Текст книги "Рыжий Орм"

Автор книги: Франц Бенгтссон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 33 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

Другой епископ отвечал, что с ним двое священников, обученных лекарскому искусству, и что они готовы осмотреть руку Торкеля. Но за это они желают, чтобы заключенные в башне были выпущены и могли бы невредимыми идти туда, куда им угодно, ибо тяжко знать, сказал он, что они изнывают от голода и жажды.

– По мне, так они могут спуститься и выйти, когда им вздумается, – сказал Торкель. – Это то, в чем мы пытаемся убедить их с тех пор, как взяли город, но они упорствуют, несмотря на наши советы, и это они разбили мне руку. Пусть они оставят нам половину своих богатств, которые у них в башне, и это еще малое возмещение за мою руку и всю досаду, которую они нам причинили. А потом пусть идут, куда хотят.

Вскоре все стали спускаться с башни, бледные и измученные. Некоторые из них плакали и бросались к ногам епископа, иные громко просили о пище и питье. Люди Торкеля остались недовольны тем, что ценного в башне нашлось немного, но дали освобожденным поесть и не причинили им худого.

Орм подошел к корыту с водой, у которого столпились и пили многие из сидельцев башни; среди них был и маленький лысый человечек в одеянии священника, с длинным носом и алым рубцом на макушке. Орм уставился на него в изумлении, подошел и обнял его.

– Рад тебя снова видеть, – сказал он. – Я остался у тебя в долгу, с тех пор как мы расстались. Вот уж не ожидал встретить тут лекаря короля Харальда. Как ты сюда попал?

– Сюда я попал из башни, – гневно отвечал брат Виллибальд. – Там я провел четырнадцать дней по милости язычников и насильников.

– Мне есть о чем потолковать с тобой, – сказал Орм. – Ступай за мной, там тебе дадут еды и питья.

– С тобой мне толковать не о чем, – отвечал брат Виллибальд. – Чем меньше имеешь дело с данами, тем лучше, теперь я это понял. А еду и питье я получу в другом месте.

Орм испугался, что маленький священник, разозлившись, бросится бежать от него и скроется, поэтому он схватил его и понес с собой туда, где, он обещал, с тем ничего не случится. Брат Виллибальд изо всех сил брыкался и грозно рычал, чтобы его отпустили и что проказа и язва еще малые кары тому, кто поднял руку на служителя Божия, но Орм внес его в дом, в котором обосновался после штурма города и где теперь было лишь несколько раненых с его корабля да двое старух.

Видно было, что маленький священник изголодался, но когда перед ним поставили мясо и пиво, он продолжал сидеть неподвижно, глядя с горечью на пищу. После чего вздохнул и, пробормотав что-то себе под нос, осенил еду крестным знамением и принялся жадно есть. Орм наполнил его кружку пивом и терпеливо ждал, покуда тот утолит свой голод. Доброе пиво не смягчило скорбного выражения его лица, и в голосе не прибавилось кротости, но он был теперь в состоянии отвечать на вопросы Орма и скоро разговорился.

Он бежал из Дании вместе с епископом Поппоном, когда злодей и язычник король Свейн пришел в Йеллинге, дабы умертвить всех служителей Божиих, и епископ сидит теперь дряхлый и недужный у аббата Вестминстера и скорбит о своих напрасно потраченных трудах в землях данов. Но об этом, по мнению брата Виллибальда, много скорбеть не стоит, если смотреть на вещи здраво, ибо наверняка все, что произошло, явилось знаком Божиим, что людей Севера вовсе не следует обращать, но оставить их в покое, дабы они сами истребили друг друга своей злобой, коей воистину нет предела. Сам же он решил никогда более не пробовать обращать этот народ, и об этом готов возгласить перед лицом страстей Господних всем, кто желает слушать, будь он хоть сам архиепископ Бременский.

Он осушил свою кружку, сверкнул глазами, и сделался доволен, сказав, что пиво много полезнее мяса для того, кто много голодал. Орм налил ему еще, и тот продолжал рассказ.

