Текст книги "Приблуда"

Автор книги: Франсуаза Саган

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 7 страниц)

Против света он не видел лица Марии и ничего не заподозрил, когда она ответила ему своим обычным тоном:

– Ну что ж! Такое, в самом деле, нужно обмыть. Спускайся, я сейчас.

Собака вскочила с постели, побежала за Герэ и, ликуя, принялась вместе с ним ожидать Марию. Им обоим показалось, что она собирается очень долго. Мария и в самом деле, встав после их ухода, недоверчиво оглядела афиши с пляжами, кокосами и тропиками на стенах и даже оглянулась на печку, где хранились ворованные драгоценности. Но когда она спустилась и села перед бокалом шампанского, приготовленным Герэ, она выглядела совершенно спокойной.

– Ты представляешь? – не унимался он. – Я разом поднялся на две ступени… Со следующего месяца я буду получать не 3500, а 4300. Я…

– Если я правильно поняла, ты согласился, – произнесла Мария бесстрастным голосом.

Герэ застыл в изумлении. Да как же она не понимает!

– Разумеется, согласился! Ты шутишь?.. Я сижу у Самсона уже четыре года, четыре года я жду повышения… Разумеется, я согласился, ты шутишь! – возмущался он.

– Но ты сказал им, – продолжала Мария, словно бы в задумчивости, – что пробудешь главным бухгалтером совсем недолго, что собираешься открыть дело в Сенегале? Надо же их все-таки предупредить, а?

Герэ раскрыл рот, поглядел на нее и брякнул как раз то, чего не следовало говорить:

– Хм, забавно, а я и не подумал…

Посмотрев на него, Мария поняла, что он и вправду «не подумал», и такой вроде бы пустяк привел ее в ярость.

– И ты, конечно же, не подумал сказать им, – прошипела она, – что их новый главный бухгалтер, Герэ, месяц назад убил старичка пятнадцатью ударами… ах, нет, семнадцатью, извините, господин главный бухгалтер! Ты не подумал сказать им, что на вырученные убийством деньги намерен купить фабрику в колонии? Ты не подумал сказать им, что главный бухгалтер завода Самсона – вор и убийца? Так о чем же ты думал, мой мальчик?

Она глядела на него с ненавистью и брезгливостью, как в тот день, когда объявила ему войну. Из Марии, с которой они душа в душу строили планы на будущее на улице Онгруа, она превратилась в его врага и судью. Ее презрение было настолько очевидным, что он поднялся, словно защищаясь от удара.

– Не знаю… что со мной было, – лепетал он, – провал какой-то… Я, разумеется, скажу… Между прочим, побыв два месяца главным, я б мог научиться кое-чему полезному для нашей фабрики… я б мог…

Он совершенно растерялся, а она от его растерянности даже облегчение какое-то испытала. Герэ – подозрительный и опасный, Герэ – убийца и драчун, тот Герэ, которым она восхищалась, которого почти любила, исчез, уступив место добропорядочному гражданину и добросовестному бухгалтеру с четырехлетним стажем и мизерными устремлениями, появление которого лишний раз подтверждало, хотя она в том и не нуждалась, тщетность и безумие затеплившейся было любви.

– Да я им завтра же скажу, – горячился Герэ. – Скажу, что не могу, уезжаю. Это же правда, я не могу… Тем более завтра, – тут он совсем потерял голову, – поздравлять будут, чествовать…

– Ах, чествовать! – Мария расхохоталась. – Я тебя буду чествовать! В Лилле! Я тебе шампанского поставлю, погуляем разок в будни…

Она подошла к телефону, сняла трубку: «Месье Боннэ?.. Это мадам Бирон, соседка… Мне нужно в Лилль, срочно, вы по-прежнему таксистом?.. Хорошо, жду». Затем повернулась к Герэ: «Возьми денег наверху, в моем шкафу. Бери все, сегодняшний вечер тебе дорого обойдется…» Она особенно выделила слово «тебе».

