Текст книги "Приблуда"

Автор книги: Франсуаза Саган

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 7 страниц)

– Ну так что?.. (Девица перестала танцевать, от нее разило спиртным.) Разродишься ты наконец? Что в ней такого занятного, в тетушке Марианне? Какие у нее достоинства? Может, мне самой у нее спросить?

– Нет, нет, – забеспокоился он. – Я тебе сказал: занятная она, мне с ней весело – и все тут.

Девица недоверчиво на него посмотрела. Потом ни с того ни с сего заулыбалась и понесла какую-то чушь, все более и более распаляясь, так что танцующие остановились и столпились вокруг них.

– Ах, тебе с ней весело? Вот оно что! От песенок ее меланхолических, слащавых и платьев из тафты, весело, значит, с тетушкой Марианной? А, может, ты ее кот, тетушки своей распрекрасной? А?

В довершение всего музыка в эту минуту смолкла, и Герэ остался стоять посреди зала в окружении саркастических юнцов. Он поискал Марию глазами, но не нашел. Его охватила паника. Чтоб выглядеть непринужденней, он попытался было засунуть руки в карманы, но смокинг оказался для этого слишком узок, и тогда он убрал их за спину. А девица продолжала истерически кричать:

– Вы посмотрите на него, до чего потешный! Он по ночам с собой тетушку Марианну таскает, певицу нашу меланхоличную. Вот как нынче в деревнях: после тридцати с тетушками развлекаемся. Клево, а?

Герэ стоял пунцовый. Отыскав наконец Марию, он ей кивнул, но девица заметила.

– Ага!.. – не унималась она. – Деревня наша раскраснелась-то как!.. Какие мы чувствительные, тонкие! Нашел тетушку-то?

– Я здесь, – сказала Мария спокойно и, раздвигая насмешливые парочки, двинулась к девице, отчего та едва заметно попятилась.

– Я ж вам говорила, она рядом…

– Тебе это не нравится?

Мария говорила тихо, но каким-то страшным, шипящим голосом, и девица смолкла. Она, возможно, отстала бы вовсе, если бы сзади к ним не подошел загорелый тип в черных очках, а с ним амбал в ярко-зеленую клеточку.

– Тебя обижают, лапочка? – спросил тот, что в очках.

Он обнял девицу за шею и сделал вид, что не замечает Герэ, который наконец обрел дар речи и попытался уладить дело миром.

– Ошибка вышла, – сказал он, – мадемуазель хотела пошутить, ее не поняли. Ничего страшного.

Он силился улыбаться, но на душе у него было неспокойно: эти двое производили неприятное впечатление, с такими влипнешь в историю; дело принимало дурной оборот, от выпитого у него путались мысли, и он не знал, как себя вести – здесь ведь не то, что в «Трех кораблях».

– Пошли отсюда, – сказал он Марии, – уже поздно.

Она не отвечала и все глядела на типа в очках.

– Извиниться бы надо перед уходом, – сказал тот и выдохнул сигаретный дым в глаза Герэ, который только дернул головой.

За спиной у них хихикнули, Мария сделала шаг по направлению к выскочке, и тот в свою очередь невольно попятился. Смех в толпе стих, сарказм сменился любопытством.

– Слушай ты, гангстер провинциальный, – проговорила Мария все тем же приглушенным голосом, – ты оставишь нас в покое или нет? Опереточные головорезы меня на привлекают. Я, видишь ли, в Марселе настоящих знавала, крутые ребята были… Серьезные люди… Они, во-первых, клиентов не трогают; во-вторых, вежливо обращаются с женщинами; в-третьих, у них не бывает грязных рубашек, черных ногтей и педерастических кудряшек… Все понял? Тогда отойди-подвинься. Мы с племянником через несколько лет зайдем – посмотрим, как ты развился… Но торопись, а? Тебе ж, старик, не пятнадцать, чай…

Тип пытался ее перебить, но напрасно, и теперь стоял белый от злости. Насмешки обратились на него, он непроизвольно отступил перед Марией и ее орлиным взором, но, как только она повернулась к выходу, прицепился за ее спиной к замешкавшемуся Герэ.

– Так, значит, весело тебе?

