Текст книги "Смятая постель"
Автор книги: Франсуаза Саган
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)
Позже, много позже, они лежали рядом, шепча нежные, ласковые, скользящие пустые слова, слова пресыщенных любовников, слова, которыми бессознательно благодарили друг друга за их взаимное счастливое недолгое телесное блаженное равнодушие. Эдуар поставил пластинку на проигрыватель, который стоял в ногах кровати, и подпевал Фрэнку Синатре, уткнувшись в волосы Беатрис.
– А твоя любимая опера? – спросила она. – Что-то ее не слышно…
Их любимая опера, их музыка, слушая которую они молча чувствовали, как в них обоих растет желание, под звуки которой они занимались любовью все лето и всю весну, благодаря этой музыке, благодаря великолепному голосу итальянской певицы их любовь становилась праздником. Эта музыка так долго была для них призывом к пожару и взаимному вознаграждению.
– Я куплю новую пластинку, если хочешь, – сонно сказал Эдуар, – наша совсем стерлась.
– Тем лучше, – сказала Беатрис. – Пожалуй, она начала приедаться, а? Тебе не кажется?
– Пожалуй, – так же сонно пробормотал Эдуар, все глубже погружаясь в запах ее духов, ее тепло, ее шею, – да, правда. Мы много ее слушали.
И он уснул, ему было хорошо. Он не знал, что Беатрис вдруг открыла глаза, что вопрос, который она ему задала, был все тем же, единственным вопросом.
Глава 24
Эдуар прошел паспортный контроль и встал на ступеньку эскалатора. Беатрис видела, как он исчезает в плексигласовой трубе, скорее пугающей, чем романтичной. Он обернулся к ней, помахал рукой, он был бледен; чтобы подольше видеть ее, он согнул ноги в коленях, почти присел на корточки. В толпе равнодушных пассажиров, привычных к тому, что их окружало, он, который рвался к ней, казался потерявшимся ребенком, которого оторвали от матери. Он умирал от желания, и это было видно, броситься против движения этой ужасной ленты, миновать изумленных таможенников и обрести спасение в объятиях Беатрис: спасение от Америки, разъездов, гостиниц, спасение от их разлуки. Беатрис держалась насмешливо, но, увидев, как Эдуар исчезает из виду, почувствовала на глазах слезы и комок в горле. Наконец исчезли из виду ботинки Эдуара, и Тони д'Альбре рассмеялась:
– Нет, это просто неслыханно: мужчина в его возрасте – и так уезжает! А когда подумаешь, что он совсем не знает Нью-Йорка… Как по-твоему, может, он всю поездку будет пятиться назад?
Беатрис не ответила. Они ехали по направлению к Парижу, к дому, к голубой спальне, где нет Эдуара и где стоит слишком большая кровать, которую они так долго делили вдвоем. Был час дня, шел дождь, и Беатрис знала, что в девять часов Эдуар, полумертвый от усталости, тоски и одиночества, позвонит ей из какого-то небоскреба. А пока, окруженный незнакомыми людьми, привязанный к креслу, он сидит в огромном самолете, не ощущая и тени радостного возбуждения при мысли о фотовспышках, приемах и тысяче мифов американской цивилизации – нет, он тосковал, сожалел о спальне с балконной дверью и облетевшем саде. Он был наверняка очень несчастлив. Понадобились объединенные усилия Беатрис, Никола, наконец вернувшегося, и Тони, чтобы убедить Эдуара ехать. «Не может быть и речи, – твердили они ему в один голос, – чтобы премьера прошла без автора, автор должен присутствовать хотя бы из соображений вежливости и либо поздравить, либо утешить своих исполнителей». Они втроем твердили ему одно и то же, но причины у всех были разные: Беатрис, чтобы узнать, устоит он или нет, Тони – потому что это была ее работа, а Никола – потому что на месте Эдуара он бы с радостью поехал в Америку, где не был давным-давно. Все трое твердили: «Путешествие пойдет тебе на пользу, ты приедешь другим человеком», и даже если один из них совсем этого не хотел, то это было незаметно.