Когда епископ Поппон услыхал, что датские викинги высадились на восточном берегу, он пожелал получить надежные сведения из Датской державы: остался ли еще в живых кто-нибудь их христиан, и верен ли слух о том, будто король Харальд умер, и все такое прочее. Но сам епископ чувствовал себя слишком слабым для такой поездки, и ехать пришлось брату Виллибальду.

– Ибо епископ сказал, что мне у язычников не грозит большая опасность; даже когда их охватит великая ярость, как лекарь, я буду всегда у них принят и даже уважаем теми, кто помнит меня по двору короля Харальда. У меня самого было собственное мнение на сей счет, потому что я вас знаю получше, чем он, чересчур добрый для этого мира, но не полагается перечить епископам в таких вещах, и я сделал так, как он пожелал. Усталый, я прибыл к вечеру в этот город, и после вечерни лег спать в комнатах для приезжих, и был разбужен криками и густым дымом пожара; в отблесках племени бежали полуодетые люди, крича, что на нас напали дьяволы. То были не дьяволы, а гораздо хуже, и мне показалось нестоящим делом идти к ним с приветом от епископа Поппона. Я спрятался вместе с прочими в церковной колокольне, и там бы погиб, и все остальные тоже, когда бы Господь не спас нас из беды в день Пресвятой Троицы.

Он кивнул и выпил и посмотрел на Орма утомленными глазами.

– Прошло четырнадцать дней, а сна мне выпало не много. Плоть же слаба… нет, не слаба, она сильна, столь же сильна, как и Дух, но ведь не беспредельно.

– Спать будешь потом, – сказал Орм нетерпеливо. – Знаешь ли что-нибудь об Ильве дочери Харальда?

– Насколько мне известно, – отвечал без колебаний брат Виллибальд, – она попадет в ад за свою спесь и злонравие, если немедля не исправится. Но кто же станет ждать исправления от дочери короля Харальда?

– Ты и на женщин злишься? – сказал Орм. – Что она тебе сделала?

– Ничего особенного, – с горечью отвечал маленький священник. – Хотя правда и то, что она называла меня лысой старой совой, когда я пригрозил ей гневом Божиим.

– Ты угрожал ей, поп? – сказал Орм, подымаясь. – Почему ты угрожал ей?

– Она кричала, что поступит так, как ей угодно и выйдет за язычника и наплюет на всех епископов.

Орм сгреб в кулак бороду, уставился на него, а потом сел.

– Это за меня она выйдет, – сказал он спокойно. – Где она?

Но на этот вопрос Орм в тот вечер не получил ответа, ибо брат Виллибальд постепенно все ниже склонялся к столу и, уронив голову на руки, уснул, где сидел. Орм попытался разбудить его, но безуспешно, наконец он отнес его на скамью и уложил и укрыл сверху. Он с удивлением почувствовал, что привязался к этому маленькому яростному священнику, но потом, просидев изрядное время за пивом в одиночестве и не ощутив ни малейшей сонливости, вновь почувствовал нетерпение, подошел к скамье и хорошенько потряс спящего.

Но брат Виллибальд лишь повернулся во сне и пробормотал скрипучим голосом:

– Хуже, чем дьяволы.

Когда маленький священник проснулся на другое утро, дух его немного смягчился, и ему, судя по всему, было неплохо, и Орм без проволочек принялся выспрашивать об Ильве. Она предпочла бежать вместе с епископом, нежели оставаться дома под властью своего брата Свейна, и прожила при нем всю зиму, с нетерпением ожидая добрых вестей из Дании, чтобы как можно скорее туда вернуться.

Но тут прошел слух, будто король Харальд умер, и тогда Ильва надумала ехать на север к своей сестре Гуннхильд, что замужем за датским ярлом Паллигом в Нортумберланде. Епископ хотел, чтобы она не пускалась в такое опасное путешествие, а лучше бы вышла за какого-нибудь знатного человека в этой стране, которого он помог бы ей выбрать. Но от таких речей она побелела от гнева и осыпала ругательствами всех, и в том числе самого епископа.

