Текст книги "Страх небесный (сборник)"

Автор книги: Флер Йегги

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 6 страниц)

Тщеславная старуха

I

Курт и Верена Кустер собираются отпраздновать золотую свадьбу. Как это прекрасно – золотая свадьба, говорят соседи. Они говорят это с нежностью. «Es ist schön». В их голосах слышится что-то похожее на сочувствие. Верена их благодарит. Вечером, после ничем не заполненного дня, супруги Кустер сидели в гостиной. Курт косо смотрит на жену. Он уже давно на нее так смотрит, несколько месяцев. Верена не могла взять в толк, что происходит с ее мужем. Совсем скоро они будут отмечать золотую свадьбу, полувековой юбилей совместной жизни, а этот мягкий, вежливый человек смотрит на нее и молчит, словно упрекая за что-то. Она физически ощущала этот упрек в тишине гостиной, он поднимался снизу и расползался, как гнилостные испарения, окутывал уютные, просторные диваны и кресла. А они оба словно сидели на крошечном островке, возвышаясь над этими испарениями, этими гениями зла, и молчали. «Мутный взгляд», – подумала Верена, когда впервые подметила его. «Мутный взгляд», – повторяет она про себя, беззвучно шевеля губами. Даже слезы у него мутные. Если у человека горе, это может загрязнить его глаза. Но только не в доме Кустеров. И не в браке Кустеров. До сих пор у Курта не бывало этого взгляда и этой вялости, этой лени. Грусть – разновидность лени, считает Верена.

А потом они отправлялись спать, каждый в свою комнату, воздавая хвалы Господу. Да, воздавая хвалы Господу за то, что у них было две спальни. Верена сразу же потребовала себе отдельную спальню. Когда они с Куртом еще были женихом и невестой, она поставила условие: ночевать будем в разных комнатах. А теперь, пятьдесят лет спустя, Курт говорит, у него тогда было предвидение. Он вбил себе в голову, что Верена больна. И очень беспокоится за нее. В конце концов он признался ей в этом. Дело было весенним днем, когда еще не пробило двенадцати, и до вечера оставалась уйма времени. Хвала Господу, ей исполнилось восемьдесят четыре, а она никогда прежде не чувствовала себя так хорошо. По мере того как синьора Верена старела, она чувствовала себя все лучше и лучше. «Но я вовсе не больна, дорогой Курт», – говорила она мужу. Курт ее не слушает. Он снял жакет, весна в этом году выдалась удушливо жаркая. Старый шерстяной жакет. Плечи у Курта были покатые, они не казались такими покатыми и узкими, когда он надевал твидовый пиджак. «Глаза какие-то блеклые», – подумала еще Верена. От горя глаза выцветают. Руки у мужа маленькие, изящные, запястья тонкие, ступни крошечные. Местами его тело – наблюдения Верены всегда отличаются точностью – еще было как у молодого человека, почти как у подростка. Старость забыла обработать часть его тела – маленькие ступни, которые он сейчас положил на кровать, белые ступни с так изящно вылепленными пальцами, что эти пальцы казались единым целым. Ноги от щиколоток до колен у него белые, похожие на женские: с годами они не одрябли и не распухли. Старость забыла обработать его ноги от щиколоток до колен. «Мне страшно», – признался он жене. И бросил на нее печальный, сердитый взгляд. Эти маленькие, изящные, нежные руки казались совершенно несовместимыми с такими мрачными мыслями. Было просто смешно, что ее порядочный, благовоспитанный, застенчивый муж теряет время на жуткие мысли. Болезнь жены – это еще не конец света, не конец его собственной жизни, размышляла Верена. Он был человеком, на которого она привыкла полагаться, так продолжалось полвека. Нельзя допускать, сказала Верена, желая успокоить мужа, нельзя допускать, чтобы его воображение, уравновешенное и неторопливое, внезапно вырывалось в большой мир. Под «большим миром» Верена подразумевала воображаемую ситуацию, в которой кто-то умирает, например, умирает жена, и вообще любые страшные видения будущего. «Мне страшно», – повторял Курт.

Он был недоволен тем, что жена заболела. Походка у него стала неуверенной, казалось, он боится сделать лишний шаг. Однажды в воскресенье она наблюдала, как он возвращается домой с пакетом в форме пирамиды, перевязанным ленточкой. Воскресные пирожные с яблоками из кондитерской Мюллера. Верена отодвинула занавеску и увидела, как муж подходит к дому, неся пакет-пирамиду на ладони, словно святыню. Затем Курт позвонил в дверь. И медленно вошел с усталым, удрученным видом. Сколько еще воскресений он сможет приносить жене пирожные?