С этими словами он ударил его ногой в колени и кулаком в живот. Не ожидавший такого поворота Герэ согнулся пополам, получил еще один удар ботинком по ребрам и повалился на пол. Тут уж тип дал себе волю. Он всаживал ему удар за ударом, подталкивая к двери, а Герэ, ослепленный, окровавленный, только неловко защищался. Так он оказался в дверях, а сутенер с помощью портье выкинул его наружу и захлопнул за ним дверь. Герэ упал к ногам Марии.

Занималась заря, стоя на лиловой мостовой, Мария смотрела на него сверху и, казалось, менее всего была склонна к состраданию. Он чувствовал боль в ребрах, у него шла кровь носом, его тошнило. Он прислонился спиной к двери, попробовал приподняться.

– Ну? – спросила она.

Герэ осел, поднес руку к лицу, посмотрел на окровавленные пальцы, вытер их о брюки. Потом откинул голову назад и глубоко вздохнул с закрытыми глазами.

– Хороший воздух, – сказал он вдруг, – прямо деревенский.

– Тебя не смущает, что тебя избили?

Мария стояла над ним неподвижно, как судья. Но мысли Герэ витали далеко от нее, от драки, ото всего.

– Нет, – ответил он спокойно, – нет, это не важно…

– Что же, по-твоему, важно?

Мария не спрашивала, Мария негодовала.

– Важно, что сейчас нам хорошо, – отвечал Герэ. – Музыка хорошая… Пустынная улица красива… Сейчас мы вернемся в наш красивый дом, ляжем вместе спать – вот что важно.

Он говорил тихим, мужским, уверенным голосом, и ей пришлось чуть ли не на колени встать, чтобы заглянуть ему в лицо; внутри у нее все кипело.

– Ничего не могу с собой поделать, – сказала она. – Мне нужен мужчина, которого бы я уважала. Свободный мужчина, который может всех послать куда подальше – и хамов, и порядочных людей, и гангстеров, – мужчина, которого уважают, понятно?

– Тебе бы было легче, если б я его убил? – мягко спросил Герэ. – Ты оскорблена?

– Да, мне стыдно.

Герэ уронил голову набок, прядь волос упала ему на глаза, он не смотрел на Марию, на его лице читалось безразличие тяжело раненного человека. «Он красив», – подумала она впервые.

– Я не тот мужчина, которого уважают, – произнес он медленно, – и никогда таким не был, ни в школе, ни дома, ни на заводе. Люди обходились со мной плохо и продолжают это делать.

Пока он говорил, Мария наклонилась над ним, взяла его за подбородок, стараясь заглянуть в лицо, но он отводил глаза.

– Да, но однажды ты все-таки взбунтовался. Послал все подальше: завод, терриконы, закон… ты убил человека… Однажды ты все-таки это сделал…

– Ты полагаешь?

Он задумался, а она разогнулась, тяжело дыша. У него создалось впечатление, что они сказали друг другу что-то такое, чего не следовало говорить; ей же казалось, что последнее слово все-таки осталось не за ней. Презрение, гнев, ярость сменились в ней каким-то неясным чувством, не похожим на все, что она испытывала до сих пор.

– Ты идешь? – Жесткостью голоса она старалась успокоить сама себя.

Герэ поднялся и принялся старательно чистить рукав.

– Надо же! Пятно!

Запачканный смокинг, судя по всему, волновал его больше, чем то, что его избили на глазах у любовницы, и в ней снова закипел гнев.

– Идешь ты или нет? Прихорашиваться потом будешь!

Он взглянул на нее, улыбнулся и проговорил:

– Нет, конечно, должен же я с ними разобраться…

Он повернулся к двери, открыл ее и исчез, прежде чем она успела что-либо сказать.

Мария осталась одна, ее тянуло войти следом за ним, но она удержалась и прислонилась к черному дверному косяку, чуть посеревшему в утреннем свете. Глубоко вздохнув, чтоб успокоить непонятное внутреннее волнение, она с удивлением заметила, что воздух и в самом деле пахнет хорошо…

Герэ постоял немного в полумраке, вдали от бара, ноги у него были ватные. Никто не видел, как он вошел, зато он слышал у стойки злобные голоса своих противников. Коренастый, в клеточку, язвил, а садист-псевдогангстер явно нервничал.

