Текст книги "Страх небесный (сборник)"

Автор книги: Флер Йегги

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 6 страниц)

Рассказчик все еще не придумал финал своего повествования. Финалы должны быть эффектными. Да, наверно. И тут ему могли бы помочь эти пышные похороны. Но он ими не воспользовался. Он не стал бы убивать Руэгга из-за того, что раздались звуки охотничьего рога. Отчаявшаяся Гретель обретет удовлетворение. Пусть она глядит на поля, занесенные снегом. В их торжественном безмолвии. И напоследок одна деталь: фамилия покойного мясника была Ангст. Что означает «страх».

Бесплатный дом

Жильцов просят убрать из кухни скоропортящиеся продукты и оставить двери открытыми либо сдать ключи, чтобы бригада дезинфекторов могла выполнить свою работу. Листок бумаги висит у входа, на видном месте. На нем написано: средства, которые применяются при уничтожении тараканов, безвредны для людей и для домашних животных. Дом стоит недалеко от озера. Женевского озера. Он четырехэтажный. Выкрашен в бледно-розовый цвет. На другой стороне улицы находится кирпичное здание евангелической общины, с решетками на окнах. Оно окружено невысокой стеной и живой изгородью. В тени дома, прислонившись к стене, стоит темнокожий мужчина. Апрельский день выдался влажным и жарким. Солнце еле движется, оно словно прилипло к розовому дому. Женщину, которая сейчас проходит по улице, знают все. Вот и мужчина, прислонившийся к стене, снимает берет. Он не заходит в общинный дом, ему больше нравится снаружи. На стенде возле ворот его каждый день встречает следующее изречение: «О Всевышний, Ты взираешь на меня и видишь мою душу, Ты знаешь, когда я сажусь и когда встаю». Джонни следит за тем, чтобы стенд всегда был чистым. Он разглядывает людей, которые заходят в дом. Он опорожняет помойку у евангелистов и перекладывает ее содержимое в мешки. Это бережливые люди, и отходов у них немного. Других занятий у Джонни нет. Он – один из тех, кому синьор Эбер оказывает покровительство. Из тех, у кого нет гражданских прав. Но это не значит, что его свобода ограниченна, он может болтаться, где ему вздумается, и днем, и ночью. Просто считается, что он лишен способности действовать целесообразно. То есть, по мнению властей, он – существо неразумное. Он улыбается синьоре Эбер, которая каждый день проходит по этой улице. Синьора – существо разумное, хотя на первый взгляд между ним и ею особой разницы не заметишь. Это почтенная дама лет под шестьдесят, крепкого сложения, с волосами, остриженными ежиком. Синьора Эбер выходит с сумочкой и сеткой для продуктов, Джонни знает, что она делает вид, будто идет за покупками. А еще на улице – турецкие рабочие, стоят, прислонившись спиной к стене.

– Здравствуйте.

– Что, Джонни, греешься на солнышке?

Джонни прислонился к стене в единственном месте, которое оставалось в тени.

– Почему бы тебе не прогуляться к озеру? Там сейчас повсюду продают мороженое.

Оно такое яркое, разноцветное. Джонни не любит мороженое, и синьора Эбер знает, что у него нет денег. Его пособия хватает только на еду, и еще он подрабатывает уборкой мусора. Кроме того, у него даровое жилье. Даровое жилье благодаря синьору Эберу. Они все живут здесь, в четырехэтажном доме с лифтом. Чуть в стороне, ближе к озеру, стоит большой отель, где оконные стекла расположены под углом, чтобы даже из тех номеров, которые расположены в торце здания, можно было увидеть озеро. Дом евангелической общины обозначает невидимую границу. Позади него расположились респектабельные буржуазные дома, нарядные, даже величественные. А впереди – неказистые домики с белеными стенами, которые соскучились по дезинфекции. Их овевает свежий ветер с озера, хотя зачастую здесь бывает душно. А сегодня день чересчур душный для апреля. Просто дышать нечем, синьора Эбер надела платье в цветочек, с коротким рукавом. А этому парню, Джонни, никогда не бывает жарко. Он тихий, спокойный. Он благодарит небо за то, что не умер в тюрьме, за то, что его не спеленали смирительной рубашкой. Теперь у него уйма времени, чтобы умереть во второй раз. Кажется, будто он представил себе этот момент и пристально наблюдает за происходящим. Он сможет умереть спокойно, у него есть бесплатное жилье, чаевые и помойка евангелистов. И за это он благодарен синьору Эберу. Ведь у него уйма времени, он будет подыхать день за днем, словно перебирая четки, один год неотличим от другого. Единственное неизбежное событие – визит социального работника, белой женщины с редкими, тонкими волосами, светлыми близорукими глазами и выражением осторожного упрека на лице. Впору подумать, что «спасибо», которое произносит Джонни, она воспринимает как оскорбление. А еще этот бесстыдный огонек у нее в глазах.