Волнение от прощания схлынуло, Беатрис смотрела сквозь стекло на парижские улицы и вдруг почувствовала, что довольна. Ее возлюбленный, ее любовь летел сейчас навстречу возможному успеху, он будет скучать по ней и вернется влюбленным, как никогда. Она же эти несколько дней будет наслаждаться неведомым ей еще наслаждением – мыслями о своей любви, воспоминаниями и ожиданием. Будет с наслаждением мечтать о том, кто мечтает о ней. Это привело ее в прекрасное настроение, и, когда Тони д'Альбре предложила ей пойти пообедать вместе с Никола и несколькими приятелями, Беатрис вдруг почувствовала себя юной, свободной и общительной.
Они поздно пришли в ресторан, где Беатрис была встречена толпой старинных друзей или старинных любовников, которые устроили праздник в ее честь. Она с удивлением подумала, что вот уже полгода не видела ни души. «Конечно, – подумала она, когда обрадованный Никола обнял ее за плечи, – конечно, никто из этих мужчин не стоит и мизинца Эдуара». Но они были рядом, они были веселы, и их взгляды с приятностью напоминали ей, что она – женщина; нет, с Эдуаром она не забывала об этом, но в его глазах она была любимой женщиной, женщиной, созданной «для любви». И, зная, как она желанна для своего возлюбленного, который с каждой секундой был от нее все дальше, она чувствовала себя еще желаннее для всех этих полузнакомых мужчин, которые стояли так близко. Беатрис улыбалась, звонко отвечала, смеялась, кокетничала и слегка волновалась, снова став эксцентричной, прекрасной и дерзкой Беатрис Вальмон. Никола заметил ее радостное возбуждение и, несмотря на дружбу с Эдуаром, порадовался ему. С отъездом любовника Беатрис сбросила десять, нет, двадцать лет, и Никола казалось, что время не коснулось и его, что он так же юн, как и она. Что-то связывало их, достаточно осязаемое, хоть и подсознательное, так что Тони д'Альбре даже воскликнула:
– Ах, снова эти двое заговорщиков! А вы и впрямь прекрасная пара, вы так подходите друг другу.
Они переглянулись, потом посмотрелись в зеркало и самодовольно улыбнулись. Действительно, Никола – веселый голубоглазый блондин – хорошо смотрелся рядом с изысканной Беатрис, похожей на черноволосую львицу. Они поприветствовали свои отражения в зеркале взаимным поклоном и поздравили себя с тем, что и спустя пятнадцать лет они оба так же красивы, веселы и так же дружны, как когда-то.
Тони покинула их вскоре после кофе, торопясь на одну из своих бесчисленных встреч, а они выпили несколько рюмок коньяка за ее здоровье, говоря о ней в ставшем уже привычным тоне – снисходительной симпатии и сарказма. Из ресторана они ушли часов в пять вечера, уже темнело, и они заглянули в один или два ближайших кинотеатра. Кадры из фильмов показались отвратительными, очереди в кассу – тоже, грозя нарушить очарование дружбы, веселости, праздности, так радовавшее их обоих.
– Ну тогда к тебе, – заключил Никола. – Выпьем чаю, и я расскажу тебе, как прошли мои гастроли.
Дом был пуст. Беатрис воспользовалась отсутствием Эдуара, чтобы на несколько дней отпустить Кати. Ее утешало, что в этот темный дом вместе с ней войдет Никола, поможет ей зажечь лампы, растопить камин, они съедят мороженое, потому что, само собой разумеется, после коньяка мысль о чае может вызвать только тошноту. Беатрис прошла в спальню, сбросила мокрое пальто, переоделась в сухой и теплый пуловер, брюки и мягкие тапочки; потом присоединилась к Никола, который сидел у огня, похожий на большого кота, и, казалось, мурлыкал. У него была счастливая способность – чувствовать себя совершенно естественно в незнакомом или забытом доме, устроиться в самом удобном месте с непринужденностью, равной его признательности. Никола было хорошо в гостях, он чувствовал себя нужным и приятным в любом доме, был счастлив этим и счастлив, что может это показать. Он смотрел на Беатрис, которая сидела рядом с ним с посвежевшим, вымытым дождем лицом, с блестящими благодаря выпитому коньяку глазами, и подумал, что охотно прожил бы, как невозмутимый паша, рядом с этой опасной женщиной, что, в конце концов, они всегда прекрасно ладили и что глупо было не понять этого десять лет назад.