– Не стоило его ногами пинать, – говорил клетчатый. – Ты ж видел, что он драться не умеет… Ты, голубчик, я смотрю, на подлости готов, если тебя задеть.

– Это кто ж меня задел?

Голос типа, которого Герэ называл опереточным гангстером, звучал теперь очень высоко. Может, Мария и не ошиблась, когда говорила о педерастических кудряшках… «Умеет она выражения подбирать», – подумал Герэ и затрясся в беззвучном смехе. И вообще, до чего же все смешно. Уморительная история получалась…

Зачем он стоит здесь с заложенным запекшейся кровью носом и болью в ребрах, а типы в баре говорят о нем, будто у них нет других занятий в этот час? «Оказался в центре внимания…» – сострил он про себя; его вдруг охватило совершенно нелепое для человека, подвергшегося избиению, чувство превосходства. Сейчас ему снова набьют морду, и от этой мысли он втянул живот, где до сих пор ощущалась боль. Впервые он не задавался вопросом, что он будет делать, почему и что скажут люди; просто он намеревался поступить сообразно своему желанию и внутренней потребности. И оттого чувствовал себя свободным, ощущение было сильным и пьянящим, эдакой спокойной экзальтацией, которая и была чувством свободы – он узнал его, хотя никогда не испытывал прежде. Чудно, конечно, когда свобода заключается в том, чтобы получать удары ногами, думал он, выходя из темноты.

Паршивая девица увидела его первой и завизжала так, что все обернулись. Посетители за столиками не видели их, у стойки на табуретах сидели только вышибала, коренастый, садист и девица, и Герэ вздохнул с облегчением. Во время этой глупой драки на него нагоняли страх не столько трое его противников, сколько перепуганные лица неизвестных клиентов.

– Ну и ну, – сказал портье, – он что, еще захотел?

Он слез с табурета, и тот, что изображал из себя крутого, – тоже. Клетчатый же остался сидеть, он повернул голову и посмотрел на Герэ, как тому показалось, с симпатией.

– Что ты здесь делаешь, приятель? – спросил он. – Тебя уже так отделали, что лучше бы тебе отлежаться…

Герэ остановился в метре от них и смотрел на них с видом, который они приняли за нерешительность, так что садист, поначалу растерявшийся, снова принялся язвить.

– Оставь его. Коли он мазохист, я ему помогу. Не возражаешь? Только костюм марать не хочу…

Он снял пиджак и нервозным движением кинул девице, а та его, то ли по рассеянности, то ли завороженная Герэ, уронила. Пижон уже раскрыл рот, чтоб изрыгнуть какое-нибудь ругательство, но потом, решив не терять времени, принял боксерскую стойку, выставив левый кулак вперед, а правый – перед лицом. «Как в кино», – подумалось Герэ, который стоял, опустив руки, и легонько покачивался. Он был в тысяче миль отсюда и ощущал только беспредельную лень…

– Проведешь показательное избиение сам, – сказал коренастый. – Предупреждаю тебя, Стефан, на этот раз разбираешься без меня.

– И без меня, – добавил портье.

Они смотрели отстраненно, чуть брезгливо, а тот, кого они назвали Стефаном, поглядел на них сперва недоверчиво, а после яростно.

– Я не нуждаюсь в вашей помощи, – сказал он. – Ну, иди сюда, деревня. Что, решился?

– Да, – отвечал Герэ покорно.

Он сделал два шага, получил удар правой в левый бок и левой в скулу, но это его не остановило, и он вцепился пижону в горло. Он держал в руках что-то ерзающее под шелковистой тканью… «Грязная рубашка», – вспомнилось ему смутно, и он закрыл глаза. Удары сыпались на него градом, повсюду, но к удивлению своему он не чувствовал боли. Прикосновение чувствовал, а боль – нет; к тому же он находился так близко от противника, так плотно в него вцепившись, что удары делались все мягче, неуверенней, все слабей и слабей. Он сжимал руки нерешительно, неспешно, ровно настолько, чтобы эта трепыхающаяся и оттого отвратительная вещь не ускользнула. Драка – дело долгое… конца не видно. Ему даже скучно сделалось, особенно теперь, когда удары прекратились и он слышал вокруг себя пронзительные голоса; другие двое тоже вмешались, несмотря на обещания, они оттаскивали его, пытались вырвать у него противника, девица выла, его яростно трясли, клетчатый рукав коренастого мелькал у него перед глазами, чьи-то грубые руки впивались в его пальцы, отдирали их один за другим, выворачивали, отрывали от грязной рубашки.