Подъехало такси, шофер не решился спросить у своей обычно скромной соседки причину столь безумного расточительства. Она подтолкнула Герэ к передней двери и сказала: «Садись вперед, ты нездоров», – потом добавила: «Я слишком много курю, мне лучше сидеть одной». Она устроилась на заднем сиденье в том самом облачении, в каком работала в саду, еще менее подходящем для выхода, нежели будничный помятый костюм Герэ. Герэ время от времени беспокойно оглядывался, но видел только жесткий профиль Марии, обращенный к окну и тополям, уносящимся назад и там опрокидывающимся навзничь, словно испугавшись одного ее мимолетного взгляда.

Она остановила машину в ста метрах от «их» дома и вышла, оставив Герэ расплачиваться и что-то путано объяснять водителю; он увидел ее снова только через час, когда она появилась в гостиной в черном вечернем платье. Он ждал ее в смокинге и исходил потом, хотя в комнате было прохладно.

– Десять часов, – сказала она. – Вызови такси. Мы едем в «Батаклан».

«Батакланом» называлось то самое заведение, где они провели свой первый и так плачевно закончившийся вечер. С тех пор они там не бывали. Герэ передернуло.

– Почему в «Батаклан»? Ты что, забыла?

– Там было веселее всего, – отрезала она. – Им тоже будет приятно узнать новость.

– Не лучше ли поискать другое место? – робко противился Герэ.

Она не отвечала, и он пошел дальше:

– И вообще, я не понимаю, что мы здесь делаем. Я не стал объясняться при таксисте, но коль скоро я отказываюсь… коль скоро я обещал, что не буду главным бухгалтером, к чему тогда все это… Я в «Батаклан» не пойду.

– Я желаю отметить твое повышение. И вместе с тобой. – Мария улыбнулась. – Послушай меня, Герэ. (Он замер, как всякий раз, когда она называла его по фамилии, – это означало, что дело принимает серьезный оборот.) Послушай хорошенько: если ты немедленно не пойдешь со мной, ты меня больше не увидишь, ноги твоей не будет ни здесь, ни у меня в доме – никогда, слышишь? Никогда!

Вместо ответа он покачал головой.

Народу, по счастью, в этот час было мало – рано еще: только оркестр, влюбленная парочка, парочка постарше, две танцорки – незнакомые – и приятель пижона, тот, который еще хотел пощадить Герэ перед второй дракой. Который расцеплял его пальцы. Он-то и узнал их первым.

– Однако… Вы опять здесь?.. – воскликнул он изумленно, но не враждебно.

Девицы и трое клиентов обернулись и посмотрели на них уважительно, хотя и немного встревоженно. Мария величественно прошествовала к бару и положила на стойку свою большую черную сумку.

– Паршивца этого нет, приятеля твоего? – спросила она. – Ему же хуже. Не везет Аль Капоне… Какое угощение пропустит. Сегодня я угощаю! Шампанского на всех! – обратилась она к бармену, открыв сумку и выложив на стойку две пятисотфранковые банкноты. – Мой сын назначен главным бухгалтером завода Самсона.

Зал недоуменно притих, Мария прошла за столик, следом за ней – Герэ, красный как рак. Одна из девиц хихикнула, другая пихнула ее локтем, чтоб замолчала, и публика, смущенно улыбаясь, потянулась за бокалами, поверив, что шампанское и в самом деле будет литься рекой, и произнося благодарные тосты в адрес Марии. В ответ она поднимала бокал, выпивала, наливала снова, осушала – и все без единого слова, а Герэ только остолбенело на нее смотрел. И так она пила более часа подряд, лишь кивком головы указывая бармену на опустевшее ведро на том или другом столе.

Оркестр, понятно, играл ее любимые мелодии – старомодные песни военных лет; посетителей, опоздавших к началу застолья, бармен посвящал в курс дела, а Мария приглашала взглядом или кивком головы, и они, смакуя нежданное шампанское, с любопытством поглядывали на странную парочку. Герэ и Мария не разговаривали между собой. Постепенно к их столу, словно завороженные Марией, стали подсаживаться здешние завсегдатаи: сперва пианист, потом приятель пижона, наконец Лола – не пользующаяся успехом танцорка с изможденным, болезненным, плаксивым лицом, какие встречаются в любом заведении такого рода.

Все они, как зачарованные, смотрели на Марию, а Мария пила и ничего не видела. Возможно, она бы просто напилась и вечер завершился бы без эксцессов, не появись к полуночи та вздорная подвыпившая девица, из-за которой все началось в первый вечер; она пошушукалась с портье и прямиком направилась к их столику.

