Текст книги "Страх небесный (сборник)"

Автор книги: Флер Йегги

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 6 страниц)

Близнецы

Эта деревня – безымянная. Тут есть церковь, окруженная могилами, десяток домов, сеновалы и полуразвалившееся жилье близнецов Шюбели. Если через деревню проходит путник, а это бывает редко, он останавливается, чтобы осмотреть надгробия. В основном это камни, но одно сделано из дерева и кажется кожаным. Путник не догадывается, что из-за занавесок за ним опасливо и зорко следят чьи-то глаза. Издалека слышится невнятный шум – звенят косы. Чужие не должны проходить через их кладбище. Это все равно что без спросу зайти в дом. Чужаки заходят и в их крошечные садики. Поэтому повсюду стоят таблички: «Цветы не трогать». В тех областях Альп, где говорят по-немецки, цветы быстро распускаются и пышно цветут, а вянут медленно и неохотно. Похоже, цветы здесь тоже не любят чужих: когда на них смотрят незнакомые глаза из неведомых миров, они меняют цвет, словно от ужаса. Во время сенокоса на лугах скашивают и цветы, все, в том числе и не успевшие распуститься. Один поэт, срезав несколько анемонов и поставив их в широкую вазу, под яркий свет электрической лампы, говорил, что своей томной позой они напоминают ему святую Терезу, какой ее представлял себе Бернини. Надгробия и цветы – существа, которые бунтуют. «Цветы – всего лишь существа?» – спросите вы. Но ведь нельзя назвать красивыми цветы, сплетенные в венок и удерживаемые свинцовыми креплениями. Или обернутые гофрированной бумагой, которая стискивает их, словно тугой корсаж. Такие корсажи годятся для портретов Рембрандта, они прекрасно смотрятся на темном фоне.

Деревянное надгробие, которое кажется кожаным, принадлежит семье Шюбели. Имена усопших не вырезаны на дереве, они как будто написаны чернилами. Или черной кровью. «Надо уметь восхищаться простыми вещами, – говорили путники. – Смерть – это простая вещь: клумба с цветами, чье-то исчезнувшее имя. А еще – сияние, тишина, лето и зима». Мимо проходит старик с вилами. Из окон на него смотрят лишь цветы герани и кружевные занавески. Глаз не видно, местные жители прячут их за занавесками, прохожего встречают и провожают лишь дома и поленницы дров. Здесь остались одни старики и их старые жены. Дети разъехались давным-давно, кажется, с самого своего рождения, и от них не осталось никаких следов. Воспоминания – все равно что отбросы, им нет места в здешней иерархии ценностей. Для этих старых горцев потомство было радостью, а потом ее сменило забвение. И забвение оказалось сильнее. Горцы поняли, что главное в жизни – самоограничение. Или пустоты, которые надо оставлять незаполненными. Когда на двуколке в деревню приехали близнецы Ханс и Руэди, их встретили радостно, но с суровым достоинством. Первым делом Ханс и Руэди, сопровождаемые стариками, пошли навестить могилы родителей. Они сняли береты, и волосы заблестели на солнце, как золото. «Спасибо», – сказали они в один голос. Они благодарили родителей за развалины, которые получили в наследство. Старики показали им и другие могилы. Перед каждым надгробием Ханс и Руэди наклоняли голову в знак приветствия: это была светская церемония. Вроде представления ко двору. Поклоны покойникам. Ханс и Руэди были совершенно одинаковые. Правда, у Руэди один глаз был голубой, другой карий, а у Ханса оба карие. Только по этому признаку их и можно было различить. Каждый нес на спине узел со своими пожитками: сменной парой носков, костюмом из темного сукна, Библией и парой горных ботинок, связанных шнурками. Им было по восемнадцать лет. В доме повсюду виднелась плесень, на столе стояла чашка, разбитая на две равных половины. Это было как знак судьбы: им предстояло склеить ее, соединить осколки вместе, словно их жизни. Но каждый взял свою половину, бросил ее на пол и раздавил ногой. С низких балок под потолком свисали крюки для мясных туш. Почему на них ничего не подвесили? Хотя бы козу. Теперь они могут высказать все, что думают, все, что захотят, и при этом не ощутить во рту вкус яда. «Убирайтесь отсюда», – сказали они старикам. Всего несколько часов назад Ханс и Руэди расстались со своими товарищами по несчастью, выросшими в сиротском приюте. Приют содержался на средства Швейцарской Конфедерации. Несчастье близнецов заключалось не в их сиротстве, а в том, что им приходилось дожидаться совершеннолетия, чтобы вступить во владение домом. Изначальным домом, как они его называли, домом, где они родились от мертвой женщины. Близнецы не раз видели ее во сне. Они тосковали по этому незнакомому дому, постоянно говорили о нем. В приюте им навязывали заботу об их благе и милостыню. Милостыню, которая только усугубляет нищету. Они ожесточились и уже не могли испытывать привязанность к кому бы то ни было. В Конфедерации было мало сирот. Некоторые из них нашли новую семью. Ханс и Руэди нарочно вели себя так, чтобы никому не захотелось их усыновить, для них привязанность была злейшим врагом. К тому же они не хотели разлучаться. Состоятельные супружеские пары усыновляли корейцев, филиппинцев, индийцев, – но боялись брать близнецов. А близнецы хотели вернуться в место, которого они не помнили. Но старались вообразить, как они говорили. Их не могли растрогать ни мысль о кровных узах, которых у них больше не было, ни проявленная к ним щедрость, ни дружеские чувства товарищей, ночью спавших тяжелым сном после утомительных игр. Некоторые мальчики хотели играть с близнецами и этим только раздражали их. Ведь они старались вообразить родной дом. А игра с другими мальчиками была для них сущим бедствием, потому что мешала работе воображения. Попросту говоря, они играли с потусторонним миром, но делали это вполне благоразумно. Когда у Ханса и Руэди выдавалось полчаса свободного времени, им было достаточно пройтись, взявшись за руки, и посидеть рядом. Они косо смотрели на школьных надзирателей и плохо переносили грубое обращение. В четырнадцать лет, когда братьев определили на кухню помощниками повара, жить стало веселее. Отныне они считались трудящимися. И больше не нуждались в благотворительности. С детскими шалостями, с пагубной праздностью было покончено. Время, которое раньше уходило на игры, они научились превращать в деньги. В шестнадцать лет они приобщились к Церкви, приняли конфирмацию. Они одеты в черное. Они взрослые. Обряд им понравился. А еще их поразила лепнина в церкви, фигурки цвета печенья. Ангелы весьма легкомысленного вида. В день конфирмации братьев освободили от работы. Этот день показался им долгим. Они до вечера пролежали в постели, так и не сняв черных костюмов. «Какие они воспитанные», – думали старики, глядя, как близнецы кланяются надгробным камням.