Он сопротивлялся, он мог бы сопротивляться еще долго, если бы вещь, которую он так крепко держал, не обмякла и не отяжелела, сделавшись в своей беспомощности еще более мерзкой, чем была в неистовстве. До сих пор он все время утыкался лицом во что-то черное, блестящее, пахнущее брильянтином, – в голову пижона. Когда тот упал, в глаза Герэ ударил свет, он заморгал и только теперь услышал шум и вопли, разносившиеся по бару, они показались ему шаржированными, опереточными. Его кто-то толкнул, он прильнул к стойке, из носа снова шла кровь; он видел, как люди суетятся над чем-то, лежащим на полу, этим чем-то оказался пижон, Герэ узнал его по остроносым, чересчур блестящим ботинкам – ботинкам, бившим его, когда он лежал у двери. Коренастый, только что зверски выкручивавший ему пальцы, вроде бы не сердился больше на него и тянул его к двери. Им пришлось посторониться и уступить дорогу двум неизвестным с перепуганными лицами, они тащили за руки и за ноги его противника, голова у того была безжизненно запрокинута. Герэ увидел его горло, пересеченное отвратительным красным следом. «Может, я его убил?» – подумал Герэ рассеянно и даже не испытал смущения.

Дверь распахнулась, утренний воздух Герэ вдохнул, как ему показалось, во сне, столь же неправдоподобном, как и вся эта ночь.

Он услышал голос Марии: «Что, дуба дал?» В вопросе не прозвучало ни страха, ни ра-дости. Еще он услышал, как коренастый сказал: «Сматывайся». Герэ потер себе пальцы, не понимая, отчего они так закоченели. Он давеча не ошибся: в самом деле пахло деревней… Он поделился своим ощущением с Марией, которую в утреннем свете видел совсем отчетливо: усталое лицо, гладкий лоб, чуть брюзгливое выражение – и Мария в кои-то веки признала, что он прав, а поскольку он не отставал, согласилась даже, что пахнет сеном…

Он лег на вышитую постель и мгновенно заснул, даже не почувствовал, как Мария расшнуровала ему ботинки и сняла смокинг. Проснулся в одиннадцать с пересохшим ртом и не сразу понял, где находится. Сквозь металлические жалюзи образца 1930 года проникал свет, и первое, что он увидел, был смокинг на плечиках, зацепленных за шпингалет, смокинг медленно поворачивался, будто человек.

Платье Марии лежало на полу, на темной ткани выступали бурые пятна запекшейся крови. Герэ лежал полуобнаженный, подложив руки под голову, и с любопытством оглядывал незнакомые стены и разбросанную перепачканную одежду, носившую следы ночного происшествия. Впрочем, он помнил немногое, а потому повернулся к темной массе на другом краю постели, чтобы расспросить ее; однако то, что он принял за спящую Марию, оказалось лишь грудой одеял, сваленных в темном углу. Герэ забеспокоился, сел, прислушался и различил наконец тихие звуки радио за стенкой. Приободрившись, он встал на ноги, но слишком резко, потому что тотчас испустил стон: видать, накануне ему таки переломали кости. Он увидел себя в зеркале, в большом зеркале шкафа, и передернулся от отвращения: Мария оставила на нем на ночь длинные трусы, но торс и ляжки были покрыты жуткими черными синяками, нос покраснел и распух справа, верхняя губа тоже.

