Текст книги "Смятая постель"
Автор книги: Франсуаза Саган
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)
Зал устроил ей овацию, которую впервые она не старалась продлить, вновь и вновь выходя на сцену, а когда ее партнер, по всей видимости искренне, сказал ей, догнав у гримерной: «Вы были великолепны, Беатрис! Я вам верил», она, к его удивлению, ответила без улыбки, с какой-то усталостью и ожесточением: «Надеюсь, что да. И вы правы, это единственное, чему нужно верить». Он счел, что это остроумное высказывание актрисы, прелестное, хотя и напыщенное, и поторопился его распространить.
Снова оставшись одна и закрывшись в гримерной, Беатрис быстро, раздраженно разгримировалась – руки были холодными, в глазах стояли слезы. Но когда через четверть часа она присоединилась к восхищенным и взволнованным Эдуару и Тони, которые ждали ее в фойе, то на лице у нее играла торжествующая улыбка. Она непринужденно болтала в течение всего ужина, устроенного директором, потерявшим голову от признательности, и даже если комплименты и комментарии утомили ее немного, она этого не показала. Так или иначе, завтра, уже через несколько часов, когда она найдет в себе силы прожить ночь, день, после того как будет заниматься любовью и обсудит план съемок, она снова вернется по ту сторону черного занавеса и сердце ее вновь застучит в нужном ритме. Это всего лишь вопрос терпения. Впрочем, в этот вечер она много пила, чтобы присоединиться ко всем остальным и своей собственной обычной жизни, и легла спать в самом плачевном состоянии, вновь солгав самой себе и приписав свою тоску выпитому алкоголю.
Облокотившись на подушку, Эдуар смотрел, как она спит. Он оставил форточку открытой, и ветерок то и дело играл волосами незнакомки, что была рядом с ним. Незнакомки, потому что он слышал, как она говорила на сцене «люблю тебя», видел ее душевные муки, ее колебания, ее затравленность и ее уязвимость. Он видел, как она, как это ни странно, мучается тем же, чем он мучается из-за нее, и ему хотелось спросить: «Кто нанес тебе эту рану? Когда? И почему ты не оправилась от нее?» Это была не та женщина, которую он любил, а совсем другая. Он любил женщину, которая смеялась над ним, даже изменила ему, нимало не раскаявшись в измене. Тогда почему он был так взволнован, видя, с какой болью смотрит Беатрис на уродливый пластиковый цветок? Почему он так страдал вместе с ней, когда она вынуждена была покинуть этого фата? Почему хотел, чтобы она после своей первой реплики так и осталась стоять за пианино, словно позади баррикады? Беатрис была актрисой; она была хорошей актрисой, он это уже знал. И не было ничего странного в том, что она могла изобразить любое чувство, которого не знала сама, и даже такое, которого не хотела знать. И он спрашивал себя, неподвижно склонившись над ее лицом, далеким, загадочным, незрячим, откуда взялись у него тоска и непонятные угрызения совести, которые мешают ему заснуть подле нее, будто он ее сторож или в чем-то перед ней виноват. Виноват в чем? С тех пор как они знакомы, он всегда любил ее и всегда говорил ей это; она всегда причиняла ему страдания, и он всегда принимал их. Он знал, что она доверяет ему больше, чем тем, кто был до него. Знал, что он для нее друг и любовник в самом лучшем смысле этого слова, что в жизни Беатрис, ненадежной, непредсказуемой и суетной, он на сегодняшний день был единственным стабильным моментом, единственным человеком, вызывавшим доверие и, может быть, нежность. Так в чем же дело? В общем, ему очень хотелось, чтобы этот спектакль перестал идти, чтобы Беатрис сбросила с себя это временное обличье и снова стала жестокой, приводящей его в замешательство, той, какую он любит.
Рассвет застал Эдуара за столом в столовой: чтобы Фредерик, его герой, вернулся к нему, Эдуару понадобились тоска и сомнения. Он опять видел некую твердость в своем слабом молодом герое и некий смысл в его слабости. Причины творческого возрождения и возвращения его героя мало интересовали Эдуара, он считал, что они всегда неведомы и таинственны; но, как Беатрис двенадцать часов назад, он опять обрел свой собственный голос. Так что Беатрис, продолжая спать, уйдя в свои сны, и Эдуар, бодрствуя и дорожа своей бессонницей, провели рассветные часы – разумеется, не зная этого – совершенно одинаково.