– Кого я вижу! – сказала она жеманно, обращаясь к Марии, которая на нее не смотрела и ее не видела, и к Герэ, всячески старавшемуся ее не видеть.

Но она была уже тут как тут, теребила его за рукав.

– Ну что, лапуля, ты больше не танцуешь? Что-то ты сегодня невесел… Пойдем потанцуем!

Герэ поднялся исключительно для того, чтобы пресечь ее болтовню; он неловко водил ее по танцплощадке, а она засыпала его вопросами, которых он не слышал, поскольку неотрывно следил за Марией, чей отстраненный затуманенный взгляд скользил иногда по ним, словно бы их не замечая; они уже собирались сесть, когда в конце пластинки прогремел ее грубый голос:

– Что, красотка, – произнесла Мария, и в зале установилась тишина, – нашла суженого? Довольна? Не ожидала, чай?

Герэ и девица подошли к столу и хотели сесть, но Мария жестом остановила их.

– А ну, постойте, я на вас погляжу! Отличная парочка, черт побери… Но главные бухгалтеры на шлюхах не женятся… Не судьба, крошка…

Девица хотела было огрызнуться, но что-то в голосе Марии отчетливо давало понять, что слово «шлюха» в данном случае не содержит ничего для нее оскорбительного, и она промолчала.

– Тебе разве не сказали? Ты не знала? – продолжала Мария, обращаясь к изумленной девице. – Мой сын, мой Герэ, проработав четыре года у Самсона… на заводе, то есть, знаешь, в Карвене… Так вот, он назначен главным бухгалтером… Представляешь? Поразительно, да? – говорила она девице, а та, видя, что разомлевшая от шампанского публика перед Марией благоговеет, не смела перечить; она переминалась с ноги на ногу и поглядывала на своего остолбеневшего и бледного как полотно кавалера.

– Ты мне не сказал, что это твоя мать, – буркнула она укоризненно. – Ты сказал, что она твоя тетка!

Голос у нее был пронзительный, и десять пар возмущенных глаз уставились на Герэ, тем более что Мария подхватила на этот раз снисходительно:

– Конечно… Мальчик стесняется своей мамы! И, между прочим, так было всегда. – Она обращалась к плаксивой танцорке, а та в порыве сострадания взяла ее за руку. – А теперь, когда он вместо 3500 будет получать 4300 или, может, 4500 вместо 3300, поди разберись, – добавила она с сардоническим смешком, – теперь еще хуже станет: я его совсем видеть не буду…

– Ну что вы…

Коренастый, расчувствовавшись от шампанского, снова смотрел на Герэ со злобой.

– Он обязательно будет маму навещать, да? Если что, мы ему напомним, – заверил он чуть ли не плачущую публику.

– Велика сумма, подумаешь тоже, ха! 4500 франков! – вставила девица, но ропот растроганных гуляк за соседними столиками заглушил ее слова: «Дети, которые матерей не любят… да они могилы не заслуживают, я б их всех в общую яму», – размышлял вслух предусмотрительный пианист. «Я в этой подлой жизни все допускаю, но чтоб от матери отречься…» – клялась слезливая танцорка; и даже бармен покачивал своей жуликоватой головой. Когда заговорила Мария, аудитория мгновенно смолкла. Свою речь «скорбящей матери» Мария сдобрила саркастическими намеками, однако никто, кроме Герэ, их, казалось, не услышал.

– Заведет себе жену, детей, телевизор, на пенсию в шестьдесят лет пойдет; если повезет, деньжат накопит, домик купит… – говорила она мечтательно. – А я – сиди одна… Но я буду счастлива за него! Я сделала все, что могла, чтоб научить его жизни, честности, добропорядочности… Но любви не научишь… Так устроена жизнь, – продолжала она, перекрывая пьяные всхлипывания окружающих, – так устроена жизнь: птенцы оперяются и улетают из гнезда… Мой мальчик, он высоко взлетел, ничего не скажешь… (И она вперила в Герэ острый, насмешливый и жестокий взгляд.)