Иногда Верена украдкой следила за ним. Быть может, всем, кто состоит в браке, суждено следить друг за другом. «Какие перемены мог заметить во мне Курт, чтобы так бояться за мою жизнь?» – думала Верена. Может, он заметил что-то такое, о чем она сама еще не знает?

Они ели на кухне, потому что Курту нравилось есть на кухне. Садились за стол и ждали, когда будет готова еда. Курт смотрел, как над кастрюлями поднимается пар. Смотрел долго, не отрываясь, а потом его взгляд начинал блуждать по облицованным плиткой стенам, странный, потерянный взгляд. «Как здесь душно», – говорит он. Верена открывает окно. Рядом с их окном – окно соседской кухни. Там тоже живет супружеская пара. Вроде них. Такая же квартира. Такой же конфигурации комнаты, только на одну меньше. И возраст у соседей тот же. Спали соседи в одной комнате, в большой кровати. Верена называла их «пара за стенкой». Они были продолжением их комнат, которые, в свою очередь, имели продолжение в других квартирах. Они были продолжением их жизни. Из своей комнаты Верена могла слышать, как эти двое ворочаются в постели, могла представить себе, какой у них вес. У супругов за стенкой. Представить их тела, скованные тяжелым сном, после ссоры, вспыхнувшей между ними бессонной ночью. Они разговаривали на бернском диалекте. Готовили в то же время, что и она. Когда Верена открывала окно, испарения и запахи еды, которую она готовила, улетучивались из кухни, а вместо них проникали запахи и испарения соседской еды. Это было что-то вроде причащения. Они и жители соседней квартиры обменивались чем-то важным, чем-то, что их объединяло. Радость чревоугодия передавалась от соседей к соседям, из комнаты в комнату. В этом здании жили одни старики. Старики, страдавшие бессонницей. Это был шестиэтажный дом. И все квартиры имели одинаковую планировку. Лишь у немногих есть вторая спальня. В частности, у супругов Кустер, Верены и Курта, уроженцев кантона Ури. А теперь, когда муж Верены уверил себя, что она умирает, ей захотелось узнать, откуда родом другие супружеские пары. Например, соседи за стенкой, которые спят в супружеской постели. У соседей в ванной окошко с матовыми стеклами, такое же, как у Кустеров, и к ним никто никогда не приходит. Их похоронят в одной могиле, под одним надгробием. Место для могилы им уже обещано, как и всем остальным, кто живет в доме. К дому прилагается земля, которая примет их прах. Так распорядилась Конфедерация. Устроила все наилучшим образом. Кладбище недалеко от дома, туда можно быстро добраться. Это здешняя вересковая пустошь.

Никогда еще равенство не казалось Верене такой неприятной вещью, захватанной и грязной – грязной, как глаза мужа. А ведь в молодости она мечтала о равенстве. Считала его своим неотъемлемым правом – как и право спать в отдельной комнате. Но если Курт начал представлять себе ее смерть, значит, теперь и она может напускать на себя удрученный вид. И Верена рассмеялась. Все это – следствие лени, и ничего больше. Пара в квартире за стеной разговаривает без умолку, тарахтит на своем бернском диалекте. Если бы слова имели объем, эти разговоры не уместились бы в доме. Сосед прихрамывает, но ходит так, словно торопится. Обычно супруги прогуливаются вокруг дома. Там деревья, цветочные клумбы. И стена, ограждающая территорию. Верена слышит, как они пересекают коридор, быстрым и неровным шагом. Вот они дошли до шкафа. А теперь до гостиной. Топот затихает, и начинают звучать голоса. Кажется, будто они тут разговаривают уже не одну тысячу лет. «Откуда они?» – задается иногда вопросом Верена. Впрочем, какая разница? В доме живут швейцарцы, швейцарские трудящиеся, вышедшие на пенсию. А впору подумать, что их предки жили в далеких краях, на Украине, в Черногории, Венгрии. Когда-то она читала книгу, где говорилось о распавшейся империи, о разбитом войске и рассеянных по свету народах: такими были они, швейцарские пенсионеры, остатки разбитого войска. Швейцарские кантоны превращаются в страну, которая граничит со степью.