Так они прожили еще две недели, и благодаря моментам счастья, переживаемым в совершенном одиночестве, это был самый длинный период их счастья.
Глава 15
Эдуар сидел на лугу на деревянном ящике, любезно предоставленном ему оператором, и смотрел, как в двадцати метрах от него Беатрис, взволнованная, вытянув руки вперед, шла к молодому блондину, на плече которого разразилась рыданиями.
– Стоп! – закричал режиссер.
И, к большому облегчению Эдуара, который, сам того не желая, невольно умирал от ревности во время всех любовных сцен на протяжении трех недель съемок, Беатрис отстранилась от партнера. Она взглянула на него, и он беззвучно изобразил аплодисменты, но она, казалось, не видела его. Пожалуй, это верное выражение: именно не видела. Понятно, она играла финальную сцену фильма и должна была сконцентрироваться, чтобы сыграть знаменитое «счастье со слезами на глазах», чего так добивался от нее режиссер Рауль; но это был уже шестой дубль, технический персонал был измотан, и состояние загадочной отстраненности, в котором, видимо, пребывала Беатрис, показалось Эдуару несколько нарочитым. Он слегка хлопнул в ладоши, изображая шум аплодисментов. Беатрис взглянула на него и тут же отвернулась, как будто он был придорожный столб, затерявшийся среди декораций. Эдуар бессильно опустил руки, зажал ладони между колен, вытянул ноги и стал внимательно разглядывать свои ботинки. Это была его обычная поза в течение всего периода съемок, на которых он присутствовал: нежелательный свидетель днем и ненужный возлюбленный ночью. Он вздрогнул, услышав смех Никола за спиной.
– Ты точь-в-точь охотничья собака, – сказал Никола.
Никола сел рядом с ним на траву, жуя травинку с видом человека, полностью довольного жизнью. Беатрис уговорила Рауля взять его на второстепенную роль, проявив настойчивость и похвальный дух товарищества, что очень понравилось Эдуару. Прошло десять дней, прежде чем он понял, что Беатрис, начиная работу над новой пьесой или новым фильмом, нуждалась, как цыганка, в людях своего племени, так что ее горничная, Тони д'Альбре, Никола и он сам составляли ее табор. К несчастью, период угрюмого неприятия закончился, Беатрис все больше и больше входила в роль, и в тряской кибитке должны были оставаться только нужные цыгане, а именно: Тони, которая занималась финансовой стороной дела, Никола, полезный, несмотря на незначительность полученной роли, и верная Кати, которая мирно гладила и шила в гостинице.
Только у Эдуара не было никаких определенных обязанностей в этой поездке. Самый последний работяга был нужнее в глазах Беатрис, чем он, – и Эдуар это чувствовал. Когда вечером все, от гримера до режиссера, обсуждали дневные съемки, Эдуар, хоть и присутствовал на них и знал малейшие перипетии рабочего процесса, всегда чувствовал себя бездельником, чужаком и человеком вне группы.
Он несколько раз съездил в Париж и вернулся обратно в Турен – где проходили съемки, – пытался рассказать о своих встречах, своей работе, но, похоже, это никого не интересовало, кроме Тони д'Альбре, которая в конце концов продала права на его пьесу одному очень хорошему театру на Бродвее. Но даже Тони говорила с ним о его контрактах и о его планах не иначе как шепотом, чуть ли не тайком, как будто на протяжении трех недель было неприлично говорить о чем-либо другом, кроме «Возможно, где-нибудь» – так назывался фильм Рауля. Впрочем, это безразличие не слишком задевало Эдуара, который всегда был в ужасе, если приходилось говорить о своих пьесах. Гораздо больше его мучило то, что всеобщее безразличие днем превращалось в конкретное безразличие ночью, потому что даже в постели и даже во время любви Беатрис все равно сохраняла какую-то отстраненность, была не с ним, в ней было что-то, чего она не хотела разделить с ним и что он плохо понимал. Ведь, в конце концов, в фильме она играла женщину трогательную, но глупую, зануду, как шутливо говорила она сама. Она жестоко насмехалась над своей героиней, однако делала все возможное, чтобы для других она была достоверной. Первоначальное неприятие, которое она испытывала к роли, испарилось в одну секунду. Та, кого она играла, была современной Эммой Бовари, и Эдуар, не будучи ни Омэ, ни Родольфом, не мог ее не раздражать.