Это было все, что маленький священник поведал об Ильве, Орм был рад услышать, что она спаслась от короля Свейна и его людей, но ему было тяжко от того, что он не видел способа найти ее. Огорчала его и боль, что еще была сильна, но брат Виллибальд презрительно ухмыльнулся, что подобные черепа и не такое выдержат. После чего поставил за уши Орму пиявок, так что тому вскоре полегчало. Тут мысли об Ильве еще больше одолели его; хорошо бы суметь убедить Торкеля и других пойти за добычей большим походом на Лондон и Вестминстер, чтобы к ней попасть. Но между хёвдингами и посланниками велись теперь долгие переговоры о даре короля Этельреда, а все войско сидело без дела в ожидании, ело и пило и вовсю обсуждало, сколь большая плата следует с такого великого конунга.

Оба старых епископа мужественно отстаивали свое дело и многое сказали против того количества, которое, по мнению хёвдингов, было для них приемлемо; они желали бы показать язычникам, говорили они, что есть вещи ценнее серебра, и вещи сии не от мира сего, и что человеку с большим богатством труднее попасть в царствие небесное, чем быку пролезть сквозь дымоход. Хёвдинги послушали их и сказали, что согласны принять на себя весь вред вместе с пользой и что сумма останется такой, как они назвали, что же касается дымохода и царствия небесного, то похоже, они окажут королю Этельреду хорошую помощь, отняв у того часть тяготящего его имущества.

Со многими воздыханиями епископы уступили, и наконец о сумме столковались. Каждому во флоте следовало по шести марок серебра, помимо того, что уже добыто. Каждый кормщик получает двенадцать марок, а хёвдинг каждого корабля – шестьдесят. Торкель, Гудмунд и Йостейн получат по три сотни марок каждый. Епископы сказали, что для них это скорбный день и что они не знают, что скажет король об этой сумме, тем более что другие посредники посланы к одному хёвдингу норвежцев, Олаву сыну Трюггви, который со своим флотом опустошает теперь южное побережье. Услыхав это, хёвдинги испугались, что потребовали слишком мало и что норвежцы их опередят. Обсудив это между собой, они сказали епископам, что настаивают на том, о чем договорились, но только епископы пусть поторопятся к королю за серебром, иначе худо будет, если норвежцы получат свою долю прежде их.

Епископ Лондонский, человек любезный и улыбчивый, кивнул и пообещал, что они постараются.

– Но примечательно, – сказал он, – что такие храбрые вожди беспокоятся из-за этого норвежца, чей флот меньше, чем ваш. Не лучше ли будет вам немедленно спуститься к югу и напасть на него и отнять все его сокровища. Он прибыл из Бретани на прекрасных кораблях и, как говорят, немало там захватил. Тем самым вы преумножили бы ту любовь, что питает к вам мой государь, и ему было бы проще оделить вас немалыми дарами, если не придется умиротворять этого норвежского хёвдинга.

Торкель кивнул; он, казалось, заколебался, а Гудмунд рассмеялся, сказав, что дело терпит и можно его обдумать.

– Никогда я не сталкивался с норвежцами, – сказал он. – Но все знают, что при встрече с ними начнется хорошая битва и будет что рассказать. У нас, на Бровикене, говорят, будто одни только восточные еты могут их пересилить, так что хорошо бы и это проверить. Среди моих людей есть берсерки с Аланда, и они говорят, что поход принес им хорошую добычу и отменное пиво, но мало сражений, а они к такому непривычны.

Торкель сказал, что он с норвежцами сталкивался и готов встретиться снова, будь его рука в порядке: ибо так можно было бы завоевать и богатство, и славу.

Но Йостейн расхохотался и снял шляпу и бросил ее оземь. Он всегда носил старую красную шляпу с широкими полями, когда не был в бою, поскольку шлем натирал ему шею.

– Поглядите на меня, – сказал он, – я старый и лысый, а с годами приходит мудрость, и теперь это уже заметно. Вас обоих, Торкель и Гудмунд, этот Божий человек смог обмануть своей хитростью, но не меня, ибо я мудр, как и он сам. Для него и его короля было бы хорошо склонить нас биться с норвежцами и истребить друг друга; так он избавится от нас и сбережет серебро. Но из этого ничего не выйдет, если вы послушаетесь моего совета.