Но самым главным в книге была история любви, она прочла ее еще в молодости, а сейчас вдруг вспомнились солдаты, вспомнились рассеянные племена, говорившие на бесчисленных языках. Сейчас ей казалось, что в доме для стариков живут эти солдаты из книги, эта мятежная армия. А в молодости ее интересовала только история любви. Тогда она просто перелистывала страницы, на которых описывались сражения. А теперь непрочитанные страницы возникли в ее памяти, ясные и четкие, как будто она долго размышляла над ними. Ясные и четкие, словно она прочла их строчка за строчкой. Что она знала об украинцах? Что она вообще знала о мире по ту сторону границы? Однажды она побывала в Базеле – во время свадебного путешествия. Курт даже возил ее в Шафхаузен, на Рейнский водопад. Там она видела и сам водопад, и людей, приехавших из разных стран. Возможно, в тот день она единственный раз в своей жизни оказалась среди такой толпы иностранцев, когда вышла из лодки, чтобы взглянуть на поток, низвергавшийся с вершины утеса. И почувствовала едкий запах. Там, на лоне природы, что-то гнило, издавая едкий летний запах. С утеса только что спустилась группа подростков в коротких штанах и с крепкими, как у взрослых мужчин, коленями. Верена тогда была в свадебном путешествии и не обращала внимания на иностранцев. Она как завороженная глядела на водопад. А теперь она его совершенно не помнит, зато прекрасно помнит иностранцев. В той же лодке были японец и японка. И еще какие-то мужчины, говорившие на языке, которого она никогда раньше не слышала. Они с Куртом остановились в большом отеле. И там тоже были иностранцы. Группа из пяти или шести человек, говоривших не на языке людей в лодке, а на другом, тоже незнакомом ей языке. Они с Куртом немного постояли в стороне, прежде чем подойти к стойке портье. Из почтения. Незнакомые языки – великая тайна. Курт и Верена почувствовали смущение. Они не решались подойти к стойке и написать в книге портье свои имена. Потом они поднялись в просторную комнату с большой супружеской кроватью. На стене висел пейзаж с водопадом. Из окна был виден Рейн. Рейн, которого она никогда не видела раньше и который ей не суждено было увидеть снова – разве только в мечтах. А ей случалось видеть его в мечтах. Рейн, колыбель наших предков. В постели она подумала о том, что в предыдущие ночи другие люди занимались здесь тем, чем они занимаются сейчас. И в следующую ночь здесь опять будут они, а не какие-то другие люди. Они остановились в этой комнате на неделю. В первую ночь ей показалось, что она, словно актриса, повторяет то, что в этом отеле, в этой кровати делали другие, соперничает с ними. Она подражала другими женщинам, которые приезжали в Базель на медовый месяц. Прилежно играя свою романтическую роль, Верена подчинила ей все мысли, чтобы разные привходящие эмоции по возможности не мешали брачному ритуалу. Каждый вечер Курт вешал их одежду в шкаф, вешалки не могли упасть со штанги. Эту одежду они купили еще до свадьбы. Она должна была прослужить им очень долго. Дети у них так и не появились. Они не были зачаты ни в комнате базельского отеля с видом на Рейн, ни в других отелях, ни во время поездок в отпуск.

Странно, думает Верена, что в доме для стариков нет ни одного вдовца и ни одной вдовы. Этот стариковский дом был каким-то зачарованным местом, где супругов нельзя было разлучить и они продолжали жить вдвоем, хотя сильно смахивали на покойников. Болезненные, но выносливые. И еще, думала Верена, она не хочет быть первой, кто разрушит эти чары. Ей казалось, что, если один из жителей дома вдруг умрет, за ним последуют и другие. Ведь смерть – не что иное, как зараза. Закон последовательности чисел. В доме никогда ничего не случалось по той простой причине, что никогда ничего не может случиться, если оно еще ни разу не случалось. И поскольку все старики до сих пор живы, значит, они начнут умирать, как только один из них подаст сигнал. Она снова и снова повторяла про себя эти рассуждения, словно детскую считалку.