В этом доме для них, только для них, лиц, не имеющих гражданских прав, живет еще один местный, швейцарец, у которого убили сына. Он говорит, что это случилось из-за женщины – социального работника. Он целыми днями, с утра до вечера, жарит миндальные орехи. Жена его бросила. И теперь этот кроткий человек наполняет прозрачные пакетики миндалем и приклеивает на них этикетки со своей фамилией. У него есть разрешение продавать их по два франка пятьдесят сантимов за штуку. Комнатка у него чистенькая, стены там сплошь увешаны фотографиями. Это фотографии сына, начиная с раннего детства и до самой последней, сделанной после убийства. А еще – фотографии, сделанные на курортах, где он проводил отпуск с женой и сыном. В этом доме не так уж много тех, у кого есть воспоминания. Или, во всяком случае, такие воспоминания, которые можно выставить напоказ. Ведь фотография – это доказательство. Некоторые хранят свои воспоминания только в голове. А еще этот человек – единственный, у кого была семья, настоящая семья. Раньше он работал кондитером. И говорит об этом с гордостью. Так и было, он не выдумал себе эту профессию после того, как его поместили сюда, в бесплатный дом. И лишили гражданских прав. Он, если можно так выразиться, пришел сюда из нормальной жизни. У него раньше была жена, которую он называет une garce, шлюха: она сбежала от него, чтобы развлекаться с другими. А еще был сын, которого больше нет. Все как у солидного человека. Иногда он засыпает среди дня в своей комнате, наполненной ароматами сладостей. Только у него на подоконниках стоят горшки с цветущей геранью. И только он один, не считая Джонни, оставляет окна открытыми. Правда, есть еще другой господин, который раз в два дня открывает окна. Его комната вся заставлена бутылками и завалена старой одеждой. На внешней стороне двери написано «Шопен» и начерчен нотный стан с нотами. По вечерам он выходит на улицу в шляпе с перышком, вельветовых брюках и с тростью в руке. Синьора Эбер знает их всех очень хорошо. Они всем обязаны ее мужу. Своей бесплатной жизнью. В других странах такие, как они, умирают под забором. А здесь у них есть все необходимое.

С тех пор как она и синьор Эбер поженились, он испытывает глубокое сострадание к этим существам, но раньше она думала, что тут муж следует своим юношеским идеалам. Или хочет покрасоваться перед ней, выказать себя этаким альтруистом, который помышляет только о соблюдении человечности и о благополучии себе подобных. Первые годы их брака были не лишены приятных эмоций. Ей нравилось быть синьорой Эбер, супругой чиновника из городской администрации. Столько людей были обязаны ему своей бесплатной жизнью. Супруги жили совсем рядом с буржуазным кварталом, средой, к которой она принадлежала по праву рождения. Муж каждый день возвращался с работы в одно и то же время, и она успевала приготовить ужин. Муж приходил усталый, но тем не менее рассказывал ей всякие печальные истории. И при этом оживлялся. Сколько раз он говорил о том несчастном негре. И о девушке, которую выпустили из кантональной психиатрической лечебницы. И которая, впрочем, занималась проституцией. Потому что, объяснял он, для этих женщин нет иного пути к спасению, кроме как пользоваться своим телом. В сущности, говорил он, им не возбраняется делать все, что угодно. Кто лишен гражданских прав, волен распоряжаться собой, как ему заблагорассудится. И эти женщины, получив возможность самим выбирать, как им проводить время, время покоя, сразу же начинали встречаться с мужчинами. И в этом смысле, чистосердечно признавался синьор Эбер, никто не может сравниться с ними по раскованности и отсутствию предрассудков. Впрочем, добавлял он, это еще не преступление. Но они не должны позволять себе слишком много. Пользуясь при этом своим бесплатным жильем. Например, в комнате у одной девчушки за вечер побывали четверо или пятеро мужчин. Трое из них были чернокожие американцы. Синьор Эбер находил странным и необъяснимым, что столь юное создание отличается такими непомерными сексуальными аппетитами. Он смотрел на жену, надеясь услышать ее мнение по этому поводу. Но жена не знала, что ответить. Она смутилась. Дело в том, что она, хоть и состояла в браке с синьором Эбером и спала с ним в одной постели, все еще оставалась холодной, и у мужа эта холодность вызывала легкое отвращение. «Ты образцовая жена», – говорил он. И постепенно стал проводить все больше времени вне дома. Возвращался он поздно. Синьора Эбер уже не возбуждала в нем желания. В постели он поворачивался к ней спиной и засыпал. Вдобавок он начал храпеть.