– Так как прошло твое турне? – спросила Беатрис. – Кто тебя соблазнил? Малышка Бофур?
– Нет, – сказал Никола, – ну, если совсем немного… скорее можно говорить о прекрасной Гермионе, которой я понравился.
– Бог мой! – сказала Беатрис. – Сколько же ей лет?
Никола засмеялся:
– Я не знал этого даже перед тем, как лечь с ней в постель, откуда, как ты думаешь, я могу знать это сейчас?.. Но она прелестна.
– Это правда, – сказала Беатрис. Она вздрогнула. – Я прозябла, – добавила она. – Бедный Эдуар, он заледенеет в Нью-Йорке. Как ты думаешь, там холодно?
– Да нет, – сказал Никола неизвестно почему раздраженно. – Ты положила ему в чемодан теплый шарф, а? А его капли от кашля?
– Старый негодяй! – сказала она. – Что, если нам пойти куда-нибудь потанцевать сегодня вечером? Я хочу танцевать. Уже тысячу лет я не танцевала…
Она встала и потянулась.
– А ты не хочешь танцевать?
Никола перестал смотреть на огонь и повернулся к ней. Она стояла перед ним, пламя освещало ее лицо, придавая ему что-то дьявольское, и вдобавок она хотела танцевать.
– У тебя есть проигрыватель? – спросил он, и голос его звучал несколько глухо.
Он поднялся, прошел мимо нее и поставил пластинку со смутным ощущением неизбежности. Послышалась медленная танцевальная мелодия, и он прошептал: «Прелестная музыка», потом повернулся и поклонился церемонно и вызывающе. Она любезно улыбнулась, прежде чем скользнуть в его объятия, но очень скоро стала улыбаться по-другому. Они не сразу попали в такт, словно бы изумляясь вновь обретенной близости, потом начали танцевать. Проигрыватель автоматически переключался, и мелодия звучала вновь и вновь. А они все танцевали и танцевали, не говоря ни слова. Они ни о чем конкретно не думали и даже не осознавали, кто они, став просто мужчиной, который хочет женщину, и женщиной, которая хочет мужчину, обезумевшего от нее. «Надо же, Никола, – подумала Беатрис, закрыв глаза, – надо же, Никола… Забавная, однако, мысль! Никола…» Но она ощущала в себе такое счастье, такое желание жить, такую радость жизни… У нее и в мыслях не было, что этим она отвергает Эдуара, изменяет ему, забывает его, напротив, ощущая растущее желание, она смутно догадывалась, что счастливым аппетитом своего тела к наслаждению, которое ей подарит другой мужчина, она обязана верной и самоотверженной любви Эдуара. Если бы он не любил ее так сильно, если бы она не была так уверена в его любви, она бы грустила и тревожилась; от Никола ей были бы нужны только поддержка, сочувствие и успокаивающие слова. Короче, травяной отвар; пресный отвар дружеского расположения вместо горячащего алкоголя желания, которое он разжег в ней. Желания, которое охватило все ее тело, пульсируя в ногах, в руках, в сердце, в самом ее естестве; а теперь и в губах, к которым Никола, закрыв глаза, прижал свои. Пластинка все еще играла, когда часом позже они лежали на ковре у потухшего камина.
В тот самый момент, когда Никола устало протянул руку и остановил пластинку, гигантский самолет, на котором летел Эдуар, приземлился в аэропорту Нью-Йорка, извергая воздушные струи. Оглушенный Эдуар вышел из «Боинга» вместе с толпой, получив право на все формальности – таможню, паспортный контроль, а потом на желтое такси, на ледяной дождь, на мост и на город-призрак, серую светящуюся громаду. Потом, в гостинице, – на приветливые голоса, на чемоданы, людей и даже на телефонограммы. После чего, наконец-то усталый, оглушенный, но уцелевший после тяжкого перелета, Эдуар смог снять телефонную трубку и позвонить в Париж.