«Чудная какая-то драка», – подумал он и самодовольно улыбнулся. Затем заглянул в гостиную и на пороге остановился. Мария неподвижно сидела на диване из русской кожи лицом к стеклянной двери, раскрытой в пустующий садик, она курила, положив руку на радиоприемник, чуть сощурив глаза. Герэ представилась редкая возможность понаблюдать за ней, пока она его не видит, редкая возможность увидеть ее естественной, хотя она никогда не бывала ни деланной, ни фальшивой. И ему подумалось, что он подглядел тайну, потому что при нем у нее было совсем иное выражение лица. Сейчас она выглядела грустнее, задумчивее, неопределеннее… Герэ взял с кровати рубашку и накинул ее на спину; Мария частенько посмеивалась над его глупой целомудренностью.

Покашляв, радио заиграло музыку, которая показалась ему торжественной и сентиментальной одновременно, его появление босиком под эту воскресную музыку выглядело смешным; Мария и в самом деле вздрогнула, опустила ноги на пол, выпрямилась, словно не ожидала его увидеть.

Они посмотрели друг на друга, вежливо друг другу улыбнулись. Он почему-то чувствовал себя смущенным, и она, казалось, тоже. Но отчего?

– Проснулся? – спросила она. – Ну и хорош же ты… Ну-ка покажись…

Герэ стоял перед ней, как на медосмотре. Она раскрыла ему рубашку и ощупывала ребра, мышцы ног, лопатку опытной бесстрастной рукой. Иногда она присвистывала, разглядывая какой-нибудь особенно черный синяк, и спрашивала: «Здесь больно? А здесь?» Он благодушно подставлял свое тело для осмотра. И был в восторге от ее внимания. Трудно было определить, вкладывала ли она в свои движения чувства матери или барышника, но он, безусловно, ощущал прикосновения женщины, ухаживающей за своим мужчиной после драки. И когда она его отпустила, бесцеремонно похлопав по боку, он вздохнул с огорчением.

– Кофе на огне, – сказала она, – захвати и мне чашечку.

В сверкающем никелем закутке, именуемом кухней, Герэ налил две чашки дрожащими руками. Он обратил внимание на свои распухшие суставы, как школьник, пососал пальцы и только потом вспомнил, отчего они распухли. И тут руки у него задрожали с такой силой, что чашки пришлось спешно поставить. Герэ в ужасе прислонился к стене. Он сжимал и разжимал пальцы, будто видел их впервые, и никак не мог вспомнить, правда ли, что накануне он сжал кого-то за горло и удушил. Парня у него вырвали, он видел, как его уносили за руки и за ноги с черной полосой на шее… Он умер? Герэ не помнил. Он мало что помнил, спросить можно было только у Марии, но он не решался. Человеку, наживы ради всадившему семнадцать ножевых ударов парню, который ему ничего не сделал, не подобает терять голову, оттого что он – не важно, наполовину или совсем, – задушил гада, который сам же и напросился. Неправдоподобно получалось… Герэ вернулся в комнату на подкашивающихся ногах, поставил перед Марией чашку и, не желая встречаться с ней взглядом, вышел в так называемый садик, а на деле просто клочок земли. Свежевскопанный участок занимал площадь приблизительно три на два метра. Что-то кольнуло его: «В точности размер могилы», – подумал он и громко обратился к Марии:

– Хочешь и здесь плантации развести? Что сажать будешь? Может, душистый горошек? Я люблю душистый горошек…

Ответ донесся до него словно издалека, она рассказывала о том, когда здесь бывает солнце, о гумусе, удобрениях, рассаде, а Герэ, скрытый ставнями, разглядывал свои руки и рубашку, рукава, будто искал в них подтверждение своего преступления. Неожиданно голос Марии зазвучал совершенно отчетливо, перекрывая музыку.

– Я утром слушала местное радио, ты слышишь меня? Вообрази, добропорядочные горожане спали сегодня спокойно. Если не считать ограбления аптеки и пожара в бакалее, ночь в Лилле прошла без происшествий. Ты слышишь? Ответь мне…

У Герэ отлегло от сердца, он закрыл глаза, секунду помолчал, ответил рассеянно: «Да, да, слышу, в Лилле все спокойно», – а заходя в комнату, продолжил уже совсем уверенно:

– Да, я думаю, душистый горошек очень подойдет…

Он прошел через всю комнату под пристальным взглядом Марии.

– Пойду обмокну синяки в розовой ванне, – сказал он бодро и сам рассмеялся над своей остротой сильнее, чем она того заслуживала.