Синьору Эбер не огорчало равнодушие мужа. Она засыпала безмятежным сном. А днем, прибравшись в доме и сходив за покупками, она усаживалась на кухне и фантазировала. Да, фантазировала. Представляла себе их дальнейшую совместную жизнь, до самого конца. Она была уверена, что умрет первой. Потому что делать добро – это полезно, думала она. Это продлевает жизнь. А еще она думала о том, кому передаст свое дело. Для синьора Эбера уже были заготовлены письменные инструкции. Здесь, в этой шкатулке хранились счета, квитанции, список поставщиков, номера телефонов. А порой она представляла себе, что он умрет первым. В такие моменты она чувствовала обиду, потому что любила мужа, который больше не прикасался к ней по ночам. И чувствовала плотское влечение к нему. После его смерти она перестала бы помогать обездоленным. Это была ее любимая фантазия. Она готовила похороны, как готовила ужин. Благодарила за соболезнования, обращаясь к кухонному ножу. Потом брала нож и разрезала жаркое. И выпивала бокал вина.

Она знала, что Джонни потешается над ней всякий раз, когда видит ее на улице у бесплатного дома. И другие тоже. Она шпионила. Хотела увидеть своими глазами необузданную сексуальность той девушки. Хотела увидеть ее самое. И увидела. Это была девушка лет девятнадцати, она поступила сюда, в бесплатный дом, самой последней. За несколько месяцев до ее прихода умер один из жильцов, который никогда никого не беспокоил. Пронзительный вопль – и он умолк навеки.

Его жилище продезинфицировали, сменили обои и поставили новую сантехнику. Затем в комнату с ванной вселили новенькую. Она получила все это в свое личное пользование. Говорят, в первые недели она запиралась на ключ. Не могла поверить, что никто к ней не вломится. Там, где она жила раньше, нельзя было запереться даже в туалете. А теперь она лежала в ванной на полу, могла мыть руки хоть сто раз в день. Синьор Эбер велел поставить к ней в комнату платяной шкаф. Она сняла дверцы шкафа и разломала их, это была очень сильная девушка. Затем вбила в стены несколько гвоздей и развесила на них платья. Потому что ее платья должны быть на виду. Когда стихли первые восторги по поводу нового жилья, девушка вроде бы успокоилась. Она сидела у себя в комнате за опущенными жалюзи. Ждала синьора Эбера. Своего благодетеля. Который приходил к ней всегда в одно и то же время, около десяти. После ужина с синьорой Эбер.

И теперь синьора Эбер каждый день ходила шпионить за ней. Выставляя себя на посмешище. Жильцы хихикали у нее за спиной. Они смеялись над этой домохозяйкой, которой, как и им самим, нечем было заняться, которая ходит смотреть на жильцов. Та девушка тоже начала издеваться над синьорой Эбер. Каждый раз, увидев синьору, она задирала юбку. Или разражалась громким хохотом, а потом убегала. Однажды синьора дала ей пощечину. Удивительно, какой быстротой реакции иногда отличаются умственно отсталые люди либо идиоты. Так их называют. Или те, у кого нет гражданских прав. Девушка в ответ закатила ей такую оплеуху, что у нее из губы пошла кровь. И оцарапала ее. Они стояли посреди улицы и царапали друг друга. Джонни, как всегда стоявший у стены религиозного учреждения, наблюдал за этой сценой с ангельским спокойствием. Хоть один день выдался непохожим на остальные. Эта девушка была такой же сильной и решительной, как его мать. В какой-то момент ему показалось, что эта девушка – новое воплощение его матери. А в девушку словно вселился дьявол. Он наслаждался, глядя на драку. Синьор, который жарил миндаль, тоже вышел на улицу. «Похоже, они сейчас убьют друг друга», – спокойно заметил он и подумал о погибшем сыне. На его кротком лице появилась мстительная улыбка. Каждый видел в этой потасовке осколок собственного прошлого, чего-то очень давнего, чего-то, происшедшего до того, как они поселились в бесплатном доме. И они ждали конца, каким бы он ни был. Ждали освобождения. Девушка открыла сумочку, достала молоток и ударила синьору Эбер в лоб, прямо посредине. Оскорбления надо смывать кровью.