– Мне кажется, – сказал он ей однажды, когда она уже третью ночь подряд отказывала ему, – ты предпочла бы заняться любовью с Сирилом (так звали молодого героя-любовника), чем со мной.
Беатрис на секунду задумалась.
– Это верно, – сказала она, соглашаясь, – однако, бог свидетель, он мне не нравится…
Эдуар запнулся, потом продолжал:
– А что тебе мешает? Может быть, я?..
Она не дала ему закончить и рассмеялась.
– Ох, Эдуар, ну какой же ты глупый! Когда хочешь кого-нибудь, всегда найдешь для этого и место и время, даже если вокруг семьдесят человек технического персонала… Быстрота, с которой это совершается у актеров, общеизвестна. Нет, меня угнетает, что он совсем мне не нравится и поэтому я плохо играю свою любовь к нему, а если я к тому же узнаю, что он ничего не стоит в постели, мне будет еще труднее.
Тогда Эдуар ровным спокойным тоном, зная, что, только услышав бесстрастный голос, может сказать правду, спросил:
– А Рауль, твой режиссер? Ведь он влюблен в тебя, разве нет?
– О да, – рассеянно сказала Беатрис, – и это прекрасно! Могу гарантировать тебе, что проволыню его до конца съемок. Определенной раскадровки, мой дорогой, и нужного освещения может добиться от режиссера только женщина, не познанная в библейском смысле. Или, – весело добавила она, – мне нужно было сдаться с самого начала и изображать влюбленную до конца съемок. Но тебя бы тогда не было с нами, мой дорогой малыш. А я ведь все-таки, – непринужденно добавила она, привлекая его к себе, – влюблена в тебя…
Никола, которому обиженный Эдуар передал все эти циничные речи, подтвердил, что именно такова кухня классических взаимоотношений на съемочной площадке. В конце концов, в этой группе людей, целиком захваченной съемками некоей истории, подкрашенной эротизмом, устанавливается специфическая атмосфера кастовости, потому что ежедневно изображать любовь и десять раз в день механически проделывать одни и те же движения – этого достаточно, чтобы опротивел весь мир.
– Думаю, будет лучше, если я уеду, – сказал он Никола, который участливо предложил ему сигарету.
– Я говорил тебе об этом десятки раз, – ответил Никола.
Он чувствовал себя как нельзя более на месте, лениво вытянувшись на траве и покусывая травинку. Низкие холмы Турена заливал мягкий свет косых солнечных лучей неяркого сентябрьского солнца, от которого черепица на крышах казалась фиолетовой, и в этой красоте золота и багрянца, уже вмешавшегося в зелень уходящего лета, чувствовалась какая-то грусть. Зима была не за горами. И зима пугала Эдуара. Зима означала для него город, толпу, суматоху и ужас. Он еще не прожил ни одной зимы вместе с Беатрис. Когда они впервые познакомились, была весна, весна, которая закончилась разрывом, и во второй раз он встретил ее тоже весной. Теперь они прожили с Беатрис и весну, и лето, и осень, и он не мог понять, почему так боится зимы.
– А зачем мне ехать? – сказал он. – Ты не представляешь себе, как я заскучаю в Париже теперь, когда закончил пьесу…
– Прекрасно, что ты ее закончил, – сказал Никола. – Тем более что пьеса вышла потрясающая.
И Никола дружески потрепал Эдуара по плечу.
– Так мило, что ты дал мне ее почитать. Я был очень тронут.
