запнулся. Что-то насторожило его в позе Герэ. Этот наглец, ничтожество выпрямился, напрягся, лицо его окаменело, точно завороженное терриконами. Мошан тоже невольно взглянул на пустырь, но не увидел там ничего, кроме белого дымка над крышей в дальнем левом углу. Ему так и осталось непонятным, почему Герэ вдруг поднялся и с просиявшим лицом, властно отпихнув рукой Мошана, точно вещь, попавшуюся на пути, устремился к двери.

– Герэ! – вопил Мошан. – Герэ, вернитесь!

– Оставьте меня в покое! Понятно? – рявкнул Герэ, не оборачиваясь даже к своему снова сделавшемуся бессильным палачу.

И когда Мошан высунулся в окно с бранью в адрес Герэ, тот уже летел на мотоцикле в сторону белесого дымка.

Мария сделала прическу, купила себе новое пальто, подкрасилась, но все это Герэ заметил позже: подъехав к дому, он бросил драгоценный мотоцикл, вбежал в кухню и обнял Марию, не глядя на нее, но с такой решимостью, что она не посмела сопротивляться. Он стоял неподвижно, прижавшись щекой к ее волосам, и слушал, как стучит его сердце рядом с сердцем этой мерзавки, лишившей его сна и неотступно преследовавшей его три дня и три ночи. У него и в мыслях не было ругать ее и тем более бить, он не задавал ей никаких вопросов: она вернулась, она не противилась ему, значит, все хорошо. Сердце его понемногу успокаивалось, он с облегчением вздохнул.

– Как я испугался, – сказал он.

Она чуть трепыхнулась, не поднимая головы, и осталась стоять неподвижно и покорно.

– Испугался чего?

Пиджак Герэ заглушил ее голос, он держал ее так крепко, что она не могла видеть его лица. И потому он смог без смеха произнести, а она без смеха выслушать ответ:

– Как чего? Испугался, что ты меня выдашь, – сказал он и улыбнулся.

В следующую субботу они отправились на автобусе в Лилль, и в течение всего пути Мария отказывалась отвечать на вопросы Герэ. Она сидела, скрестив руки на сумочке, в потрепанном черном пальто и походила на селянку, собравшуюся в город со взрослым сыном. Выйдя из автобуса, она остановила такси – неожиданная роскошь – да таким привычным жестом, что Герэ только рот раскрыл.

– Улица Онгруа, 23, – сказала она, откидываясь на спинку сиденья.

– Что там на этой Онгруа? – прошептал Герэ.

– Увидишь.

Она устало закрыла глаза, но не смогла спрятать улыбки.

Номер 23 по улице Онгруа оказался расположенным в богатом районе Лилля старинным каменным домом с пышным порталом, гербом на фронтоне, мощеным двором, в который выходила небольшая дверь. Мария открыла дверь, зажгла свет при входе, прошла через комнату и распахнула окно. Герэ очутился в богатой гостиной, обставленной безвкусно и кричаще, в стиле полуколониальном-полудекоративном: черный кожаный диван, лампы «модерн», или бывшие некогда таковыми, большие зеркала, два марокканских пуфа; все в целом было претенциозно и некрасиво, но Герэ, как и Марии, комната показалась роскошной. Она обернулась, и беспокойство в ее взгляде быстро сменилось торжеством, когда она увидела ошеломленное лицо Герэ.

– Ну как? Это теперь наша квартира.

И она потрясла ключом.

– Послушай, это слишком шикарно… – отвечал Герэ, стоя на бордовом ковре и не двигаясь с места.

– Тогда садись. Это русская кожа, но тем не менее это сделано для того, чтобы сидеть. – И она указала на диван.

Герэ осторожно присел, а потом вдруг вытянул ноги, положил их на русскую кожу и, непринужденно покуривая, бросил на Марию взгляд искушенного человека.

– У вас тут недурно, милочка, – произнес он заносчиво. – Не найдется ли у вас глоточка портвейна и чипсов?

Мария, обычно никак не откликавшаяся на шутки Герэ, на этот раз подхватила и ответила с легким реверансом:

– Будет исполнено, сударь.