Обещание

Они познакомились у террариума в Бернском зоопарке. А теперь все было кончено. Неделю спустя мясник сказал ей, что она хорошо выглядит, хотя в глубине души предпочел бы, чтобы синьорина делала покупки в прежнем объеме. Зеленщик тоже считал, что она выглядит хорошо. Но отпускать шпинат порциями на одного человека – слишком большая возня. Зеленщик отлично это знал, ведь он держал свой магазин уже больше двадцати лет и перевидал множество одиноких покупательниц – после перемены в их жизни. Если у них есть дети, магазину еще повезло. Детям надо столько еды. Но если речь шла об одной из пар, которые зеленщик называл стерильными, то он по опыту знал: после заказов будет все меньше и меньше. А еще он знал – собственно, и мясник, и владелец цветочного магазина тоже это знали, – что две синьорины были парой. Рут выдавала ее за свою сестру. Никто в это не верил. Но все любезно спрашивали: «Как поживает ваша сестра?» Жизнь становится легче, если немного покривить душой.

Она стала наблюдать за этой девушкой, которая рассматривала змей и, похоже, хорошо знала некоторых из них. Ей показалось, что девушка называет их по именам. «Fritz, Fritz, mein Schatz»[4]4
  Фриц, Фриц, прелесть моя (нем.).


[Закрыть]. Она была одета в широкую юбку, белую блузку и туфли на низком каблуке. Как студентка. Волосы длинные, прямые, белокурые. Рут тоже часто заходила в зоопарк во время обеденного перерыва, съедала в буфете у стойки сандвич и выпивала чашку кофе. За буфетом был туалет, туда доносились пронзительные вопли обезьян. Не то чтобы Рут особенно любила животных. Ей нравилась сама обстановка, металлические сетки, ограды. Поэтому она предпочитала прогуляться по зоопарку, даже не разглядывая животных, вместо того чтобы сидеть в каком-нибудь кафе. Вот так и получилось, что она стала наблюдать за этой девушкой. Раньше она ее здесь не встречала. Девушка приходила хоть и не каждый день, но регулярно, в одно и то же время. И всегда стояла перед террариумом. А Рут медленно прохаживалась по аллеям, как если бы бродила по кладбищу. Среди клеток со зверями, как среди каменных надгробий. Она уже не была молодой и сознавала это с какой-то странной четкостью. А вот та девушка была молода. Однажды Рут заговорила с ней, и она очень любезно ответила. Сказала, что ее зовут Френели и она приехала из маленького городка в горах. Да, ей нравятся змеи. Они просто завораживают ее.

Френели искала работу и собиралась попросить в зоопарке место уборщицы, но всякий раз откладывала это на потом. Наверно, убирать здесь не намного труднее, чем убирать у кого-нибудь в доме, как вы считаете? Девушка снимала комнату недалеко от вокзала. В пансионе жили португальцы и испанцы. Они готовили себе еду в комнате, хотя это запрещено. А еще там жили вьетнамцы, брат и сестра. Они выходили на улицу вдвоем, взявшись за руки, пока сестра не нашла работу у дантиста, а брату вчера сделали промывание желудка. Девушка хотела узнать мнение Рут. Может быть, убирать в доме даже труднее?