Эдуар в ответ улыбнулся. Он и сам не знал, почему именно Никола, неудачнику, чудаку и вдобавок пьянице, он доверил свою пьесу. Лицо Никола, чересчур красивое, слишком густо загримированное, с чересчур ослепительными зубами, из-за своей фальшивой моложавости ставшее карикатурой и на красоту, и на привлекательность, было теперь для Эдуара лицом друга, которому можно доверять. И вот что любопытно – все, что делал Никола, всегда было не слишком уместно – смех, шутки, жесты и признания, особенно когда был в подпитии, – зато все, чего он старался не делать, получалось деликатно и умно. Никола умел промолчать, отвернуться, не улыбнуться именно тогда, когда нужно, что говорило о его добром сердце.
– Оставим пьесу, – сказал Эдуар, – ты думаешь, я действительно раздражаю Беатрис?
– Раздражаешь, – ответил Никола. – Ты вне фильма, значит, ты лишний. И обрати внимание, ты всегда мешаешь: появилась чья-то тень – это твоя тень, если кто-то оказался перед камерой, то это ты; если в магнитофоне помеха, значит, ты кашлянул…
– Что правда, то правда, – признал Эдуар. – Но что делать, если без нее я чертовски несчастен.
Он кивнул на Беатрис, которая, подняв глаза к небу, казалось, изничтожила самолет, с гулом пролетавший мимо. Она стояла, задрав голову, и притопывала ногой, и среди всех тех, кто составлял технический персонал и небольшую толпу зрителей, тоже ждавших, когда этот никому не нужный самолет наконец пролетит, она выглядела самой нетерпеливой и самой злобной. Никола засмеялся.
– Без этой ведьмы!.. – сказал он.
И Эдуар засмеялся вместе с ним и повторил «без этой ведьмы» с радостным испугом нашкодившего школьника.
– Что же мне придумать? – продолжал Эдуар. – Что придумать, чтобы стать полезным? Я даже мести не умею, хотя…
– Нет, – сказал Никола, – ты не из нашего профсоюза, и навыка у тебя нет. Не знаю, старик, ищи… А пока, – сказал он, поднимаясь, – мне пора.
И он двинулся к съемочной площадке и встал перед камерой. Воцарилась искусственная тишина: Беатрис, глаза которой были полны слез, бросилась к юному блондину и уткнулась ему в плечо. И вот тут-то в голове Эдуара зародилась гениальная мысль.
В тот же вечер в баре отеля они вчетвером сидели у камина, слушая шум дождя, который в кои-то веки пошел тогда, когда его ждали. Тони д'Альбре, которая только что вернулась из Парижа (она исчезла, как только убедилась, что Беатрис целиком вошла в роль), была на вершине блаженства. Контракт Эдуара с Америкой был подписан, фотографии съемок уже появились в прессе и были замечены, и все складывалось для нее как нельзя лучше в этом лучшем из миров. В действительности Тони д'Альбре так увязла в личной жизни своих артистов, их карьере и прибылях, часть которых шла и ей, что забывала о своей личной жизни. Порой она вдруг вспоминала – как бы из приличия, – что она тоже женщина, и тогда она устремлялась к какому-нибудь молодому дебютанту, растерянному, но готовому на все, тащила его в постель, и потом одну-две недели торжественно водила его по коктейлям, как комнатную собачонку. Чтобы забыть еще через неделю в каком-нибудь темном углу. Время от времени, уже позже, когда говорили о Жераре Л. или об Иве Б., она задумывалась, вспоминала и вздыхала: «Ах этот, если бы я тогда захотела…» Подразумевалось, что она не только хотела иметь бедного малого рядом с собой, но и могла, и лишь ввиду отсутствия времени, а также ввиду «принесения себя в жертву ради моих цыпляток» Тони д'Альбре не смогла обеспечить карьеру и составить счастье этого бедолаги. (По ее интонации можно было даже подумать, что он хранит в своей душе воспоминания о Тони как о доброй фее Мелузине, вечно заваленной работой, и как о неистовой и счастливой любовнице.) Этим и ограничивалась у Тони жизнь сердца, еще у нее была где-то в провинции тяжело больная мать, на ее мучения она ссылалась всякий раз, когда обсуждала свои гонорары. Даже Беатрис, в которой сочетались макиавеллиевская хитрость и природная жестокость, не могла понять, существует ли на самом деле мадам д'Альбре, агонизирующая вот уже пять десятков лет.