Он тут же услышал – с другого конца земли, как ему показалось, – низкий и нежный голос Беатрис и почувствовал, что снова ожил, что, несмотря на кошмарный перелет, он успокоился и теперь в состоянии увидеть этот странный и прекрасный город у него под ногами. Вместе с теплом своего голоса Беатрис подарила ему Нью-Йорк. Да, она уже соскучилась, да, она его любит, да, она его ждет. Он спокойно уснул и, кстати, имел на это полное право. Беатрис ему не лгала.
Она лежала в своей кровати, полная сладостной усталости, и, с удовольствием чувствуя ее, курила одна в темноте, влюбленно думая об Эдуаре.
Глава 25
Эдуар очень понравился американцам. Он был ослеплен и покорен Нью-Йорком и так простодушно им восхищался, что покорил и журналистов, и всех, кто работал над спектаклем. Какое чудо – человек тридцати пяти лет, который с такой непосредственностью говорит, что никогда не был в Америке и вообще еще нигде не был! Какая новизна в том, что этот немолодой провинциал ничего не скрывает и ничего из себя не строит! Естественность Эдуара не могла не прийтись по вкусу его сверстникам, и их, по счастью, оказалось в Нью-Йорке великое множество. Словом, случилось так, что благодаря своему восхищению, искреннему, но не чрезмерному, благодаря своему английскому, худосочному, но правильному, Эдуар с помощью корреспондента Тони стал любимцем дня. Мужчины и женщины буквально набрасывались на него, и только его вежливость и плохой английский избавляли его от всевозможных любовных извержений. Исполнительница главной роли в его пьесе, которую он машинально принял в свои объятия в первые два вечера, решила в них и остаться и была потрясена, узнав, что Эдуар вовсе не педераст, а безумно влюблен и верен своей любви. Очаровательный Эдуар тут же прослыл оригиналом. Актриса рассказывала о своей неудаче на каждом углу, и на новоявленного Кандида заключались многочисленные пари; одно из них после большого количества спиртного выиграла очаровательная старлетка; но, выиграв, и проиграла, потому что, проснувшись, Эдуар, несчастный и злой, думал только о том, чтобы поскорее вернуться в гостиницу и позвонить Беатрис. «Боже мой, – думал он, одеваясь, с ужасной головной болью, – что со мной? Девушка потрясающая… Почему же мне так тоскливо? Просто чудо, что я еще оказался на что-то способен, мне-то казалось, что я сплю с призраком… Нет, Беатрис отгородила меня раз и навсегда от всех представителей человечества». Эдуар и в самом деле походил на наркомана, употребляющего героин, которому всучили гашиш. Его тело, одурманенное Беатрис, не воспринимало другую чувственность, кроме той, в которой он жил весь этот год. Надо было и в самом деле жутко напиться или сделать так, чтобы собственное тело отказалось от укоренившихся привычек, чтобы он в постели с другой забыл свое сердце, всегда такое ясновидящее. Разумеется, все было напрасно. Ничего общего не было между смехотворной пантомимой, которой он предавался на пятидесятом этаже, и сокрушительными воспоминаниями о других объятиях в голубой спальне, выходящей в зимний сад. Единственной поддержкой Эдуару, которого без конца тормошили, дергали, лелеяли и фотографировали, был ночной портье гостиницы, старый меланхоличный итальянец, с которым он завел обыкновение беседовать по ночам. Грусть, кротость и особенно покорность судьбе этого старика помогали ему выдерживать ужасающий динамизм каждого дня и не менее ужасающую энергичность своих партнеров. Генеральная репетиция откладывалась, и Эдуар бродил по Нью-Йорку; покинув Манхэттен, он открыл для себя грязные и странные кварталы, открыл предместья, нью-йоркский порт, и они пленили его. По телефону он описывал Беатрис разные причудливые местечки, бистро, потаенные уголки, о которых она, несмотря на многочисленные поездки в Нью-Йорк, никогда и слыхом не слыхивала.