Как и в первый раз, Герэ сделался мишенью всего «Батаклана». Как и в первый раз, он стал объектом злобных издевок, но теперь над ним куражился не загорелый гангстеришка в солнечных очках, а сама Мария потехи ради распинала его на глазах у всех.

– Перестань, – сказал он, наклоняясь к ней. – Прекрати это. Пойдем отсюда, хватит…

Но Мария продолжала свою нечестную игру: она поднесла руку к лицу, словно защищаясь от удара; ропот пробежал по столикам, а коренастый поднялся и встал перед Марией в позе героя лубочной картинки – лучше не придумаешь для воздействия на чувствительность провинциалов и не только провинциалов. «Он не злой, но до чего же, знаете ли, грубый…» – сказала Мария мягко и жалобно, но Герэ-то понимал, что в душе она покатывается со смеху. Тогда он круто развернулся, рассек толпу ошарашенных посетителей, сбежал по ступенькам и вышел, хлопнув дверью. Оказавшись на улице, прислонился к дверному косяку и долго еще переводил дух. У него болела голова, в ушах звучал еще грохот оркестра и беспощадный презрительный голос Марии. Он шел, вслух разговаривая с самим собой и чертыхаясь на каждом шагу, и в конце концов прибрел на улицу Онгруа, совершив таким образом очередную нелепость, поскольку ключ был только у Марии. Пришлось ему зайти в ближайшее кафе, непонятно почему открытое в этот час, и сесть ждать. Он ждал Марию, потому что ему ровным счетом ничего другого не оставалось, и молил небо, чтоб она простила ему тот кошмар, который он пережил по ее милости.

Просидеть в кафе, которое по неизвестным причинам держал открытым дремлющий североафриканец, Герэ пришлось долго. В конце концов он и сам задремал: казалось бы, только на минуту сомкнул глаза, но именно в это время Мария успела подъехать на такси, высадиться и скрыться в парадном. Когда Герэ расплатился и бросился вдогонку, она уже захлопнула дверь. Он постучал раза два потихоньку, чтобы не разбудить соседей, затем разволновался и застучал сильнее, но все напрасно.

Мария сидела в гостиной, поставив туфли рядом с собой на диван, держа в руке бутылку виски, мертвецки пьяная и не утратившая ясности ума. Она слышала, как Герэ стучит в дверь, как зовет ее: «Мария! Мария!» – но ни один мускул не дрогнул на ее лице. Она не шевельнулась и тогда, когда он перелез через стенку во все еще незасаженный садик и присел на корточки перед полуприкрытыми жалюзи. Он не видел ее, но знал, что она здесь, рядом, в нескольких метрах всего, и он шептал ей неистово, надрывно: «Открой, Мария, открой, это я. Мария… Мне надо с тобой поговорить… Я не стану главным бухгалтером… Мы поедем в Конго, когда ты пожелаешь, обязательно, но только поговори со мной, Мария… Открой».

Мария сидела неподвижно под белесым светом круглой люстры из граненого стекла. Двигалась только ее рука, наполнявшая стакан; она, казалось, даже не слышала, как уже на рассвете Герэ умолял ее юным, почти детским голосом: «Открой, Мария… Не оставляй меня тут!.. Я не знаю, что со мной будет, если я не смогу тебя видеть… С кем мне тогда говорить? Кто будет меня слушать? Мария, умоляю, я не хочу больше оставаться один. Открой…» И так до утра.

А утром поднявшееся над Лиллем солнце вступило в единоборство с лампой, освещавшей гостиную в стиле 30-х годов. Мария сидела с закрытыми глазами, Герэ спал на земле перед закрытой дверью.

Просочившееся сквозь жалюзи ревнивое желтое солнце ударило в изможденное лицо Марии, коснулось ее ресниц. Она открыла глаза, осмотрелась и устремила взгляд на стеклянную дверь, ведущую в садик. На минуту она снова закрыла глаза, потом тяжело встала, босиком подошла к двери, к которой снаружи прильнул Герэ, и резко дернула ее на себя – голова Герэ стукнулась о порог. Он открыл глаза и увидел Марию. Они смотрели друг на друга, оба бледные, помятые, одинокие. Мария склонилась над вялым и безжизненным лицом лежащего мужчины и спросила:

– Может, это мне приснилось?.. Ты ему всадил семнадцать ударов в живот или нет? Семнадцать!