– Мне нужно завтра уехать, – грустно заявил Эдуар.
Его заявление троица встретила по-разному: на лице Никола отразилось участливое недоумение, на лице Тони – любопытство, а на лице Беатрис – облегчение.
– А почему завтра? – спросила она.
Спросила так, как спрашивают: «А почему не позавчера?»
– Это не от меня зависит. Во-первых, переделки в пьесе, – ответил Эдуар, будто извиняясь. – Так они мне надоели. А во-вторых, «Шоу-Шоу»…
– А что «Шоу-Шоу»? – всполошилась Тони.
Это был американский еженедельник, наиболее читаемый театральной публикой. Одно его название заставляло трепетать от восторга всех импресарио и всех актеров Америки и Европы.
– Ну-у… а разве я вам не говорил? – небрежно сказал Эдуар. – Когда они узнали, что моя пьеса пойдет в Нью-Йорке, они попросили меня написать для них что-нибудь на мое усмотрение, и я предложил им материал о съемках Рауля.
– И что?
Тони затаила дыхание.
– Вы, может быть, не знаете, – продолжал Эдуар, – но Рауль там довольно известен после своего последнего фильма. Как он назывался?..
– «Плоды зари», – мгновенно вставила Тони.
– Вот-вот, – сказал Эдуар. – «Плоды зари». Ведь он имел огромный успех, так ведь?
– Ну да, – сказала Тони, уже выходя из себя, – это все знают, и что же?
– Да то, – сказал Эдуар спокойно, – что им бы хотелось иметь статью французского автора о съемках французского режиссера. Вот и все.
Выражение лица у всех троих, глядевших на него во все глаза, совершенно изменилось: на лице Никола отобразилось нечто вроде недоверчивого веселья, на лице Беатрис – крайнее удивление, и смесь гнева и тревоги на лице Тони.
– И что же? – почти взвизгнули обе женщины.
Эдуар изобразил удивление.
– Ну вот, – сказал он, – всю неделю, с тех пор как получил от них телеграмму, я пытался собрать хоть какой-то материал, совался и туда и сюда, но, мне кажется, только всем мешал, поэтому и не решался докучать всем своими вопросами, о работе оператора, например, или об отношении актеров к тексту и т. д…
– Но почему же ты мне ничего не сказал? – пророкотала Беатрис.
Никола встал, отошел в другой конец комнаты и облокотился о стойку бара. Плечи его нервно вздрагивали, будто он сдерживал рыдания. Эдуар глубоко вздохнул, чтобы не рассмеяться вслед за ним.
– Я не хотел надоедать тебе, Беатрис, – ответил он. – Тебе и так приходится нелегко – целый день работа и еще вечером какие-то вопросы. Что касается Рауля… Что, по-твоему, я должен был говорить Раулю? О чем? Я же ничего не понимаю в кино! Я так и объяснил этим типам из «Шоу-Шоу»!
– То есть как? – сказала Тони. (Она поднялась, она была бледна, и Эдуар почти любовался ею.) – Вы что же?.. Отказались?..
– Да, я им уже написал, – ответил Эдуар. – Не знаю, впрочем, послал я письмо или нет…
Он встал, в свою очередь, и сделал вид, что ищет письмо в карманах. Никола, который, успокоившись, вернулся к ним со стаканом в руке, тут же уронил его и опустился на колени, чтобы собрать осколки.
– В этом нет, – сказал Эдуар, – и в этом нет, но я точно его еще не отослал. Отправлю завтра из Парижа.
Повисло изумленное молчание. Никола, все еще на четвереньках, не удержался и протяжно застонал; потом наконец присоединился к остальным – глаза его были полны слез.
– Эдуар, – сухо сказала Тони, – сядьте! Давайте сядем все. Эдуар, вам нужно сделать эту статью. Нужно, вы понимаете меня, Эдуар? Нужно – и все.
Эдуар сел, вид у него был крайне растерянный. Всеми силами он старался не встретиться взглядом с Никола.