Обоим, Торкелю и Гудмунду, пришлось признать, что об этом они не подумали и что Йостейн из них самый умный, и посланцы поняли, что им больше ничего не добиться. Так что они принялись собираться назад к королю Этельреду, чтобы получить серебро как можно быстрее.

Но прежде они надели свои лучшие облачения и вместе со свитой проследовали на поле боя. Там они читали над мертвыми, наполовину скрытыми теперь пышно разросшейся травой, покуда потревоженные бесчисленные стаи воронья кружили над ними с хриплыми криками.

Глава 2
О вещах духовных

Во всем войске была большая радость, когда стало известно, на чем условились хёвдинги с посланцами. Все превозносили хёвдингов за такую сделку и хвалили короля Этельреда как самого доброго из всех королей к бедным мореходам с Севера. Сделался большой шум и гульба– немалый спрос на жирных баранов и молодых женщин, люди же понимающие сидели задумчиво у костров, на которых жарились бараны, и пытались сосчитать, какая сумма придется на каждый корабль и на весь флот целиком. Это оказывалось непростым делом, и нередко случались пререкания о том, чье исчисление вернее, но все сходились, что никто бы и не поверил, что где-нибудь на свете может быть столько серебра, разве что у базилевса в Миклагарде. Иные отмечали и другие вещи, именно – что кормщикам досталась такая большая доля, хотя занятие у них нетяжелое и на веслах им сидеть не приходится, но сами кормщики полагали, что всякий разумно рассуждающий человек признает, что они-то как раз заслуживают куда большего.

Хотя пива было вдосталь, и притом крепкого, и шума хватало, но до серьезных стычек из-за этого дело доходило редко, ибо все чувствовали себя теперь богатыми и находили жизнь прекрасной и оттого не так скоро хватались за оружие.

Но Орм сидел в мрачных раздумьях возле маленького священника и думал, что немногим людям пришлось столь же тяжко, как ему.

Брат Виллибальд нашел себе много дела, ибо немало было раненых, нуждавшихся в его заботах, и он посвятил им себя целиком и полностью. Пришлось ему осмотреть и руку Торкеля, и тут ему было что сказать о епископских лекарях и их методе, ибо ему трудно доверять другим в том, что касается понимания и познаний в медицине. Он сказал, что собирается поехать вместе с епископами, но Орму не хотелось его отпускать.

– Ибо хорошая это вещь, когда лекарь под рукой, – сказал он, – и должно быть верно, что ты из них всех самый искусный. Ясно, что я бы хотел отправить тебя с посланием к Ильве, дочери Харальда, ведь ты единственный гонец, которого я могу послать, но тогда я тебя больше не увижу, из-за ненависти, которую ты питаешь к нам, норманнам, и никогда не узнаю ее ответа. И потому сижу я теперь и не знаю, что мне делать, и не могу ни есть, ни спать.

– Ты намерен держать меня в плену? – спросил брат Виллибальд в негодовании. – Вы же говорите, будто верность слову у вас не уступает вашему мужеству, а мы все, сидевшие в башне, получили заверение, что сможем идти свободно, куда пожелаем. Может, ты позабыл?

Орм сумрачно уставился прямо перед собой и сказал, что для него вообще непросто что-нибудь забыть.

– Но мне трудно отпустить тебя, – продолжал он, – ибо ты словно бы помогаешь мне, хоть и не можешь ничего сделать. Но ты умный человек, маленький священник, и слушай теперь, что я скажу. Будь ты на моем месте, и случись все это с тобой, что бы ты стал делать?

Брат Виллибальд улыбнулся и ласково глянул на Орма и покачал головой.

– Похоже, ты сильно привязался к этой молодой женщине, несмотря на ее тяжелый нрав, – сказал он. – И это достойно удивления, ибо вы, безбожники и насильники, берете себе женщин каких придется, и не больно о них грустите. Не потому ли это, что она королевская дочь?