Он не ответил.

– А ну, посторонись, ты, отказник!

Герэ попятился третий раз подряд и пропустил очередного коллегу. Проходить в дверь раньше него, захлопывать ее перед самым его носом, присвистывать вместо ответа, когда он задавал вопрос, – это стало новым развлечением на заводе. «Отказниками» называют обычно тех, кто в силу своих убеждений отказывается от военной службы; никто не знал, как появилось это слово на заводе, но оно сразу прижилось. Отказником был Герэ, отказавшийся воевать с хозяевами, воевать за родину, за народ, за хлеб насущный, Герэ, по неизвестным причинам – но, совершенно очевидно, причинам постыдным и неприемлемым для окружающих – «отказавшийся от повышения». Так продолжалось уже десять дней, в результате Герэ даже затосковал о злобном и несправедливом Мошане. Ничего не могло быть хуже насмешливого презрения коллег в течение целого дня, ничего – кроме мрачного презрения Марии по вечерам.

Она его почти не замечала и не разговаривала с ним. За все это время он ни разу не решился достать планы и карты, вечерами сидел за столом с бьющимся сердцем, собираясь с духом, чтобы подняться и вынуть их из ящика, но всякий раз в ту самую минуту, когда он уже готов был встать, какой-нибудь жест Марии или взгляд, исполненный безразличия, пригвождал его к месту.

Собака перестала встречать его у заводских ворот, не радовалась больше его приходу, она лежала у ног Марии, будто тоже презирала его, предпочитая удары метлой его ласкам. Герэ читал где-то, что страх имеет запах: может, и вправду собака чует его на нем? Раздеваясь вечерами в своей унылой комнатенке, Герэ подозрительно обнюхивал себе руки и плечи. Но если и чувствовал запах, то не страха, а стыда: в течение всего дня он стыдился того, что отказался от этого проклятого назначения, а весь вечер – того, что хотел было на него согласиться. Впрочем, стыд, вероятно, не только имел запах, но и откладывал отпечаток на внешности, поскольку даже Николь, когда он заговорил с ней однажды, послала его к черту.

– Месье Герэ изволит разговаривать с мелкими служащими… – ухмыльнулась она. – Месье Герэ, как видно, богат, говорят, он ожидает наследства…

Она смотрела на него с ненавистью, и изумленный Герэ тщетно пытался отыскать в этой нахохлившейся от глупости и злости курице черты неловкой и нежной, в общем-то, девушки, которую знал прежде.

А погода, как назло, стояла великолепная. Ужасающе великолепная. И когда через неделю после «чествования» Мария с загадочным видом на два дня куда-то уехала, Герэ почувствовал облегчение: мысль о том, чтобы оказаться снова в Лилле в такую жару, да еще в этой квартире, которую он теперь возненавидел, повергала его в содрогание. Всю субботу и воскресенье он загорал, расположившись перед дверью на соломенном стуле. Он сидел в одной майке и время от времени, отрываясь от газеты «Экип» или одной из книг по Сенегалу, которые купил еще до катастрофы, принимался высвистывать неведомо куда запропастившуюся собаку. Окрестные жители, сдавалось, все до одного уехали на море, в этой грязной дыре остался только он один – сидел, как дурак, на стуле, позволяя солнцу изукрашивать тело неказистыми узорами и высвистывая неоткликавшуюся собаку. Герэ с наслаждением погружался в свое несчастье, смаковал его.

В воскресенье к вечеру, однако, ему стало совсем скверно. Часов с восьми он начал поджидать Марию. Он смотрел телевизор, выключал его, включал снова, то и дело прислушиваясь к звукам на дороге. В час ночи, когда программы передач кончились, он испугался, что она рассердится, найдя его внизу, и поднялся к себе и лег, не закрывая ставен. До рассвета он пролежал с открытыми глазами. А на рассвете она подъехала на машине в сопровождении какого-то типа со странным акцентом. Герэ не стал подходить к окну, чтоб она его не заметила и не обнаружила наблюдения, даже не наблюдения, а – как он стыдливо себе признался – ревности.