– Но что я должен написать? – спросил он. – Мне бы не хотелось раздражать Рауля, я и так все время путаюсь под ногами, я…
– Ну и что! – громко крикнула Тони. – Ну и что из этого? Всегда под ногами кто-то путается! Но не всегда путается корреспондент из «Шоу-Шоу», черт подери! А Рауль? Кто такой Рауль? Рауль – режиссер, и его фильм очень скоро пойдет в Америке! Так что вы увидите, есть у него время или нет отвечать на ваши вопросы! Рауль! Да вы можете спрашивать его о чем угодно, мой дорогой Эдуар! Можете спрашивать кого хотите. И все вам будут отвечать! Я об этом позабочусь. Даже Беатрис будет отвечать на ваши вопросы!
Эдуар посмотрел на Беатрис. Она задумчиво смотрела на него, почти любуясь.
– А кто именно из «Шоу-Шоу» просил тебя об этом?
– Милан, Эдвард Милан, кажется, так… (Эдуар час висел на телефоне, чтобы узнать эту фамилию.) Он заместитель Мэтью, главного редактора, насколько я знаю. Смешно, но они платят за слово, эти ребята… По доллару за каждое слово. Здорово, а?
Тони уже бросилась к нему, лихорадочно обняла, прижала к своему сердцу и поцеловала, приговаривая: «Мой маленький гений, мой голубочек, мой дорогой Эдуар». Потом она повернулась к Беатрис и возвестила театральным тоном:
– Дорогая моя, – сказала она, – еще раз браво! Ты нашла нам золотую жилу, – продолжала она, прижимая к себе голову притворщика Эдуара, – настоящую золотую жилу!
– Если я останусь, – сказал Эдуар, почти утонув в надушенном свитере Тони, – ты тоже ответишь на мои вопросы, Беатрис?
– Если это не очень личное, – сказала та, улыбаясь.
Она встала и подошла к нему, чтобы в свою очередь нежно поцеловать его в лоб, будто счастливая мать, удивленная тем, что ее лентяй сын вдруг окончил политехническую школу первым учеником. Что касается Никола, он тоже казался удивленным и счастливым, но по другим причинам. Он заказал шампанского, разбудил Рауля и его ассистента, и Эдуар, превратившись из самого невзрачного статиста в главного героя сцены, разыгрывал свою роль с лукавством и ужасом. Когда-нибудь его мошенничество раскроется, и тогда он немного даст за свою шкуру. Но пока они с Никола только весело смеялись.
Вот так, в тридцать шесть лет, уже долгое время будучи писателем, Эдуар Малиграс открыл все прелести обмана и все тревоги, связанные с ним. И когда поздно ночью Беатрис сказала ему, улыбаясь: «Хотите, мсье журналист, я покажу вам, как француженки занимаются любовью?», он почувствовал себя самым виноватым и самым хитрым в мире любовником.
Глава 16
Хотя Никола почти что официально жил на чужой счет, но и у него были свои подопечные, которых он содержал. Он был одним из тех редких людей, которые, объявив, что деньги значения не имеют и всего лишь служат подспорьем, следовал этой доктрине в обоих смыслах: он находил естественным и получать и давать. И вот он выписал из Парижа, отчасти на средства съемочной группы, отчасти на свои, одного разорившегося дотла ирландца, чтобы сыграть роль фотографа из «Шоу-Шоу». Снабженный подержанной лейкой, взятой напрокат по дешевке, Бэзил Кинэн прибыл в Турен прекрасным утром и после того, как Эдуар коротко ввел его в курс дела, был представлен Раулю и другим членам киногруппы.
Бэзил Кинэн был высокий жгучий брюнет со светлыми глазами, отличавшийся известной ирландской веселостью и известным ирландским обаянием. Они с Беатрис понравились друг другу и поняли это с первого взгляда. Впрочем, всю неделю они избегали смотреть друг на друга, и эта нарочитость наконец запоздало встревожила неосторожного Никола. Эдуар же, увлекшись своей новой ролью, ничего не замечал. Он чувствовал себя героем Макиавелли и Фейдо одновременно, и для него этот большой флегматичный простофиля Бэзил был не более чем статист. А значит, он доверял ему. И естественно, что Беатрис и Бэзил после замысловатых и непринужденных па, в которых кружил их вальс желания, оказались наконец наедине.