– Она не может рассчитывать на наследство, после того что стало с ее отцом, – отвечал Орм. – И из этого ты можешь понять, что не богатство мне нужно, а она сама. А то, что она хорошего рода, дела не портит: я и сам хорошего рода.

– Может быть, она опоила тебя любовным напитком, – промолвил брат Виллибальд, – и это придает такую прочность твоей привязанности.

– Однажды она давала мне пить, – сказал Орм, – и с тех пор ни разу, и это было, когда я впервые ее увидел, а питье было мясным отваром. Но из него я вряд ли что отпил, потому что она разозлилась и отшвырнула прочь кружку с отваром. А ты сам говорил, что для меня надо было его варить.

– Меня не было, когда его варили и приносили к вам, – сказал брат Виллибальд задумчиво, – а для молодого человека нужно совсем немного такого напитка, когда женщина молода и хороша собой. Но если она напустила в отвар колдовства, то тут ничего не поделаешь: ибо от любовного напитка нет иного лекарства, кроме любви, так говорят все ученые врачи древнейших времен.

– Этого лекарства я и ищу, – отвечал Орм, – и теперь спрашиваю тебя, не можешь ли ты мне дать на сей счет совета?

Брат Виллибальд наставительно поднял указательный палец и отечески Произнес:

– Есть лишь одно средство, когда человеку тяжело и он не знает, что ему делать, и плохо твое дело, злосчастный идолопоклонник. Ибо то, что остается – это молить Господа о помощи, а этого ты не можешь.

– А он тебе часто помогает? – спросил Орм.

– Он помогает, когда я прошу его о вещах разумных, – с убежденностью отвечал брат Виллибальд, – и это больше, чем твои боги делают для тебя. Он не слышит, когда я жалуюсь по пустякам, с которыми, он считает, я и сам справлюсь; я и сам видел, как сей святой отец, епископ Поппон, когда мы бежали из Дании за море, страстно воззвал К Богу и Святому Петру о помощи от морской болезни и не был услышан. Но когда я был с остальными в башне, когда голод и жажда и мечи язычников угрожали нам и мы воззвали к Господу в нашей беде, то оказались услышаны, хотя среди нас и не было никого столь кроткого перед Богом, как епископ Поппон. Ибо тогда появились посланники ради нашего спасения, и может быть, правда, что то были послы короля Этельреда к вождям боевых дружин, но также были они посланцами Бога нам на помощь, за многие наши молитвы.

Орм кивнул и согласился, что это кажется ему достаточно разумным, поскольку он и сам все видел.

– И теперь я понимаю, почему не вышло выкурить вас из башни, – сказал он. – Наверное, Бог или еще кто-то, к кому вы обратились, велел налететь ветру и развеять дым.

Брат Виллибальд отвечал, что именно так все и было: это был перст Божий, обративший в ничто дьяволовы козни. Орм сидел задумавшись, теребя бороду.

– Моя мать стала христианкой теперь, на старости лет, – сказал он. – Она выучила две молитвы и часто к ним прибегает и считает обе хорошими. Она говорит, что это молитвы сделали так, что я остался жив и вернулся к ней домой, несмотря на многие опасности, хотя, наверное, и мы сами с Синим Языком тому тоже поспособствовали, и ты тоже, маленький священник. Теперь пришла мне большая охота самому просить Бога о помощи, если говорят, что он так помогает. Но что он требует в ответ, я не знаю и не знаю, как мне надлежит с ним говорить.

– Ты не можешь молить Бога о помощи, покуда не станешь христианином, – сказал брат Виллибальд. – А христианином ты станешь не прежде, чем примешь крещение, а креститься ты не можешь, покуда не отречешься от своих ложных богов и не обратишься к Отцу и Сыну и Святому Духу.

– Всех этих штук не надо было, чтобы говорить с Аллахом и его Пророком, – сказал Орм, хмурясь.

– Аллахом и его Пророком? – переспросил в изумлении маленький священник. – Что тебе об этом известно?