С утра Герэ, петляя, ехал на своем драндулете и вдруг увидел собаку: она весело бежала ему навстречу с обрывком веревки на ошейнике. Герэ хотел остановиться и поприветствовать старого друга, но наткнулся на камень и отлетел в сторону. Очнувшись, увидел, что лежит в пыли, рукав зажат погнутым колесом, а глупый пес прыгает вокруг. Он обругал собаку и пошел дальше пешком, бросив мотоцикл. Кому он понадобится в таком состоянии! Подумать только – лишился единственной игрушки!..

Собака поприветствовала Марию, затем бросилась к миске и, найдя ее пустой, пристально на Марию уставилась, пока та не поняла, что от нее требуется. Собака любила Марию за уравновешенность и строгость. Сейчас как раз Мария ей выговаривала: «Ну, бродяга, сколько же ты жрешь… Где ты был эти дни? Сторожил ли великого счетовода или шлялся, как я, а?»

Собака виляла хвостом и слушала ее очень внимательно, потому что знала, что эта речь будет, вероятно, последней за день: она помнила своей собачьей памятью, что Мария разговаривала с ней только раз в сутки. И действительно, четыре часа спустя Мария и думать забыла о собаке, но тут в дверь постучал Фереоль.

Фереоль, а по имени Доминик, был одним из последних остававшихся в здешнем краю фермеров. По его испитому, сухому, изборожденному горькими морщинами лицу невозможно было определить, пятьдесят ему или семьдесят. Мария посмотрела на него презрительно и враждебно. Она помнила, что десять лет назад, только приехав из Марселя, она провела с ним ночь за несколько франков, в которых очень нуждалась. И уж на что она всякого в жизни навидалась, а о Фереоле сохранила самое тяжкое впечатление. «Тяжкое – не то слово», – подумала она, глядя на его улыбку и недобрые масленые глазки.

– Что тебе надо? – спросила она холодно, и ее уравновешенный тон на минуту остудил пыл Фереоля.

Он думал напугать ее, но, коль скоро не вышло, собрался было уходить и тут вспомнил своим затуманенным умом, зачем, собственно, пришел.

– Мне нужен Паша, – сказал он, кивая на собаку.

Собака вжалась под плиту и дрожала, оскалив зубы, хотя и беззвучно; страх ее был так велик, что Мария встревожилась не на шутку. Фереоль это почувствовал.

– Потому что пес этот, эта сволочь, он мой, моя красавица… «красавица»… «красавица» (он хихикнул), была красавицей когда-то… а теперь вернее было бы тебя назвать «моя старуха», старуха такая же, как и я.

– Вернее было бы тебе никак меня не называть, – ответила Мария. – А почему же твоя собака от тебя сбегает?

– Порочная потому что, – сказал Фереоль. – А порочные собаки ищут порочных хозяев.

Он засмеялся, но тут увидел, как на него надвигается рука Марии, рука, сжимающая кухонный нож и словно бы действующая сама по себе, потому что Мария продолжала неподвижно смотреть ему в глаза. Рука двигалась медленно, но точно: она приближалась к его шее, и Фереоль попятился.

– Ты чего… чего это? – залепетал он.

– Так что ты там говорил, подлец? Продолжай.

Фереоль потихоньку отступал в сад.

– Я говорил, разумеется, о твоем жильце, – торопливо оправдывался он. – О психе этом, отказнике… Я ж не про тебя. Я знаю, ты любишь парней покрепче, настоящих, а не порочных…

На расстоянии трех метров от нее он немного осмелел. Он переминался с ноги на ногу, а она смотрела на него с отвращением.

– Скажи ему, – заорал он вдруг, – скажи твоему кретину-жильцу, чтоб мне собаку привел к шести часам. Если в четверть его не будет, я сам приду за собакой и с ружьем… Если не придет, тогда пес у вас навсегда останется, я вам коврик из него сделаю. – Он снова расхохотался. Мария захлопнула дверь у него перед носом и заперла на засов.

Она взглянула на забившуюся под плиту собаку и сказала: «Не бойся, старик, все уладится». И пес, несмотря на испуг, подметил, что она обратилась к нему второй раз за день. Она заговорила с ним еще и в третий, полчаса спустя: «Ты и впрямь удачно пристроился…» – и рассеянно постучала ему пальцами между ушей.