Мария по-прежнему смотрела ему вслед с какой-то непонятной для нее самой тревогой.

Самсон-старший потребовал от своего сына Френсиса – известного более всего тем, что ездил в открытой машине и, отправляясь на работу, повязывал под рубашку шарфик, – чтобы тот больше времени проводил на заводе и меньше – в парижских борделях.

В тот день, проходя по двору в полдень, юный денди повстречал Герэ и огорошил его дружеским: «Ну что, как дела?» Морис, мальчишка из бухгалтерии, тот самый, что радовался приступам ярости Герэ, рассмеялся при виде ошеломленной физиономии бухгалтера.

– А знаете, месье Герэ, почему Самсон-младший к вам так расположен? Это из-за Мошана…

– Из-за Мошана?

Поистине Герэ ничего не понимал. Разумеется, сам он вел последние недели весьма странный образ жизни, однако завод оставался в его глазах неприступной твердыней и воплощал собой Государство.

– Ну да, из-за Мошана. Тот на вас, понятно, нажаловался, да только Самсону-младшему, и рассказал ему о… (клерк покраснел, опустил глаза) о вашей хозяйке… – выговорил он наконец тихо. – Он сказал, что эта женщина старше вас и… что вы, стало быть, ненормальный. А у Самсона-младшего любовница сорока пяти лет… вот Мошан и влип. А еще метил на место Лё Идё – тот на пенсию собирается…

История эта позабавила Герэ, но он и не подумал рассказать ее Марии. Все, что было связано с заводом, наводило на нее скуку. Зато садик…

Вечерами он обычно мчался домой и помогал ей рыхлить землю, но в тот день он застал Марию уже в саду. Заметив его и собаку, она только помахала рукой, а он с одного беглого взгляда понял, что лучше ее не трогать. Он копал уже минут десять, когда она его окликнула.

– Послушай, я тебе не сказала, у меня письмо от Жильбера. Парень из Марселя с деньгами будет здесь через месяц.

– Ах, вот оно что… – протянул Герэ, выпрямляясь и потирая спину. – Стало быть, через месяц? Получается, – добавил он, смеясь, – тебе недолго придется наслаждаться цветами… (И он указал на торчащие там-сям из земли росточки.) Недельку полюбуешься – и все тут!

Она не отвечала и, казалось, думала о чем-то другом.

– Так, может, хватит? – сказал он, ободренный ее молчанием. – Бесполезное занятие. Цветочки эти мы с собой не возьмем…

– А я как раз только то и люблю, что бесполезно, – отрезала она сухо. – Не нравится – не копай, никто тебя не заставляет.

Она вонзила лопату в землю, а Герэ, пожав плечами, собирался последовать ее примеру, но тут она снова обернулась к нему:

– Впрочем, ты прав. Цветы, они все чувствуют. Они понимают, когда их не любят. Ты их еще чего доброго погубишь. Съезди-ка лучше к Геррье за вином. Я забыла взять.

Герэ с облегчением вздохнул, отложил лопату, но для виду немного поспорил.

– Не знаю, чем это я могу погубить твои цветы, по-моему, они ко мне хорошо относятся.

– Вот как? Это с чего бы? – хмыкнула она.

Но он уже вскочил на мотоцикл и вылетел на дорогу. На повороте он чуть не сшиб мадам Руссо на мопеде – единственную из соседок, с кем Мария приветливо здоровалась. Бедняжка пронзительно завопила, тормозя и бешено нажимая на клаксон, затем выскочила на обочину и остановилась уже возле Марии, а Герэ между тем преспокойно умчался прочь.

– Ох, знаете, – сказала соседка, опуская ногу на землю, – ну и напугал же меня ваш жилец! До сих пор ноги трясутся…

– Дикий он, – коротко ответила Мария.

Утерев пот со лба, толстушка мадам Руссо мужественно стала усаживаться на седло.