– Я повидал куда больше твоего, – отвечал Орм. – И когда я был у Альмансура в Андалусии, мы призывали Аллаха и его Пророка по два раза на дню, а иногда и по три. Могу прочитать те молитвы, если хочешь.

Брат Виллибальд в ужасе воздел руки кверху.

– Во имя Отца и Сына и Святого Духа! – воскликнул он. – Сохрани нас от козней дьяволовых и от Мухаммедова проклятого лукавства! С тобою дело хуже, чем с прочими, ибо слушать учение Мухаммеда всего хуже. Ты и теперь принадлежишь его вере?

– Я принадлежал ей, пока был у Альмансура, ибо он так велел, – сказал Орм. – Ибо это человек, перечить которому не слишком разумно. С тех пор у меня вообще не было никакого бога, и оттого; видно, мне и стало хуже.

– Удивительно, что епископ Поппон не узнал об этом, когда ты был у короля Харальда, – сказал брат Виллибальд. – Если бы он услышал, что ты признавал учение этого худшего предателя, он бы тебя немедля окрестил, с его набожностью и усердием, даже если пришлось бы позвать дюжину бойцов короля Харальда, чтобы тебя держать. Это доброе и святое дело – спасти обыкновенную душу человеческую из тьмы и слепоты, и быть может, к таковым можно отнести и норманна, хотя мне и трудно в это поверить после всего, чего я навидался, но все отцы церкви сходятся в том, что в семь раз лучше спасти того, кто предался Мухаммеду. Ибо ничто не причиняет вящей досады дьяволу, чем это.

Орм и прежде слыхал о дьяволе, и брат Виллибальд усердно принялся наставлять его и на сей предмет.

– Похоже на то, – сказал Орм, – что я раздразнил дьявола, сам того не зная, тем, что отошел от Аллаха и Пророка, и оттого пошли все мои неудачи.

– Так оно и было, – сказал маленький священник, – и хорошо, что ты начал это понимать. С тобой дело обстоит так, что хуже некуда, ибо дьявол озлоблен на тебя, а защиты от Бога тебе нет. По покуда ты поклонялся Мухаммеду – да будет он проклят! – дьявол был тебе другом, и оттого у тебя все шло хорошо.

– Я так и думал, – сказал Орм, – и оттого мне теперь так плохо. Вот что значит, когда все против тебя, когда не принадлежишь ни Богу, ни дьяволу.

Он какое-то время сидел задумавшись.

– Теперь я хочу, чтобы ты пошел к посланцам вместе со мной, – сказал он. – Ибо я желаю говорить с теми, кто могуществен перед Богом.

Епископы воротились с поля битвы, где отпевали мертвых, и теперь собирались на другой день в обратную дорогу. Старший из них устал и пошел отдохнуть, но епископ Лондонский пригласил Гудмунда к себе, сидел и пил с ним вместе, в последний раз пытаясь уговорить его добровольно принять христианство.

С самого своего прибытия в Мэлдон оба епископа изо всех сил старались склонить вождей принять Христову веру, так велел им король Этельред и его архиепископ, ибо тем самым сильно бы прибавилось чести королю перед Богом и людьми. С Торкелем им долго поговорить не привелось: он отвечал, что удача его в бою достаточно сильна, сильнее, чем у христиан, и оттого у него нет охоты заводить себе других богов. И с Йостейном вышло не лучше: он сидел молча и слушал, оперевшись руками о секиру, которую всюду носил с собой и звал Вдовьей Скорбью, и глядел на них из-под насупленных бровей, покуда оба епископа толковали ему о Христе и Царствии Божием. Потом издал смешок, швырнул шляпу оземь и спросил, не держат ли его за неразумного.

– Я бывал жрецом на большом жертвоприношении в Упсале двадцать семь зим кряду, и слушать такие речи, что пригодны лишь для детей и старух, для меня мало чести. Вот этим топором, что вы все видите, я рубил тех, кого приносили в жертву ради урожая, а потом подвешивали на священном дереве перед храмом; среди них были и христиане, и священники тоже, голые, плачущие, на коленях в снегу, так скажите мне, какая им была польза от их Бога.