Сначала Ханс и Руэди спали на полу, на матрасе. Потом смастерили очень большую кровать, одну на двоих. Изголовье украсили резьбой – ягоды, виноградные гроздья и ромбы. С тех пор они никогда не покидали своей деревни. Только один раз, год спустя, съездили в город, чтобы купить радио. Им хотелось вечером послушать музыку. И они под нее танцевали. Зимой деревню заваливало снегом. Рано утром Ханс и Руэди разгребали сугробы перед домами стариков. Старики становились ленивыми. Им приятно было смотреть на этих двух парней, родившихся от мертвой женщины, таких сильных и чем-то похожих на животных. Парни работали по дереву. Они смастерили громадные средневековые стулья, грубые и тяжелые. И длинный стол. Оба сидели во главе стола. Кружки были высокие, блюда широкие, потолки низкие. И поскольку древесины в округе хватало, они занялись изготовлением гробов. Тут они дали волю своим художественным наклонностям, которые уже проявили в отделке изголовья кровати. Вырезали на гробах кресты, петухов, виноградные гроздья, шары. Старики приходили полюбоваться их изделиями – и выбирали себе самое красивое. Ханс и Руэди вырезали также и пейзажи. А в какой-то момент от резьбы по дереву вдруг перешли к живописи. Писали тропические пейзажи, носорогов, змей, животных с человеческими лицами. Очертания креста были спрятаны среди чешуи. Тропический пейзаж прекрасно смотрелся в сочетании со снегом, заносившим деревню. «Где вы все это видели?» – спрашивали старики. Они это видели на приютской кухне, когда мыли посуду и мечтали о своем изначальном доме, и в мечтах населяли его всевозможными образами. Воображаемые лица расплывались в грязной воде. И в облаках. Облака и болота стали их учителями. Это была счастливая деревня. По канатной дороге к местным жителям прибывало все, в чем они нуждались. Даже пастор с женой. Он приезжал для отправления службы, когда этому не мешали снежные заносы и угроза схода лавин.