Кустеры въехали в этот дом одними из первых, как только он был построен. А потом на ее глазах в доме стали появляться другие жильцы, пара за парой. Дом, кстати, называется «Иден Хаус», ведь все обители мертвых или умирающих носят название «Рай». Или «К солнцу». Или «Рассвет». Жуткие названия. Единственная перемена, которую она заметила здесь за долгие годы, заключалась в том, что высокие люди стали меньше ростом. Хромой сосед был высоким мужчиной, когда впервые вошел в этот дом, ведя под руку свою жену. Муж Верены тоже сейчас не такой высокий, как раньше. В последнее время она укорачивает ему брюки. Верена знала, что ей недолго еще придется их укорачивать. Если все время терзать себя, долго не протянешь.

Верена спускалась в подвал, в прачечную, и сидела там вместе с другими дамами, пока ее белье вперемешку с чужим крутилось и сплющивалось в барабане стиральной машины, а все они глядели на воду и пену за окошком в дверце машины, возможно, размышляя о том, сколько десятилетий им еще придется заботиться о чистоте белья. Верена заметила, что и женщины постепенно сделались меньше ростом. Волосы у них стали похожи на облачко. Взгляды женщин были прикованы к белью, крутившемуся за стеклом, руки лежали на коленях. Верена подумала, что однажды и кости у них станут безупречно чистыми. Это удобно – прачечная в подвале. Ни от кого не зависишь, сама обстирываешь себя и мужа.

Все супружеские пары едят вдвоем, как они с Куртом. Уборкой занимается Верена, Курт ей помогает. Надо же хоть чем-то себя занять. Чтобы вытирать пыль, Верена надевает белые хлопчатобумажные перчатки. Она очень боится пыли. В молодости она не была такой чистюлей. Но сейчас надо готовиться к самому важному моменту в жизни. Сколько раз она представляла себе эту сцену: представители государственных служб или полиции входят в квартиру и застают их обоих мертвыми. Они озираются кругом и говорят: надо же, какая здесь чистота, какой порядок. Не всегда старики бывают такими чистоплотными, скажет полицейский, который найдет ее мертвой. Именно ради этого момента она так бдительно следила за чистотой белья, своего и Курта. Она заранее удовлетворенно улыбалась, слушая комплименты полицейского. Она просто была не в состоянии скрыть свое удовлетворение. Услышать похвалу от одного из этих суровых людей, которым так часто приходится иметь дело с убийцами, – право же, это очень приятно.

Однако ей не хочется стать первой и подать сигнал остальным. У хромого соседа такой надрывный кашель. Но он еще очень быстро передвигается. Всегда куда-то спешит, хотя ему совершенно нечего делать. Его судьба, думала Верена, неразрывно связана с судьбой остальных стариков, которые живут в точности как эти двое. Сейчас у Курта вид более довольный. Доктор осмотрел Верену и сказал, что она совершенно здорова. У синьоры все хорошо. Нет причин для беспокойства. Курт слабо улыбнулся. Верена уже успела понять, что, если бы доктор обнаружил у нее какую-то болезнь, для Курта это стало бы событием. Не врачам решать, здоров человек или нет, упрямо сказал Курт по дороге домой. Но все же ему как будто стало легче. Даже если он допускает, что болезнь может быть развлечением, все же речь идет о болезни его собственной любимой жены. В такой ситуации следует отказаться от развлечений. И просто радоваться, что жена совершенно здорова. Курт больше не смотрит на нее мрачным взглядом. Он вышел из депрессивного состояния. Но если он вышел из депрессивного состояния, каким он теперь должен стать? Спокойным и уравновешенным, спокойным и уравновешенным стариком, которым был долгие годы. «Теперь я спокоен», – говорит Курт. И гладит еще не огрубевшую руку жены. Но жена отнимает руку. За последние месяцы Верена много размышляла и поняла, что депрессия тоже может быть развлечением. Без сомнения, каждый из супругов думает о смерти другого. К каждой мысли любящего, заботливого супруга примешивается затаенная мечта об убийстве. Это любовь, любовь, которая не гаснет в людях, долго живущих в браке, перерождается в жажду мысленного убийства. Поэтическое видение, самое нежное, ласковое, изящное из убийств, оно рождается в глубине глаз, а затем растет и развивается в волшебной шкатулке. Там, внутри, играет тихая музыка.