– Дикий-то дикий, но славный паренек, – поправила она соседку. – Как он тут за вашими цветами ухаживал по утрам и вечерам, когда вы уезжали две недели назад. Я видела, как он поливал. Нет, не скажите, жилец неплохой. Ну, всего…

Она уехала, а Мария с лопатой в руке осталась стоять в полном изумлении. Она смотрела то на дорогу, по которой укатила одна и откуда должен был появиться другой, то на плащ Герэ, висевший на двери, то на цветы. Затем она неторопливо вытащила ноги из тяжелых деревянных сабо, в которых работала в саду, сняла с головы черный платок и вошла в дом.

Развязав на ходу фартук, она повесила его на угол камина, затем открыла буфет, достала бутылку белого сухого мартини – свой излюбленный аперитив, налила стакан, потом, в задумчивости, – другой. Со стаканом в руке подошла к плите, не глядя, как бы с неохотой, помешала деревянной ложкой содержимое кастрюли. Подняла глаза вверх по стене до висевшего на гвозде зеркала из дешевого магазина «Призюник» и встретила в нем свой собственный взгляд. Она глядела на себя сосре-доточенно, холодно, чуть враждебно. Затем выпустила ложку, поднесла руку к лицу, к волосам, приподняла их, слегка распушила, но все это небрежно и без видимого интереса. Лицо в зеркале оставалось неподвижным и отрешенным воплощением скуки и безразличия. А потому в пристальных светлых глазах под гордо вздернутыми бровями отразилось неподдельное удивление, а не страдание, когда из них брызнули одна за другой быстрые, круглые, тяжелые слезы без того, чтобы на лице дрогнула хоть одна черта. Она смотрела, как они текут, и тут послышался рев мотоцикла.

Герэ появился с ящиком в руках, и собака с ним, он увидел, как обычно, спину Марии над плитой, поставил ящик на пол и окликнул собаку. Вход на кухню был ей воспрещен, и она, уже перенеся через порог три лапы, застыла на краю обители соблазнов, настороженно обратив уши к Марии.

– Стой тут, псина, – сказал Герэ.

Собака смотрела на Марию в ожидании, что та крикнет: «Вон!» – и махнет рукой, после чего мужчина возьмет ее за ошейник и выставит из рая. Но Мария молчала, не производила обычных звуков и даже не оборачивалась, и тогда, не в силах противиться искушению, псина подвинула вперед одну лапу, затем другую и на полусогнутых, почти ползком пересекла кухню и улеглась у ног Марии, прижав уши и на всякий случай виляя хвостом. Все также не оборачиваясь, Мария впервые, как с восхищением отметил Герэ, заговорила с собакой:

– Ну и ну! Еще месяц назад ты был на улице, неделю назад – в саду, третьего дня – в коридоре, а сегодня уже на кухне! Ты малый не промах!

Собака поскуливала и счастливо махала хвостом. Мария нагнулась, похлопала ее по морде. Потом присела, и псина лизнула ее в лицо.

– А ты, однако, потолстел, и шерсть хорошая, и вид довольный. Удачно выбрал себе хозяина…

– И я тоже… – робко вставил Герэ.

Мария не ответила.

Чуть погодя они сидели за столом под голой лампой, болтающейся на проводе, и Герэ говорил, тыкая пальцем в расстеленную перед ними карту Африки:

– Понимаешь, с десятком работоспособных мужиков я построю здесь такую деревообрабатывающую фабрику, о какой только можно мечтать. Сперва собью цены и дальше – оп!..

– А я открою огромный бордель, – весело подхватила Мария. – Спереди полным-полно белых девиц, а сзади – оранжерея и полным-полно экзотических цветов…

– По вечерам я буду приходить с мужиками любоваться на цветы и на женщин, – улыбнулся Герэ. – То есть сам я буду любоваться только одной…

Они застыли над картой и, казалось, впервые пришли к полному единодушию, а собака, уловив дух согласия, положила голову Марии на колени и тоже замерла. Выходившее в жалкий садик окно было закрыто. На улице пахло летом, несмотря на терриконы. Герэ сидел в одной рубашке; подглядев в окно, их можно было бы принять за счастливую буржуазную чету, мечтающую об отдыхе на Средиземном море.