В этот день съемки шли под открытым небом, и так как ни с того ни с сего дождь полил как из ведра, все ринулись искать себе убежища либо в кафе, либо в домах по соседству. Бэзил вместе с Беатрис случайно оказались в риге. Запах свежескошенной травы и сена, так пронзительно напомнивший о лете, смешивался с запахом земли, напоенной дождем, который радостно оповещал о приходе осени. Мокрые волосы Беатрис прилипли к вискам, брови и губы были влажными, у нее был вид дикарки, и Бэзил приблизился к ней, не говоря ни слова, с улыбкой, на которую она ответила. Он стал целовать ее, потом тихо прижался к ней, и Беатрис изумил этот момент, волшебный и неотвратимый, когда везде и всегда безошибочно узнаешь будто отмеченных одним и тем же знаком мужчину и женщину, обреченных на наслаждение – или, выражаясь более точно, принятых в избранное, тайное и всемогущее «франкмасонство». Бэзил овладел ею умело и сильно, и, чтобы не закричать, Беатрис, забывшись, укусила его в плечо.
Позже, утихнув, она с неподдельной нежностью разглядывала неизменные черты этого вечно появляющегося спутника: нового любовника. Но вот ливень прекратился, ее уже звали, она приподнялась и села. Опершись на локоть, Бэзил гладил ее волосы огромной ручищей, вынимая запутавшиеся в них соломинки, а она застегивала ему рубашку и завязывала галстук. Движения их были спокойны, будто их объединяло давнее согласие. Оба улыбались. Охваченный благодарностью, он поцеловал Беатрис руку, а она, перед тем как выйти на улицу, с нарочитой церемонностью поцеловала руку ему.
Никола уже ждал ее, стоя перед камерой, и она улыбнулась ему улыбкой избалованного ребенка, значение которой он тут же понял. К его собственному удивлению, его охватил гнев.
– Ты не должна так поступать с Эдуаром, – прошипел он сквозь зубы.
Беатрис, удивленная не менее, чем он сам, взглянула на него и спросила:
– Поступать как?
Никола, сбитый с толку, заколебался. В конце концов, Эдуар может ничего и не узнать, ни Беатрис, ни Бэзил не отличались болтливостью. И тогда он сменил роль судьи, столь новую для него, на более знакомую – роль советчика.
– Ты же знаешь, – сказал он, – Бэзил – пустой малый.
– Я этого не нахожу, – ответила Беатрис.
И рассмеялась так весело, так счастливо, так заразительно, что в конце концов опять завоевала Никола.
– Ты сплошное непотребство, – сказал он, прыснув от смеха, – грязь… и еще раз ты непотребство.
Беатрис перестала смеяться и повернула к нему голову.
– Так оно и есть, – признала она с усмешкой. – Но ведь за это Эдуар меня и любит, так ведь?
В ее вопросе слышалась какая-то грусть, которая привела Никола в замешательство.
– Странная ты какая-то, – сказал он.
– А что во мне странного? Почему странная? – Беатрис пожала плечами. – Ты же знаешь, я не могу устоять перед мужчиной, у которого голубые глаза…
Она прильнула к нему, и воспоминание о прошлом, близость женщины, которая только что занималась любовью, взволновали Никола.
– И все-таки ты мне поверь, он действительно пустое место, – пробормотал он.
– Почему? – сказала Беатрис. – Как-никак он фотограф. Или ты стал снобом?
Она искренне удивилась, ибо была лишена малейшего снобизма в отношении своих любовников. Всю свою жизнь Беатрис спокойно появлялась с ними – будь они продюсерами, парикмахерами, рабочими сцены или светскими львами – на всех презентациях, премьерах и в ресторанах. Она запросто появлялась везде с самым сомнительным жиголо, и делала это охотно и не без гордости. Пять лет назад она предоставила такой же шанс и Эдуару, в то время скромному страховому агенту.
– Да, я только телом сноб, – сказала она однажды Тони, которая упрекнула ее за одного наборщика, который смутил ее больше остальных, – но мой снобизм куда более неумолим, чем твой, поверь мне! И более понятен.