II

Верена поняла все это, поняла и тоску мужа по какому-нибудь, все равно какому событию, которая так прочно обосновалась у него в голове. В голове у милого, доброго человека, не испугавшегося этой ужасной, завораживающей фантазии. Ведь нужно обладать мужеством, думала Верена, чтобы вызывать в своем воображении картины болезни, немощи и страданий, которые в конце концов приводят к смерти. К смерти Верены Кустер. В последние несколько месяцев Курта вдохновляла и одновременно пугала мысль о близком уходе жены. Он наполнил дом своей печалью и угрюмостью, потому что ему не хотелось остаться в одиночестве. Он почти уже представлял себе это. Представлял, что будет после ее смерти. Но тут вмешался доктор, и картина жизни после похорон была безвозвратно испорчена. Хоть Курт и придерживался своего особого мнения насчет того, как следует определять состояние здоровья.

Сейчас Курт покорно сидит в кресле. Он передвинул кресло ближе к окну, из которого видна стена. А еще из окна видно небо. Он смотрел на стену и на небо. Теперь он ласковый. Теперь они, бывает, даже смеются. Супруги Кустер смеются. И соседняя пара слышит этот смех. А смех, доносящийся сквозь стену и отраженный другой стеной, приобретает резкий, металлический призвук, как будто там, за стеной, играют фарс. Все вернулось в нормальное состояние, они смеются над всякой ерундой. Окружающий пейзаж, пейзаж комнат, выстроен заново, они словно видят его впервые. Лазурные волосы Верены похожи на волосы соседки, у той они более редкие, но она ловко прикрывает проплешины завитушками и шпильками.

Курт открывает окно. Стена и небо. Сегодня дует фён, теплый западный ветер. «Вот она, вот она». Она еще далеко, но в небе уже можно разглядеть птицу с фисташковым оперением. «Это она». Курт приветствует ее. Ей не следует лететь дальше, в Гёшенен или Тифенкастель, лучше бы она вернулась к своим сородичам, в Южную Америку. Фён – опасный ветер, ласковый и опасный. От него люди становятся как сумасшедшие. Порой они даже совершают убийства. Без причины, просто так. Потому что дует фён. Порочная ласковость, вот что такое фён. Птица как будто улыбается. «Nein, es kann nicht sein», вслух произносит Курт. – Этого не может быть. Птицы не улыбаются.

Верена подшивает брюки. Голос Курта, неожиданно раздавшийся в тишине, отвлекает ее от работы. Ведь она шьет, словно в трансе. Подшивать край брючины – это требует столько времени и терпения. Но сейчас ей приходится поднять глаза. Раскрытые крылья, фисташково-желто-фиолетовые перья, крошечный хохолок на голове. Верена снова склоняется над шитьем. Курт кладет руки на подоконник. Птица все еще парит в небе над стеной, окружающей дом, в то время как женщина равномерно прокалывает ткань иглой. И кажется, что нить от руки женщины тянется к птице, позволяя ей парить в воздухе. Но вот птица садится на подоконник. В ее облике есть что-то человеческое, словно видишь накрашенное лицо женщины из борделя, думает Верена, глаза обведены фиолетовыми, розовыми кругами, цвета подгоревшего мяса: такого цвета кровь у блудниц, думает еще Верена. Все, что несет в себе красоту, как, например, это странное и великолепное существо, ставшее пленником чужого неба, вызывает у Верены инстинктивное отвращение. Она не в силах сдержать лютую ненависть, в которой есть частица Божьей благодати. А Курт безмерно счастлив. Есть же такие счастливые птицы, которые смогли покинуть родные небеса, наверно, они почувствовали дыхание фёна, ветра, который сводит с ума и людей, и других земных тварей. Верена отнюдь не жаждет услышать поздравления, наилучшие пожелания и другие любезности соседей по случаю золотой свадьбы. Нет, поздравления – это не для нее. Ведь ее мужу взбрело в голову, будто она больна, и теперь он упивается этой мыслью. Благодарение небу – и у Верены были основания так говорить, – она умела шить, и шитье стало для нее большим подспорьем. Она даже принялась штопать старые скатерти. Она штопала очень аккуратно и при этом думала, что жизнь, по сути, тоже была одной большой штопкой. Все портится, подумала она, даже ее счастливый брак, в райских условиях дома для пожилых супружеских пар. Невидимые стежки не оставляли следов на ткани, словно это было дыхание ангелов.