Рут пригласила ее в гости. Скромный ужин на двоих при свечах, с хорошим вином. Она все приготовила сама. Серебряные приборы, хрустальные бокалы, накрахмаленная скатерть. В тот вечер девушка выглядела еще моложе. На ней было голубое платье, легкое, воздушное, с облегающим лифом и небольшим декольте. Белые туфельки на высоком каблуке. Как будто она собралась на первый бал. Рут была растрогана. Френели принесла ей скромный, трогательный букетик, перевязанный ленточкой, который она держала в руке, точно свиток с прошением. «Я счастлива, что я здесь», – сказала она едва слышно. В пансионе все спрашивали, не идет ли она к жениху. И, продолжала она все так же тихо, им было сказано: так и есть. Она идет к своему жениху. Ее родители умерли. И она словно хотела дать понять, что другой родни у нее нет. Потом они увиделись снова. Френели пришла к ней все в том же праздничном платье. Это был ее единственный вечерний костюм. Рут с радостью купила ей еще одно платье. Когда девушка открыла сверток и потом надела платье, в ее глазах было безумное счастье. «Повернись, пожалуйста». Рут так растрогалась, что обняла ее.

Когда они встречались в зоопарке, Френели вприпрыжку бежала ей навстречу. Воплощенная молодость. А Рут, как она сама считала, рассталась с молодостью навсегда. У Рут был большой дом, унаследованный от родителей. Им нравилась массивная мебель. Большие шкафы. Большая деревянная кровать. Большие комоды. Рут иногда спала только на одной половине кровати, на той, где спал отец. Еще совсем недавно в комоде лежали отцовские домашние туфли, его коробка с трубочным табаком и часы с цепочкой. А иногда она спала на той половине, где спала мать и словно слышала ее ровное дыхание. На комоде лежали ее шпильки. А напротив кровати стоял огромный шкаф темного дерева, в котором еще деды и прадеды хранили свою одежду. Одно поколение сменяло другое, и гардероб непомерно разросся. Старики ничего не выбрасывали. Домашние духи радовались. В этом шкафу, думала она, будет представлена вся моя жизнь. Вечерние платья, чтобы в них танцевать, дорожные костюмы для путешествий, потому что она конечно же будет путешествовать и выйдет замуж. Когда затем она подумала, что в шкафу будет висеть еще и одежда будущего мужа, радужные мечты потускнели. Ее родители и те, кто произвел их на свет, хотели бы, чтобы она вышла замуж. Перед смертью они сказали ей об этом, сжимая ее руку своей рукой, окутанной белым покровом. Ведь они верили, что перед лицом смерти слова весомее, чем обычно. Родители умерли счастливыми. Потому что Рут обещала исполнить их волю.

В то время Рут было девятнадцать лет, и она помнила о своем обещании. Она дала соблазнить себя одному молодому человеку, с которым училась в школе. После ночи, проведенной вместе, у нее вырвалось «спасибо», и больше она с ним не виделась. Потом она уступила синьору Эрни, владельцу самой большой кондитерской в кантоне, и провела с ним две-три ночи. Еще она переспала с одним туристом. А потом сказала себе: хватит. Она выполнила свои обязательства. Сдержала обещание. Насколько это было возможно. Трое мужчин обладали ее телом, точно так же, разумеется, как ее отец обладал телом матери. Она оценила возможность спать одной, иногда ноги у нее бывали холодными, возможность просыпаться, а затем и засыпать в одиночестве. У нее была хорошо оплачиваемая работа в юридической фирме. И свод законов стал ее настольной книгой.

Как-то вечером она показала спальню Френели. Та немедленно развалилась на постели, словно маленькая девочка, платье из органди задралось на живот. «Извините», – спохватилась она. И чинно уселась на краешке кровати. В тот вечер она не вернулась в пансион. Она вообще туда не вернулась, и это продолжалось тридцать два года. Она спала на той стороне кровати, которая ближе к окну, а Рут – на стороне отца. Через несколько дней Рут заглянула в сумочку Френели и нашла там ее удостоверение личности. Она уже была далеко не девочка. Ей было тридцать семь лет, то есть почти столько же, сколько Рут. Рут недавно исполнилось сорок два. Но Френели еще долгие годы изображала из себя девочку. Она убирала в доме, готовила еду, ходила за покупками. Когда Рут приходила с работы, она радостно встречала ее. Ссоры между ними бывали очень редко. В таких случаях Рут говорила, что она – старуха. «Старуха вроде меня…» У Френели навертывались на глаза слезы. Она обижалась. И молча сидела в углу, крепко сжав губы.