Наконец среди всей этой адской суматохи состоялась генеральная репетиция для зрителей. В тот же вечер кто-то из критиков назвал его гением, кто-то говорил о его эзотеризме, и, когда в два часа ночи Эдуар лег спать, он уже не был для американского зрителя незнакомцем. Ему это было в общем-то безразлично (он мечтал только об одном – вернуться к Беатрис), но он гордился тем, что вернется не только не потеряв себя и свою независимость – наподобие героев Поля Морана, – но еще и увенчанный лаврами. Он знал, что в тот самый момент, когда он сложит их к ногам Беатрис, он забудет о них – и что только Тони будет следить за тем, чтобы они не увяли слишком быстро. Он отказался от потрясающих и туманных предложений, которые могли увести его в другие фантастические города, такие, как Лос-Анджелес или Сан-Франциско. Несмотря на то, что Нью-Йорк очаровал его, единственным городом, где можно было жить, а значит, живым городом, был для него Париж. Торжествующим голосом он сообщил по телефону Беатрис дату своего возвращения и вечер накануне отъезда провел со старым итальянцем-портье в шикарном ресторане, куда он его пригласил.
– Завтра возвращается Эдуар, – ничего не выражающим тоном сказала Беатрис.
Никола, который, как обычно, сидел на полу, сначала никак не отреагировал, потом очнулся и посмотрел на нее.
– Он доволен? – спросил он. – Судя по прессе, все идет как надо.
– Да, – ответила Беатрис, – голос у него был довольный; тем, что он скоро вернется.
После того медленного танца оба они, по молчаливому соглашению, избегали упоминать имя Эдуара. На следующий день Никола опять был у нее, как будто это было нечто само собой разумеющееся, и они вместе проводили почти каждый вечер; то лаская друг друга, то занимаясь любовью, то беседуя как двое старых друзей. Иногда они ходили танцевать и танцевали с таким увлечением, что никто и мысли не допускал, что между ними есть еще что-то, кроме дружбы. У Беатрис спрашивали об Эдуаре, причем никто не таился, как будто речь шла о ее муже, и она отвечала в этом же духе, а веселое лицо Никола исключало всяческие предположения другого порядка.
– Ты собираешься ему сказать? – спросил Никола.
Беатрис вздрогнула:
– Ты что, с ума сошел! Зачем причинять ему боль?
Никола перевел взгляд с нее на огонь в камине.
– Ты считаешь, это действительно причинит ему боль? Только боль?
– Что ты имеешь в виду? – сказала Беатрис.
Она была раздражена, пожалуй, даже разозлена. По какому праву Никола – будь он даже старый друг, ее лучший друг, а в настоящее время и любовник, – по какому праву он вмешивается в то, что составляет суть ее жизни? Однако она бы предпочла, чтобы его вопрос удивил и рассердил ее гораздо больше.
– Однажды он уже узнал, – сказала она, – и, поверь мне, ему было очень плохо.
– Ему и не может быть хорошо, – сказал Никола, – он тебя любит. Но, может, он поэтому тебя и любит?
– Ты хочешь сказать, он мазохист? – спросила Беатрис.
– О нет, – сказал Никола, – это было бы слишком просто. Когда все хорошо, он счастлив с тобой. Но я имею в виду, что, когда все плохо, он тоже счастлив. Он чувствует, что живет, только когда боится тебя потерять…
– Ему не грозит меня потерять, – холодно сказала Беатрис, – я люблю его, и он это знает.
– Да, – сказал Никола, – он это знает; как знает и то, что пять лет назад ты его бросила, а полгода назад ему изменила… как знает и то, что ты можешь солгать.
Беатрис, которая сидела рядом с ним, резко встала и пересела в кресло, подальше от него.
– Не вмешивайся в это, Никола, – сказала она, – это тебя не касается.