Верена чувствовала себя молодой и умиротворенной. Единственное, что вызывало у нее любопытство, – это собственная старость, она стала тщеславной. Раньше она никогда такой не была. В молодости она была скромной. И с годами она успела заметить, как раздувались от тщеславия другие старики. Это из-за возраста, упрямого, не сдающегося смерти, человек ощущает в себе тщеславие. Она уверена: тщеславие – не удел молодых. Красавицам и юношам оно недоступно. То, что они чувствуют, это не настоящее тщеславие, а какой-то промежуточный продукт. Она наблюдала за молодыми, когда выходила из дому, даже сравнивала их с собой. Старая карга, сказали бы о ней молодые. Сейчас она тщательно следила за собой, и не только из-за этой дурацкой мысли, что полицейские, когда ее найдут мертвой, скажут: «До чего же у нее тут чисто». На самом деле она наводила чистоту не для полицейских, это был просто предлог, попытка самооправдания. Только небо могло знать, до какой степени она тщеславна. Это было даже не особенностью характера, а крылось где-то глубже, чудовищно глубоко. Даже отчаяние не может быть таким глубоким. Однако, хорошенько подумав, Верена вздрагивает от неприятной мысли. Быть может, тщеславие стариков – это и есть отчаяние? Ее легкие пушистые волосы из лазурных делаются пепельными, голубые глаза становятся то ли пепельно-серыми, то ли желтыми, глаза, которые смотрят на мужа с вызовом и сверхчеловеческим превосходством.

Сегодня опять дует фён. Курт снял пиджак. При фёне здешний климат выводит из терпения. Чашечки цветов, поникших от ранней, не по сезону, жары, похожи на глаза безнадежно влюбленных. Курт говорит один, Верена шьет молча. До вечерней зари остается шесть часов. Курт кладет руки на подоконник. Птица словно танцует в воздухе, вот она вычерчивает эллипс. Курт уже успел перекинуть одну ногу через подоконник, а сейчас перекинул и вторую. Его тело легче мысли. Вот оно уже лежит там, во дворе. Спокойным, неторопливым движением Верена откладывает шитье. Как и она, все жильцы дома смотрят в окно. Странно, думает Верена, почему-то кажется, что у всех на голове тиара. Она вешает пиджак мужа в шкаф. Нельзя, чтобы дома был беспорядок. Ставит кресло на место. Теперь она готова принимать соболезнования.

III

Соседи одеты тщательнее обычного, и они в трауре. Им непременно хочется быть элегантными. Кроме того, они знают, что в подобных обстоятельствах, на похоронах, все смотрят друг на друга и каждый сравнивает себя с остальными. А может, каждому хочется знать, насколько он приблизился к этой черте. После торопливой десятиминутной прогулки они вышли на вересковую пустошь. Развороченные глыбы земли замерли в ожидании. Верена и старики торопятся закончить дело.

Верена кажется отрешенной. Они пожимают ей руку. Жаль, что не пришлось отпраздновать золотую свадьбу. «Es tut uns Leid»[6]6
  Нам очень жаль (нем.).


[Закрыть]. В их голосах не слышно сострадания. В первые дни Верена ведет себя так, словно муж все еще дома. Она выглядит печальной, сокрушенной горем. Но через неделю-другую она начинает держаться так, словно на нее смотрит множество людей. Она склонилась над шитьем, в глазах вызов, как будто она сжимает кинжал. У тех, кто смотрит, нет в руке иглы, но они сидят перед ней, точно публика в зале суда. Зал суда – вот что постоянно видится Верене. И она в этом суде – обвиняемая. Верена – убийца. На ней простое платье, длинное, до щиколоток. Черные туфли. Никаких драгоценностей. У Верены в жизни не было драгоценностей. Только этот золотой ободок на пальце. Верена поднимает руку, она может показать только этот золотой ободок. Доказательство, что она состояла в браке.

Только сейчас, состарившись, она чувствовала, что должна сказать правду. Так и положено старикам, думала она, старики обязаны говорить правду о своих намерениях. Верена должна разложить свои мысли по полочкам, выставить их напоказ, как коммивояжер раскладывает свой товар. Кончиками пальцев она трогает голову. Сколько ума в этой штуковине, покрытой тонкими, легкими лазурными волосами: вместо помутнения, длившегося долгие годы, там, внутри, возникла полная ясность. После того как он выпал из окна. После несчастья все становится таким ясным и четким. Мысли взлетают вверх, как огонь над конфоркой плиты у нее на кухне. И она хочет показать, как простая старая женщина… (Даже если слова «старая» и «простая» звучат смехотворно и нелепо: старый человек никогда не бывает простым, а она и подавно. Не подходят к ней эти слова.)