Тут оба епископа, содрогнувшись, перекрестились и поняли, что не стоит неволить такого человека.

На Гудмунда же надеялись дольше всех, оттого что он был приветлив и веселого нрава и с удовольствием слушал, что ему говорили; иногда, перебрав пива, он с волнением благодарил их за то, что они так красиво говорят и так пекутся о его благе. Но тем не менее он не желал им ничего обещать, и епископ Лондонский велел теперь подать на стол всего самого лучшего, что у него было, чтобы помочь Гудмунду наконец определиться.

Гудмунд с удовольствием угощался, и спустя какое-то время епископские музыканты заиграли для него так красиво, что слезы заструились у того по бороде. Тут епископ принялся его уговаривать своим самым ласковым голосом и тщательно подбирая слова. Гудмунд слушал, и кивал, и признал, что у христиан ему много чего по душе.

– Ты хороший человек, – сказал он епископу, – ты гостеприимный и ученый и пьешь, как мужчина, и слушать тебя приятно. Поэтому я был бы рад сделать по-твоему, да только ты хочешь от меня немалого: ибо худо мне придется, когда я вернусь домой и меня подымут на смех и родня, и соседи, что меня угораздило попасться на поповскую болтовню. Но все-таки я уверен, что такой человек, как ты, имеет большую власть и знает многие тайны, и вот одна вещица, которую я недавно нашел и хотел бы, чтобы ты над ней пошептал.

Он достал из-за шиворота маленький золотой крестик и протянул его епископу.

– Это я нашел в доме богатого человека, двоим стоил он жизни, и я не видывал игрушки красивее. Я подарю ее моему сынку, когда вернусь. Фольке звать его, это смелый малыш, и он очень любит все золотое и серебряное, тут же хватает и крепко держит. Он потянется к этому крестику обеими ручонками. Коли ты вложишь удачу в него, будет не хуже, я хочу, чтобы мой сын стал богатым, чтобы он жил дома, окруженный общим уважением, и смотрел, как наливаются хлеба и тучнеет скот, а не скитался по морям ради пропитания и маялся от врагов и их оружия.

Епископ улыбнулся и взял крест и принялся бормотать над ним, а Гудмунд, довольный, спрятал его обратно.

– Ты вернешься к себе на хутор богатым человеком, – сказал епископ, – по великой щедрости короля Этельреда, но поверь, когда, я скажу: твоя удача станет еще больше, если ты перейдешь к Христу.

– Слишком много ее не бывает, – сказал Гудмунд и задумчиво запустил пятерню в бороду. – Я уже знаю, какие соседские земли куплю и какими будут новые дворы, я выстрою их просторными, из лучшего дуба. Похоже, немало серебра уйдет на то, чтобы все сделано было, как мне хочется. И на что бы я тут ни пошел, никто, верно, не станет надо мной смеяться, когда я буду достаточно богат и в сундуке у меня будет довольно серебра. Потому будь по-твоему: можешь меня окрестить, и отныне я обращусь к Христу, если ты увеличишь мою долю на сто марок серебра.

– Это, – сказал епископ мягко, – неподобающее желание для того, кто хотел бы быть принят в Христову общину. Но я не стану попрекать тебя, ибо откуда тебе знать, что сказано: «Блаженны нищие», – а чтобы объяснить тебе эту истину, понадобится много времени. Но тебе следует иметь в виду, что ты ведь получишь большие богатства от короля Этельреда, больше, чем тебе сможет подарить кто-либо иной, а он поистине великий и могущественный конунг, но и у его сундуков есть дно. Потому даже для него невозможно дать тебе столь много, если бы он и хотел. Подарок крестнику, двадцать марок, – это все, что я могу тебе обещать, поскольку ты большой хёвдинг, но это последнее слово, и даже это слишком много. Но теперь попробуй-ка вот этот напиток, который, видно, неизвестен в твоей стране: это горячее вино, сдобренное медом и редкостными пряностями с Востока, называемыми корица и кардамон. Те, кто искушен в подобных вещах, говорят, что нет питья слаще и полезнее от тяжелых дум и тоски.