– Это правда, – сказал Никола, потягиваясь, – но если он когда-нибудь узнает про нас с тобой, как ты думаешь, что он будет делать? Бросит тебя, побьет или изменит тебе в отместку? Ведь нет же, правда?
Беатрис чувствовала себя так, будто ей открыли, неизвестно зачем, какую-то ужасную правду, мрачную тайну, зловещую, спрятанную в стене, чей-то секрет, который был ей совершенно неинтересен, но тем не менее существовал. Она инстинктивно уклонилась от ответа.
– Я не представляю себе, как он может это узнать, – сказала она.
– О, – сказал Никола, улыбаясь, – не от меня, моя красавица, и ты это прекрасно знаешь. Теперь, когда я открыл роль временно исполняющего обязанности между твоими приходящими любовниками, она кажется мне восхитительной. В самом деле восхитительной, – добавил он.
Он встал, подошел к Беатрис и обнял ее за плечи. Забыв о своем раздражении, о страхе, она машинально приникла к нему. В конце концов, Никола есть Никола. Он погладил ее по голове и отстранился.
– Я тебя оставляю, – сказал он. – Полагаю, ты не захочешь меня сегодня. Приведи квартиру в порядок и купи цветы в честь приезда Эдуара. Поверь мне, он оценит…
Никола помахал ей рукой и быстро вышел, оставив озадаченную Беатрис. Но через секунду она вдруг поняла, что Эдуар приезжает, он возвращается, она снова увидит его карие глаза, услышит его голос, смех, все снова вернется на круги своя, короче, что она снова станет счастливой. «Счастлива я, – подумала она, – что за слова!»
Обладая от природы трезвым умом, она всегда глубоко презирала это неистовое стремление к счастью – почти что обязанность быть счастливым, – провозглашенное ее временем. До сих пор ей было неважно, счастлива она или нет, важно было быть на сцене, важно, чтобы воздух вокруг нее дрожал и трепетал. И только когда она подумала о приезде Эдуара, ей пришлось признать, что ее бурное нетерпение, желание, тем более страстное, что совсем скоро оно будет удовлетворено, все это и называется счастьем. Невозможно было здраво оценить или усомниться в этом понятии – «счастье», – как, наверное, невозможно было бы, если оно исчезло, вернуть его. Она говорила Эдуару: «Я люблю тебя» – и не лгала, так же как не лгала, говоря: «Мы счастливы». И вот благодаря его отсутствию и близкому возвращению она открыла всем известную истину – сияющее счастье. И при мысли о том, что скоро увидит Эдуара, что он прижмет ее к себе, она вспыхнула и задрожала всем телом, как пишут в плохих романах. И не только из-за физического наслаждения, потому что никогда, никогда она не ждала Никола всю прошлую неделю так, как сегодня ждала Эдуара. Это было совсем другое ожидание, но до сих пор ее чувственность и ее жизнь не имели дела с подобными различиями. Сейчас ей показалось, что если проводить параллель с Никола – параллель в самом прямом значении этого слова, – то она благодаря этой условности, пышно именуемой любовью, вот-вот окажется накрепко слитой с Эдуаром, растворится в нем, станет единым целым.
Она легла и вытянулась на постели, ощущая себя счастливой. Завтра она будет чувствовать его, его тяжесть, завтра человеческое существо будет рядом с ней всю ночь и принесет ей и неудобства, и успокоение, и этого кого-то она уже не сможет и не захочет прогнать от себя, даже если он своей неуемной жизненной силой лишит ее сна и покоя; кто-то, из-за кого ей опять придется терпеть беспокойство, сомнения и сложности и у кого она даже будет просить их.