Верена Кустер помогла мужу выброситься из окна. Она понимает, почему публика в зале суда пришла в изумление. Тут есть чему изумляться: как такая заурядная женщина за несколько дней до золотой свадьбы могла покарать смертью своего мужа? Ей удается привлечь внимание публики своим рассказом. Она уже говорила судье, что муж вбил себе в голову, будто она заболела. А сейчас она рассказывает, как муж, решив, что ее песенка спета, впал в беспросветное уныние и тоску. И каким недовольным он выглядел, когда узнал, что она совершенно здорова.

Именно это она и не могла ему простить. Курт, объясняла Верена своим рассудительным и невозмутимым голосом, был огорчен, когда узнал, что она здорова. Огорчен и разочарован. Судьба обманула его. Разве могла она жить дальше с человеком, который огорчился, узнав, что она не при смерти? Этот вопрос Верена задала суду. Этот вопрос она сейчас задавала самой себе, занимаясь штопкой. В тот день муж, как безумный, все повторял, что услышал зов странной твари, которая летает перед их окном, и что он уверен: госпожа, которая летает (он вдруг стал называть эту тварь госпожой), сбилась со своего небесного курса. Но никто, кроме него, не видел эту тварь. У Верены нет свидетелей. Она сама, от избытка щепетильности, не желает ничего утаивать от суда и рассказывает о том, чего не совершала, а только думала совершить. Верена все всегда делает тщательно, она складывает узор из слов и мыслей так же аккуратно, как кладет стежки. Убийство было ее лучшей вышивкой. Она слышала аплодисменты. Сколько женщин убили бы своих мужей таким образом, не став по-настоящему убийцами. По сути, она всего лишь помогла мужу осуществить его мечту. Курт хотел летать. А чтобы полететь, сухо произнесла Верена в зале суда, надо упасть. На улице какой-то незнакомец при встрече с ней снял шляпу. В Тифенкастеле принято кланяться тем, у кого случилось несчастье. Маленькие мальчики бегут за ней, они хотят увидеть лицо женщины, которая говорит, что помогла мужу выпасть из окна. Всю свою жизнь Верена берегла шелковые ночные рубашки, купленные до замужества. Теперь она носит их постоянно. И быть может, на ее теперешнем костлявом теле они сидят даже лучше, чем тогда. Сейчас они ей как раз впору, она ощущает чувственное удовольствие, когда щелк ласкает кости, выпирающие под кожей. Я надеваю эти рубашки на ночь, говорит она, für mich selbst. Для самой себя. Теперь у нее вся старость была для самой себя. Наконец-то она удобно устроилась в собственном теле. Увенчанном маленькой головкой с легкими, тонкими волосами. И глазами, как два огонька. Это тотем. А удобно устроиться внутри тотема – это верх тщеславия. Ей больше не нужны были зеркала. Ведь тотем не отражается в зеркале. Он вкопан в землю. Ее волосы развевает ветер, сегодня опять дует фён. Синьора Верена выбирает кончиком указательного пальца карминово-красные румяна из круглой баночки и намазывает себе щеки. Затем красит губы. Сейчас они у нее красивее, чем были раньше.

Ей не предъявили никакого обвинения, даже в неоказании помощи мужу. Только оскорбили, приняв ее признание за пустую болтовню, болтовню тщеславной старухи. А в такой демократической стране, как эта, тщеславие должно быть наказано. Даже если кто-то обвинит себя в преступлении, которого не совершал, это подлежит наказанию. Вот о чем думает Верена, прежде чем заснуть. Вытолкнуть мужа из окна с помощью слов, путем внушения, это своего рода проявление духовной мощи. Она призналась в этом – а признаться в злом умысле, в преступном умысле, которому нет материальных доказательств, это тоже проявление духовной мощи… Она стала ближе к небу, но люди очернили ее, не захотев поверить ее словам.

Верена счастлива. Сейчас она тоже смотрит на небо, куда прежде смотрел ее муж. Быть может, однажды, чтобы еще больше приблизиться к небу, она тоже шагнет через подоконник. Впрочем, размышляет Верена, если она выбросится из окна, это будет новый грех. А она хочет спокойно нести наказание за прежний. Ей так нравится.