Так, идиллически, пролетела целая неделя. В следующий выходной Герэ стоял в гостиной на улице Онгруа, снова элегантный, снова в смокинге, только рукава были по-прежнему чуть коротки. Он переминался с ноги на ногу и мучился с накрахмаленным воротничком, ожидая Марию, вопреки обыкновению застрявшую в ванной, точно какая-нибудь кокетка. Герэ посмотрел на себя в зеркало, затянул галстук-«бабочку» и нашел, что выглядит неплохо. Но понемногу настроение у него упало, и когда дверь ванной отворилась, он уже сдерживал зевок.

– Знаешь, – сказала Мария, входя в гостиную с левой туфлей в руке, – надоели мне эти вечеринки. Башмаки проклятые всю жизнь отравляют… Извини…

Она села, сняла вторую туфлю и в платье из черной тафты принялась, неожиданно развеселившись, яростно массировать ноги.

– Иди поразвлекайся, детка, – сказала она. – Иди один, я не хочу. У меня тут телевизор, «Маленькие иллюстрации». (В книжном шкафу под красное дерево кипами лежали довоенные журналы.) Возьми деньги и иди кути. Это тебе полезно.

– Вот здорово-то! – воскликнул Герэ и рывком сорвал бабочку вместе с верхней пуговицей рубашки. – А мне сегодня так не хотелось никуда идти…

– Разумеется, – отвечала Мария сардонически и высокопарно, – гулянка в субботу, что завод по понедельникам: когда все известно заранее, становится скучно. Нет, ты подумай! – возмутилась она. – Мы б сейчас пошли травить себе душу в кабаках только потому, что делали так в прошлую субботу, и в позапрошлую, и собираемся делать в следующую… Почему ты ничего не говорил, если тебе не хотелось идти?

– Я думал, тебе нравится, – ответил Герэ смущенно.

– И что с того? – возразила Мария. – Если тебе неохота, надо так и сказать. Я б сама пошла. Я ж тебе сказала, что мне надоело…

Она нервничала и злилась, оттого что столкнулась с чем-то совершенно ей незнакомым, мягким и опасным.

– Так то же ты, – сказал Герэ устало, – ты умней меня…

Она согласилась с бесцеремонной чистосердечностью и добавила: «К счастью…» – положив ноги на кресло напротив и с облегчением вздохнув оттого, что не пришлось докапываться до истины, до единственного правдоподобного объяснения: Герэ мог заставить себя выйти с ней, чтобы доставить ей удовольствие, – она же на такого рода усилия никогда не была способна.

Чуть позднее в гнездышке, смешивающем стиль модерн с мавританским, они, на сей раз в халатах, склонились над излюбленными бумагами; табачного цвета ковер устилали нарисованные Марией диковинные, ядовитые и на удивление живописные при всей незатейливости исполнения цветы; они соседствовали со сложными вычислениями Герэ относительно тропического леса и стоимости перевозок (он делал их на бумаге в клеточку при помощи трех карандашей – красного, желтого, синего – и линейки), безупречными вычислениями аккуратного счетовода, на которые любо было посмотреть и за которыми, судя по нахмуренным бровям Марии, куда труднее было уследить. Впервые они занимались чем-то сообща, дружески, на равных. Под конец Мария насмешила его, изобразив прямоугольный домик, какие рисуют школьницы, с проститутками в окнах, речкой и пальмами. Под лампой образца 1930 года на хромированном латунном штативе, установленной на столике а-ля Левитан, столь несхожие между собой и трудолюбивые возлюбленные до зари предавались нескончаемым мечтам о роскошной счастливой жизни.

Наступил первый день лета. «Все одно к одному», – подумал Герэ, проходя через сад, где неожиданно за одно утро распустились Мариины цветы; картина, которую он застал в комнате, подтвердила его ощущения: Мария лежала на его постели, а подле нее – собака.

– Пес добился-таки своего, – заметил Герэ, смеясь, и торжественно достал бутылку шампанского, купленного по дорогой цене в «Трех кораблях».

– Это еще что? – спросила Мария, не шевельнувшись.

– Я назначен главным бухгалтером, – провозгласил Герэ, растягивая слова, чтобы насладиться впечатлением. – Место Лё Идё должен был занять, как тебе известно, Мошан. Так вот, он стукнул одного парня, и его уволили! И в результате – оп! – назначили меня, Герэ, начальником всей бухгалтерии!.. В двадцать семь лет!