Ее счастье приземлилось в Руасси вовремя. Эдуар выглядел загорелым, освеженным ветрами Нью-Йорка и Атлантики, и на нем была печать, хотя сам он о ней и не подозревал, успеха и благополучия (подлинного или мнимого), которую Америка оставляет на всех проезжих: Нью-Йорк город без нюансов – ты или выиграл, или проиграл. И то и другое там происходит быстро, и вот друг за другом выходят проштампованные, как их паспорта, люди, впрочем, не отдавая себе в этом отчета. Кареглазый молодой человек в твидовом костюме, который, сойдя с трапа, торопливо бросился к дверям, совсем не выглядел проигравшим, скорее наоборот. И Беатрис, которой всегда нравилось, если ее любовники преуспевали – потому что их успех служил подтверждением ее собственного успеха, – удивилась тому, что разочарована этим пассажиром, который так спешил, так нетерпеливо окликнул носильщика, получил багаж и как можно скорее проскочил через таможню. Она так привыкла к суетной и инфантильной энергичности мужчин, которых она не любила, что энергичность того, кого она полюбила, показалась ей особенно неуместной. Не признаваясь себе, она ожидала увидеть в этом аэропорту будущего несчастного эмигранта без чемоданов и лавровых венков, Эдуара с раненым сердцем, ребенка, жаждущего утешения. Так что молодой преуспевающий автор, которого она собиралась везти к себе домой, разочаровал ее, почти что опечалил. Эдуар тотчас открыл чемоданы: они были набиты подарками для нее, Кати и Никола. Упоминание имени последнего не произвело на Беатрис никакого впечатления, потому что она уже почти забыла – благодаря своей знаменитой избирательной памяти – их поздние и приятные свидания. Так что она посмотрела на взъерошенного, болтливого и гордого собой Эдуара если не со стыдом, то, во всяком случае, сурово.
Беатрис не могла знать, что Эдуар был так горд и так счастлив потому, что смог пережить все это время без нее, что выстоял в этом жестоком и бесполезном испытании и что вновь обрел ее. Его радость она приняла за удовлетворенное тщеславие; ей показалось, ему было весело без нее, и ее это мучило. «Ужасно, – думала она, и причем совершенно чистосердечно, – испытать столько страхов и страданий из-за этого мужчины, столько мечтать о нем – а он так весел!» Беатрис уже казалось, что, взяв привычного и осторожного Никола в любовники, она почти что хранила верность: в конце концов, было это не в первый раз, никто ничего не мог узнать, а она сохраняла так свое душевное равновесие, избавляя себя от риска, фантазий, мечтая только об Эдуаре. Из уроков своего любовника лучше всего она усвоила этот: в любви самое большое преступление, самое большое предательство – представлять себя с другим, мечтать о другом. Она знала – потому что Эдуар ей сам говорил, – что он никогда не думал ни о ком, кроме нее. Потому Беатрис и согласилась именно на Никола – она грезила о своем.
На первый взгляд кажется, что за эти две недели Эдуар и Беатрис изменили друг другу, и изменили одинаково: Эдуар занимался любовью с новой женщиной – что всегда предполагает возможность подлинной измены, – Беатрис же оказалась в объятиях старинного друга. Ей было за тридцать, а в этом возрасте память и привычные проявления чувственности ценятся, привлекают не меньше, чем новизна. Намерения у них были одинаковые. (Так сказал бы Жолье, если бы не лежал уже два месяца в земле, питая вечнозеленые растения, насекомых и разные таинственные элементы парижских кладбищ.) Но если считать критерием пресловутое счастье, которое превозносят все и повсюду, и предположить, что цель оправдывает средства, то приходится признать, что измена была положительным фактором только для Беатрис; какое могло быть сравнение между Эдуаром, раздраженным, растерянным, в коридорах душного небоскреба, и удовлетворенной Беатрис, смотрящей вслед веселому Никола. Это несправедливо, но тут ничего не поделаешь, как ничего нельзя было поделать пять лет назад, когда Эдуара, очаровательного и чувствительного мальчика, бросила и приговорила к смертной казни Беатрис, красивая молодая женщина, ради Андре Жолье, который был тогда импозантным пятидесятилетним мужчиной. Такова жизнь, она раскачивает на качелях.
А вот Тони д'Альбре наслаждалась покоем. Из соображений рекламы она настаивала, что встреча ее подопечных была потрясающей, показав прочность их союза, и решительно не заметила постоянного присутствия Никола в голубой гостиной. Тони готова была устроить праздник в честь Эдуара, как вдруг бацилла К-672, неведомая китайцам, напугавшая немцев и погнушавшаяся испанцами, обрушилась на Беатрис. Едва успевший вернуться Эдуар оказался у изголовья больной Беатрис.