Герэ оторопело смотрел на нее и, казалось, не понимал, что она говорит. «Он глуп! Вот, в чем все дело: он просто глуп, – подумала она в эту минуту. – Только на лицо посмотреть: глуп и жалок…» И от злости она заговорила громче.

– Я повторяю, – произнесла она ледяным тоном, – Фереоль этот пришел забрать Пашу, свою собаку… ну, твою, в общем, собаку. Итак, поскольку он вежливо о том просил, хотя и орал при этом, что в шесть пятнадцать придет сюда с ружьем, ты возьмешь сейчас вот эту веревку, возьмешь собаку на веревку и любезно доставишь все вместе хозяину. Спросишь у него, не хочет ли он немного денег за услуги, которые нам оказывал пес, потом скажешь: «Большое спасибо, месье Фереоль», – и уйдешь, а собаку ему оставишь. Понял, Герэ?

Похоже было, он ничего не понял. Он смотрел на собаку, на Марию, снова на собаку пустыми и словно заспанными глазами, так что даже она удивилась.

– Ты спишь?.. – начала было она.

Но Герэ уже развернулся, переступил порог и решительным шагом, совершенно не похожим на его обычную походку, шел через пустырь по направлению к тополям, зеленевшим метрах в пятистах и скрывавшим ложбину и расположенную в ней ферму Фереоля. Мария с минуту смотрела ему вслед, потом крикнула: «Герэ!.. А собаку?.. Собаку забыл!..» Но он уже был далеко и ее не слышал.

Отнюдь не решимость гнала Герэ по пыльной дороге; он совершенно не представлял, что скажет, кому, кто такой этот зловещий Фереоль. Им вдруг овладело чувство протеста, ощущение несправедливости, которое было куда сильнее, чем гнев. Что ж это такое: он, Герэ, парень как парень, хороший бухгалтер, никому ничего дурного не сделал, и вдруг в одну неделю он теряет приятелей, женщину, мотоцикл, а теперь у него вдобавок ко всему хотят отнять собаку! Это уж слишком!

Он не знал, с кем поделиться своими чувствами, но ему казалось, что существует где-то некая абстрактная справедливость, которой он может пожаловаться. И она с ним согласится: «Ты прав, Герэ, – скажет. – Действительно, это уж слишком». За неимением иного судьи он и направлялся к Фереолю, не зная еще, набьет ли он тому физиономию, или ему самому накостыляют, или, в самом деле, он, как советовала Мария, извинится и предложит деньги, чтобы выкупить собаку. Не то чтобы Паша был очень красив, забавен и ласков (и к тому же откровенно предпочитал Марию, хотя привел его в дом он). Нет, пес был некрасив, не умел охотиться и не представлял для Герэ никакого интереса. «Но ведь это моя собака, – твердил себе Герэ, – и если уж даже собаку!..»

Он дошел до конца тропинки и остановился на залитом солнцем склоне, у подножия которого в ста метрах под ним лежала ферма. Она была расположена буквой L, и он сверху первым заметил слева возле гумна распластанное на земле тело, дергающееся, как он подметил, «в непристойных корчах», и в ту же секунду справа донесся женский вопль. Из кухни во двор выскочила фермерша, а за ней еще три, четыре человека, как по команде; она упала перед дрыгающейся массой на колени, и Герэ только теперь понял, что человек этот корчился на вилах. Он, видать, упал с набитого свежим сеном сарая, который Герэ разглядел, нагнувшись, и упал неудачно.

Герэ показалось, что люди стоят над телом уже целый час, и только тогда один из них вскочил на мопед и помчался к ближайшему телефону. Мотоциклист проехал мимо застывшего на месте Герэ: рыжий с вытаращенными глазами – Герэ никогда его прежде не видел. «Надо вызвать «Скорую», – почему-то крикнул ему парень, будто бы он шел пешком, а Герэ ехал на мотоцикле. – Фереоль засадил себе одни вилы в шею, а другие – в живот! Кровищи…» И, выполнив миссию глашатая, он скрылся за поворотом, в восторге от выпавшей ему роли. Герэ увидел, как он завернул к центру, и вспомнил, что служба «Скорой помощи» расположена неподалеку. Увиденное жуткое зрелище обескуражило его и сбило с толку. Бунт в нем улегся, и он не понимал, что делать дальше. По крайней мере, думал он, Фереоль не придет за собакой ни сегодня, ни потом. Он в госпитале надолго застрянет, судя по чудовищным корчам, которые, между прочим, начинали стихать… Тошнота подступила к горлу, когда Герэ представил себе ощущение холодных вил, вонзающихся в тело, он присел на обочину и закурил. «А «Скорые» работают лучше, чем о них думают…» – сказал он себе, докуривая сигарету, когда мимо него с воем пронесся автомобиль. Он увидел, как из машины выскочили санитары, но не стал смотреть, что они там делают с нанизанным на вилы телом.