Гудмунд нашел питье вкусным и здоровым, но предложение епископа показалось ему слишком малым, ради такой суммы он не станет рисковать своим добрым именем.

– Но ради большой дружбы, что я к тебе питаю, – сказал он, – я соглашусь на шестьдесят марок. Дешевле уже не будет.

– Я тоже питаю к тебе большую дружбу, – сказал епископ. – И столь велико мое стремление сделать тебя христианином и причастить царствия небесного, что я хотел бы одарить тебя и сам ради твоего умиротворения. Но земных богатств у меня немного, и десять марок – это все, что я могу прибавить.

Гудмунд в ответ покачал головой, сонно моргая. Тут из-за дверей донесся сильный шум, и вошел Орм вместе с братом Виллибальдом, которого крепко держал за руку, а двое стражников, вцепившись в его одежду, кричали, что епископа нельзя беспокоить.

– Святой епископ, – сказал он, – я Орм сын Тосте с Холма, что в Сконе, и один из хёвдингов Торкеля Высокого. Я желаю принять крещение и следовать за тобою в Лондон.

Епископ изумленно уставился на него и поначалу, казалось, напугался. Но когда убедился, что Орм не пьян и не буен, то захотел узнать, что бы это могло значить, ибо не привык, чтобы норманны ломились к нему по такому делу.

– Я хочу перейти под защиту Бога, – сказал Орм, – ибо со мной все хуже, чем с прочими. Этот священник сумеет объяснить все лучше меня.

Брат Виллибальд извинился перед епископом за свое участие в этом вторжении, это случилось не по его воле, но он оказался принужден варварским буйством и силой, и его проволокли между стражей, хоть он и слышал, что важные вещи обсуждаются с глазу на глаз.

Епископ ласково попросил его не беспокоиться об этом. Он указал на Гудмунда, который, не без помощи последнего кубка вина с пряностями, уснул, где сидел.

– Я положил немало труда, чтобы уговорить его стать христианином, – сказал он, – но покуда не преуспел, ибо душа его чересчур привязана к земным благам. А теперь Господь посылает мне другого, приходящего, не быв званым. Милости прошу, хёвдинг! Вполне ли ты готов?

– Вполне, – отвечал Орм. – Ибо прежде служил я Мухаммеду и его богу, а теперь понял, что нет ничего опаснее этого.

Глаза епископа сделались круглыми, и он трижды осенил себя крестом и крикнул, чтобы принесли святой воды.

– Мухаммеду и его богу? – переспросил он брата Виллибальда. – Как такое может быть?

Оба наконец все объясняли епископу. Тот сказал, что видел немало греха и зла, но покуда не встречал еще человека, служившего Мухаммеду. Когда принесли святую воду, он взял кропило, окунул в воду и обрызгал Орма, читая молитву об изгнании злых духов. Орм побледнел, после он говорил, что трудно было выдержать это кропление, ибо от этого началась у него дрожь во всем теле и волосы встали дыбом. Епископ же, спустя какое-то время сказал, что теперь достаточно.

– Если нет пены изо рта и судорог и зловония, то сие означает, что злой дух отступился от тебя, и славь за это Господа.

Он покропил немного и Гудмунда, который мигом вскочил, завопив: «Зарифить парус!», и снова повалился на скамью и заснул.

Орм стер капли с лица и спросил, что полезнее – это или крещение.

Епископ отвечал, что тут большая разница и что не так-то просто окреститься, в особенности тому, кто служил Мухаммеду.

– Ты должен прежде отречься от своих ложных богов, – сказал он, – и признать, что веруешь во Отца и Сына и Святого Духа. А помимо того, тебя надобно наставить в христианском вероучении.

– У меня нет богов, от которых надобно отрекаться, а Бог и его Сын и их Дух теперь будут со мною. Наставлений же в христианском учении я слышал немало: впервые – у монахов в Ирландии, потом у короля Харальда и дома, от моей старой матери, и вот теперь тут, от этого маленького священника, моего друга, который много мне рассказал о дьяволе. Так что про этого я теперь знаю не меньше других.