Беатрис была похожа на изящную камею на голубом фоне, таком же голубом, как ее белье, стены комнаты и круги у нее под глазами. Ей было очень плохо. Эдуар, зная, что для Беатрис любое ослабление жизненного ритма, любая болезнь воспринимались как удар, старался не огорчать ее своим здоровьем и радостью от того, что он вернулся. Считая, что он прекрасно понимает ее, он слонялся по саду, гостиной, столовой, кухне, как злоумышленник или незваный гость. К несчастью, Беатрис сочла его уловки равнодушием. «Год назад, – думала она, – он бы не отходил от меня, дрожа от страха, с градусником в руке, с пузырьками, лекарствами, врачами, протертыми фруктами и развлекательным чтением. Он больше не любит меня».
Взаимное непонимание усугубилось до крайности: Эдуар старался быть ненавязчивым, Беатрис считала, что он ушел; он шепотом разговаривал в кухне, она не сомневалась, что он где-то в баре хвалится своими успехами.
Заразившись нездоровой атмосферой, Кати, их единственное связующее звено, в дни болезни сразу же шипела: «Тсс-тсс-тсс», как только один из них осведомлялся о другом. Она разделяла беспокойство Эдуара, но, чтобы утешить и себя и Беатрис, на вопросы последней говорила ей, что он беззаботен и весел. А Беатрис кашляла все сильнее, нервничала и спрашивала себя, в результате какой ужасной ошибки этот мужчина, такой преданный и явно созданный, чтобы делить с ней постель – и как любовник, и как сиделка, – не с ней рядом? Постепенно они дошли, сами того не сознавая и против своей воли, до смешных крайностей: Эдуар отваживался пройти три шага по спальне Беатрис, целовал ей руку, заверял в своей любви бесстрастным голосом и бегом удалялся; а Беатрис, воображение которой было отравлено «Травиатой» – она слушала ее без конца, – видела Эдуара Арманом Дювалем, а себя Виолеттой (в третьем акте). Только благодаря своему гневу, гордости, честолюбию (ожившим благодаря предложенной ей новой роли, и роли замечательной) она не стала разыгрывать агонию и продолжать кашлять. Тони и Никола, оба одинаково растерянные, курсировали между ними, ничего не понимая. И, как огромный, сбившийся с курса корабль, запутавшийся в водорослях, плавающих над непомерными глубинами, любовь Беатрис и Эдуара начала подгнивать, крениться. «От моего приезда ей одно только беспокойство», – думал Эдуар по прошествии нескольких дней. «Нет, ему не хотелось возвращаться», – думала она. И эта мысль замедляла выздоровление отчаявшейся Беатрис.
Однако наступил вечер, когда жар спал и Беатрис позвала Эдуара. Она была очень слаба, очень печальна, кроме бесконечных химических препаратов, ее отравляло отсутствие Эдуара, отсутствие его любви и просто любви. Но случилось так, что именно в этот вечер Эдуар, дойдя до крайней степени беспокойства и тоски, чувствуя, что мешает Беатрис даже сквозь стены, счел за лучшее уйти. Когда Кати сказала ей: «Мсье ушел», Беатрис впервые в жизни повела себя как в мелодраме: встала, взяла стертую пластинку, которую, кстати, нашла только накануне, поставила ее и вопреки рекомендациям врачей добавила к антибиотикам немалое количество коньяку. Кровать ее обратилась в плот, и она дрейфовала на нем, в жару, с прилипшими ко лбу волосами, по океану ковра и одиночества, о существовании которого до сих пор не подозревала. Она думала о том, что ее разлюбили, и плакала. А Эдуар в это время, сидя в табачном магазинчике на углу, думал, как бы ему прокрасться в ее спальню, не разбудив ее, и увидеть одинокий нежный профиль своей единственной возлюбленной, объятой сном. Он так и не решился вернуться поздней ночью, а она всю ночь так и не спала.