Он возвращался, не торопясь, наслаждаясь ласковым вечером, колыханием нивы, матовым блеском усеянных слюдой терриконов. Впервые за последние десять дней он чувствовал себя в форме. У него сложилось впечатление, нелепое, но крепкое, что «где-то» его услышали и справедливость восторжествовала, жестоко, конечно, но восторжествовала. В общем-то, если вдуматься, случай избавил его от крупной неприятности… И кто-то внутри его поднимал голову и расправлял плечи, словно бы сама судьба стала на его защиту.

Увидев в окно его поступь и осанку, Мария замерла. Герэ тоже заметил Марию, но не остановился. Он лишь чуть замедлил шаг, чтобы вытащить из кармана сигарету, закурить и бросить спичку через плечо, «как Хэмфри Богарт», вспомнилось ему. Не остановился он и когда собака, выскочив в окно, побежала ему навстречу и, заливаясь счастливым лаем, принялась хватать его за руки и за штанины. Он ласково отпихнул ее, глубоко затянулся (впервые без помех выдохнув через нос) и подошел к неподвижно стоящей женщине.

– Воздухом дышишь? – сказал он. – Красиво, да?.. Хочешь сигарету?..

Он поднес ей пачку вместо того чтобы, как обычно, достать сигарету; и ей пришлось выцарапывать ее ногтями. Неторопливым усталым движением он дал ей прикурить. При этом он сам молчал и с неподдельным восхищением глядел в поля. И Мария сдалась первой.

– Так что тебе сказал Фереоль насчет собаки? – спросила она. – Ты видел Фереоля?

– Видел, – отвечал Герэ, позевывая. – Он ничего не сказал… И, полагаю, еще долго ничего не скажет. – И тут Герэ не солгал.

«Скорая» трогалась в обратный путь, и вой сирены, пролетев над полями, будто бы нарочно ударил в окно Марииного дома. Она на секунду застыла и посмотрела на профиль Герэ широко раскрытыми и даже нежными глазами.

– Что это? – спросила она. – Ты слышишь?

«У нее девичий голос», – подметил Герэ и, уже повернувшись к лестнице, ответил:

– Это Фереоль в больницу поехал.

Герэ лежал в темноте с открытыми глазами, из черного квадрата окна дул летний ночной ветерок и осушал капли пота у него на лбу и на шее. Мария спала. В эту ночь она долго с ним разговаривала и, возможно, впервые разговаривала как с равным. Герэ, позабыв о том, что равенством этим он был обязан своей предполагаемой жестокости, с интересом и, более того, с возмущением слушал ироничную повесть о ее жизни. В Марселе она любила одного типа, крутого, во всяком случае, игравшего в крутого, он был богатым сутенером и много лет выходил с ней под руку, как с законной женой, но после провала одной кражи со взломом всех заложил, и Марию в том числе. С тех пор ей запретили жить в Марселе. Жильбер, тот самый, что занимался их драгоценностями, был одним из ближайших пособников Рене – теперь Герэ вспомнил: этого Рене она неоднократно ставила ему в пример. Она лгала, – значит, все еще страдала, думал Герэ растроганно, этот тип ее крепко надул, повторял он себе, забывая, что сам оказался здесь тоже благодаря обману. На этом сходство его с Рене заканчивалось. Марии было за пятьдесят, а он не мог без нее обойтись. Познакомься он с ней, когда ей было тридцать, она бы на него и не взглянула, а взглянула бы, так измучила. Вопреки предположениям Марии, Герэ менее всего сожалел о том, что встретил ее в этом возрасте. Теперь, по крайней мере, у нее не было никого, кроме него; так же, как и у него, никого, кроме нее.