Одно время, в течение примерно пяти лет, как только Рут засыпала, Френели уходила из дому. Куда она направлялась, никто не знал. Возвращалась она растрепанная, и несколько раз по утрам Рут замечала у нее на шее засосы, которые она потом стала прикрывать, повязывая шею шелковой лентой. Рут ни о чем не спрашивала Френели. В глубине души ей это даже нравилось. Не нравилось другое: некоторые вещи ее родителей исчезли. Например, кое-что из столового серебра. Конечно, она была уже немолода, бедняжка Френели, она прямо сказала это Рут однажды вечером. Возможно, ей приходилось платить за чью-то благосклонность. Волосы у нее стали седыми, но в них еще виднелись белокурые пряди. Тело не обрюзгло, осталось таким же стройным. Она расхаживала по дому в халатике, стянутом в талии и почти не прикрывавшем ноги. В большой родительской кровати Френели была очень нежной, иногда слишком сильно душилась и, если ноги у Рут были все еще холодными, гладила их, целовала и согревала своими волосами, которые у нее всегда были длинными, до пояса.

Рут не испытывала ни радости, ни досады, замечая, что ее девушка стареет. Иногда она разговаривала с родителями, говорила, что брак у нее удачный. По правде говоря, ее отец тоже иногда уходил по ночам. Но это не внесло разлад в его супружескую жизнь. Он был деликатным, как и Френели. А если Френели и воровала вещи, это только потому, что она еще не почувствовала себя членом семьи, супругой Рут, не осознала, что все имущество Рут со временем будет принадлежать ей. Вот она и воровала несколько лет подряд. Хоть они и пользовались всем сообща, вещи были собственностью Рут и ее родителей. Семейной собственностью. «Все тут ваше», – говорила Френели. И тихо, робко добавляла: «И банковский счет тоже». Рут давала Френели деньги раз в неделю или чаще, если она просила об этом. Но Рут решила, что к шестидесяти годам Френели должна иметь собственный счет в банке. Однажды майским утром они пошли в банк, и впервые за все время, что они были вместе, Френели подписалась своим настоящим именем. А не именем вымышленной сестры Рут, которым расписывалась за посылки и заказные письма.

Она до сих пор не привыкла к тому, что консьержка здоровается с ней, называя ее по фамилии Рут. «Добрый день, фрейлейн Майер». Ведь она была фрейлейн Хесс.

Они путешествовали, побывали на Балеарских, потом на Антильских островах, в этих райских местах, фотографии которых напечатаны в туристических буклетах, и Френели как-то сказала ей, что они сами в летних платьях словно сошли с этих фотографий.

Они накапливали запас воспоминаний, только и всего. Но Френели хочет предаваться воспоминаниям, не выходя из дому, а не ездить за ними. Понимала ли это Рут? У Френели стал портиться характер. Она жила воспоминаниями и перестала замечать грязь. Она не следила за порядком в доме, на мебели лежал толстый слой пыли, зеркала стали мутными. Только ночью дом обретал былое великолепие. Френели зажигала свечи, их огоньки отражались в зеркалах, как тогда, в первый день. Дни стали пустыми. Оставалось только дожидаться ночи.

До самого конца она мечтала о новом платье и, когда уже не вставала с постели, перебирала свои платья и гладила их. Выбрала то, в котором ее положат в гроб. После долгих колебаний и споров с Рут. Выбор платья доставил Френели истинное наслаждение. Казалось, она была довольна и в мире с самой собой. Заставила Рут пообещать, что та не снимет с нее атласные туфли. Френели пожелала, чтобы ее похоронили в семейном склепе Майеров. Потому что она имеет на это право, так она сказала. К тому же в склепе семьи Майер места хватало, поскольку Рут не вышла замуж и не родила детей. «А как это воспримут Майеры? – с тревогой спросила Френели. – Они разозлятся». Рут должна была удостовериться, что гроб герметично закрыт. Может быть, размышляла Френели, стоит заказать гроб из металла, вроде корпуса корабля. Рут улыбнулась. «В любом случае мы превратимся в клубок червей, дорогая, рассыплемся прахом». – «Ох, в клубок червей…» И Френели улыбнулась тоже. Ее небесно-голубые глаза были прозрачными, а их взгляд ускользающим.

На следующее утро началась суматоха. После выполнения необходимых формальностей и собственно похорон, которые прошли без осложнений, Рут открыла кованую калитку у входа в склеп и не двинулась с места, пока на камне не была высечена надпись: «Френели Майер Хесс».