Она вышла из комнаты, послышался стук дверей, а затем она появилась со стаканом в руке.

– Держи, – сказала она, – это мартини, портвейн будет в следующую субботу.

– В следующую субботу? Ты что, сняла это надолго?

– На полгода, пока Жильбер не сбудет остальное. Но ты еще не все видел… Идем.

Герэ пошел за ней к малюсенькому свежевскопанному садику, затем – в уже приготовленную спальню. Огромная кровать была застелена черным атласным покрывалом, расшитым золотыми нитями, на тумбочках розового дерева стояли две подвижные настольные лампы, в хромированном зеркале туалетного столика отражалась сверкающая ванная комната. Герэ только изумленно озирался.

– Вторую спальню посмотришь после, – сказала она, – а сначала примерь вот это.

Она открыла шкаф, вытащила оттуда что-то темное и бросила ему в руки.

– Это смокинг, – пояснила она. – Себе я тоже купила платье. Мы, помнится, собирались кутить? Так вот, сегодня вечером и отправимся, потом заночуем в нашей новой квартире, утром отоспимся и вечером вернемся в «Глицинию». Идет?

Она говорила тихо и неторопливо, но глаза светились радостью и гордостью. Неожиданно в ней появилось что-то детское.

– Еще бы! – с воодушевлением воскликнул Герэ.

Он держал смокинг перед собой и гляделся в зеркало, задрав подбородок и выпятив грудь.

– Еще бы!.. А потом пусть Мошан всю неделю орет сколько влезет, – я буду думать только об улице Онгруа.

Мария сдвинула брови. Состязание Мошан – Герэ выводило ее из себя: она всякий раз удивлялась, почему Герэ до сих пор не пристукнул начальника где-нибудь в темном углу. Желая сменить тему, Герэ снял пиджак и надел смокинг.

– Ох, погуляем! – воскликнул он. – Все в Лилле ходуном ходить будет…

Несколько часов спустя все действительно ходило ходуном в заведении, выдержанном в том же стиле, что и их пристанище. Мария с растрепанными волосами исполняла «Меланхолию» – песню сороковых годов, а Герэ, хмельной и веселый, обнимал здешнюю танцовщицу. Выступление Марии было встречено наполовину насмешливыми, наполовину растроганными «браво». Герэ аплодировал так, что чуть ладоши не отшиб, а после попытался вытащить ее танцевать, но она отка-залась; она уже подружилась с пианистом – руководителем оркестра, они вспоминали послевоенные годы и неизвестные Герэ мелодии: «Цыганочку», «Сентиментальное путешествие», «Звездную пыль», а Герэ снова оказался в объятиях танцовщицы.

– Певица эта, она тебе мать или кто? – спросила девица.

– Тетка, – пробурчал он, несколько отступая от указаний Марии: слово «тетка» казалось ему все-таки романтичнее, чем «мать».

– Сколько тебе лет, что ты с теткой гуляешь?

Герэ пожал плечами.

– У нее много достоинств…

– Какие же именно? Или сказать неприлично?

Девица была язвительной и агрессивной, она порядочно выпила и хихиканьем своим раздражала Герэ.

– Так что же ты находишь в этой своей тетушке? Как ее, кстати?

– Мария, – вырвалось у него. – Точнее, Марианна, – поправился он.

Они решили называть себя на людях вымышленными именами без особой, впрочем, необходимости: при их замкнутой жизни, кто мог их узнать в этом городе, интересовавшемся только собственными знаменитостями, тем более в этом кабаке, напоминавшем более всего заведения на площади Пигаль? Мария потребовала, чтоб он представлялся Раулем, ему же это не нравилось. Он бы предпочел имя поромантичней: Франсуа-Ксавье или Себастьяна. Но Мария настаивала, чтобы инициалы были сохранены, и он из Роже превратился в Рауля. Впрочем, его уже двадцать лет, с тех пор как умерла его мать, никто не называл Роже. Все звали его Герэ, кроме Николь, называвшей его дорогушей, лапочкой, киской и прочими дурацкими обращениями, и Марии, которая вообще никак не называла.