И Беатрис кивнула в сторону группы людей, перед которыми благоговела Тони и которую журналисты, изнемогающие от скуки и усталости, называли «весь Париж».
– Они думают, что всего достигли, – добавила она, – но чего? Они сами даже не знают. А я, по крайней мере, точно знаю, чего хочу каждый раз.
И, улыбаясь, она подошла к своему слишком уж красивому эпизодическому герою.
Никола больше не настаивал. У него были и другие заботы, кроме Эдуара.
А Эдуар, вначале державшийся скованно, попал в собственную ловушку, став фанатиком седьмого искусства. Он засыпал бедного Рауля наивными вопросами, на которые тот, довольный и раздраженный одновременно, неустанно отвечал. Благодаря их разговорам Эдуар узнал, что этот неповоротливый, громогласный и амбициозный режиссер был влюблен в свое дело, о котором иногда говорил почти трогательно (определение, которое применительно к Раулю Данти вспоминается последним). Толстяк-сангвиник, колосс, как он любил себя называть, он охотно разыгрывал из себя Орсона Уэллса, к сожалению, без его таланта. Следуя обычаю, он спал со своими исполнительницами – причем для него это была нелегкая обязанность, однако смертельно усталый сеньор все же попытался использовать свое право первой ночи с Беатрис и был поначалу недоволен тем, что она вежливо, но твердо отказала ему. Недоволен не потому, что были задеты его чувства или нанесен ущерб его чувственности – как многие силачи, он был довольно слабым любовником, – он был недоволен нарушением иерархии: решение исполнять закон должно было оставаться за сеньором, а крестьянки не имели права упрямиться. Но поскольку изменчивость и неразборчивость Беатрис были общеизвестны, то Эдуар до сих пор служил для Рауля всего лишь странноватым алиби. Преобразившись в одночасье в посланца «Шоу-Шоу», Эдуар принципиально изменил свое назначение, став еще одной пешкой в шахматной игре, где ставкой была карьера Рауля, и к этой пешке режиссер почувствовал неожиданную приязнь.
«Мальчик с изюминкой», – говорил он, обнимая Эдуара за плечи, а тот смущенно косился назад, будто Изюминкой звали большую бешеную собаку, с которой он боялся не сладить.
Беатрис же ждала, не без коварства, результатов репортерской работы Эдуара. Она дошла до того, что стала надоедать ему пустыми выспренними фразами вроде: «Искусство – это жизнь. Каждый актер несет в себе своего двойника, который одновременно есть все лучшее и все худшее в нем» – и прочими благоглупостями в этом же роде. Но она произносила всю эту белиберду так серьезно, чуть ли не настаивая на том, чтобы он все это записал, что Эдуар, ошеломленный и растерянный, порой спрашивал себя, уж не является ли его очаровательная возлюбленная полной идиоткой. Или… совсем напротив, она раскусила его обман и, не желая участвовать в этой комедии, просто издевается над ним; при этой мысли неприятный холодок пробегал у него по спине, и ему становилось страшно. Но он был далек от истины: Беатрис искренне верила в статью и хотела подать себя как можно интереснее. Ей нравилось доводить высокопарность своих высказываний до абсурда, она надеялась, что Эдуар начнет ругать ее и это поможет ей найти верный тон. Но так как он ни разу бровью не повел, она пришла к мысли, что никакая глупость, исходящая от нее, его не удивляет, поскольку он держит ее за слабоумную, и разозлилась. Она не сомневалась в его любви и в его желании (обычно в мужчинах ей хватало и этого, но тут ей почему-то вдруг захотелось еще и уважения. Уважение если и входило в шкалу чувств, испытываемых Эдуаром по отношению к Беатрис, то стояло на последнем месте. Ценностью Беатрис как личности он интересовался столько же, сколько завзятый наркоман молекулярным составом морфия). Так что в результате между ними возникло напряжение на грани ссоры, которое никак не входило в планы Эдуара, затеявшего все это как раз для того, чтобы наладить отношения с Беатрис, а вместо этого только разозлил ее. Развязка последовала в субботу вечером.