Однажды, ясным воскресным утром, в феврале, в деревенской часовне раздался крик пастора. В тот день пастор, как обычно, приехал с женой; она была в весенней шляпке – вероятно, из-за необычно жаркой погоды. «Язычники!» – крикнул пастор. Жена – она сидела на скамье рядом с близнецами – никогда еще не слышала, чтобы он кричал. Даже ее шляпка вздрогнула от неожиданности. И перо на шляпке затрепетало. Он никогда не кричал. За двадцать пять лет совместной жизни она ни разу этого не слышала. Пастор всегда говорил тихо, это даже усложняло ей жизнь: проводя много времени на ферме, с животными, она привыкла говорить громко и в разговоре с мужем непроизвольно повышала голос. В первые годы их брака, когда он ел суп, она стояла рядом с разливной ложкой в руке и выкрикивала: «Noch ein mal?» – «Еще хочешь?» Она-то ведь привыкла говорить громко. Муж полушепотом произносил: «Не кричи…», а она так и стояла, дожидаясь ответа, не поняв, хочет он еще супу или нет. Она обижалась, румянец робкого, сдержанного гнева выступал у нее на щеках, и с годами она тоже научилась шептать, как будто говорить в полный голос было каким-то оскорблением.

Пастор считал близнецов пропащими людьми. «Это дикари», – заявил он. Старики – их в деревне осталось с десяток – слушали пастора в невозмутимом спокойствии. Он никогда не растрачивал себя во время церковной службы или во время последнего напутствия умирающему, думали они. Они знали, как скупо он отмеряет слова, как сжимает губы и молчит вместо того, чтобы утешить прихожанина, который не помнит себя от горя, когда гроб его супруги засыпают землей. Жене с ним было нелегко, при том что когда он попросил у нее, сорокалетней, руки и сердца, она считала это Божьим благословением. Но сейчас к пастору Брендлю обратились с необычной просьбой: дать последнее напутствие сенбернару. В прежнее время это было принято, говорили старики. У нас в горах. Жена вздрогнула. Когда-то, вскоре после замужества, она хотела попросить пастора прочесть две строки из Библии над маленькой Эвелин, но так и не решилась. Кошка составляла ей компанию, была верным другом. Однажды положила лапку ей на руку, словно благодарила за лечение. Пастор засунул кошку в пластиковый пакет. Даже не взглянул на нее. И велел жене выбросить мусор. А потом жена продезинфицировала кухню. Для Брендля смерть – это мерзость, грязь. «Язычники!» – выкрикнул он опять.

Она приехала в Кур и зашла в магазин, где продавали чучела животных. Надеялась найти среди этих зверей, полуживых, полумертвых, свою кошку, выброшенную в помойку. Или кого-то похожего на нее, может, лису, а может, и хищную птицу. «Мы не делаем чучела кошек, синьора. Здесь, в Куре, этим не занимаются», – обиделся хозяин магазина. Но из других животных все же делают, подумала синьора, и для нее этого было достаточно. Порой ее охватывало чувство вины, когда она неслышно, на цыпочках, входила в кабинет мужа, пастора, который наказывал ее за мельчайшую оплошность. Невозможно представить, какое наказание придумал бы для нее муж, если бы узнал, что она ходит к чучельнику, тому, кто возвращает бесполезные существа из небытия. После долгих колебаний она купила сову. Когда она взяла чучело на руки, ей показалось, что от совы исходит тепло. Дома она завернула сову в старые тряпки и спрятала в шкаф. Ей запомнилось, как властно и горделиво смотрели на нее птичьи глаза, пока она закутывала чучело в тряпки. И потом весь день она ощущала на себе этот ледяной взгляд, он будто преследовал ее повсюду.

После этого она почувствовала прилив сил. Теперь у нее есть защита от мужа. Она неслышно вошла в кабинет, подала мужу кофе с молоком и сухариками. Пастор поблагодарил ее кивком, не проронив ни слова. «Nicht zu bedanken», не стоит благодарности, вдруг ответила она, впервые нарушив тишину. Теперь она могла бы разодрать в клочья чучело птицы. Если прежде благодарность мужа давала ей надежду на спасение, то сейчас в этом больше не было необходимости. Жена пастора перестала искупать свою вину, и если искупление совершается через душу, значит, у этой женщины больше не было души, хрупкой вещицы, которую муж держал в зубах, оскалившись и обнажив темно-лиловые десны. А до рокового дня свадьбы она считала, что эта вещица находится у человека в сердце. Душам не нужны ни молитвы, ни красивые слова. Им нужен обет молчания. Огромную голову сенбернара обвивала гирлянда желтых цветов. Старики поставили рядом еду в деревянной миске. Ханс и Руэди гладили его руками в перчатках из белой козловой кожи. «Язычники!» – в последний раз выкрикнул Брендль и умолк. Умолк, заглядевшись на огромную голову пса. Он желал, чтобы голодные стервятники превратили ее в голый череп, а тела близнецов – в скелеты. Пастор никогда не был агрессивным, ему никогда не приходили в голову такие жестокие мысли, и, поскольку в его представлении мысли были единственным выражением истины, он испугался. И пожелал, чтобы эта падаль сдохла. Он набросился на собаку с палкой. Ударил ее. «Преподобный отец, зачем вы набрасываетесь на мертвого пса?» – в один голос спросили близнецы. Казалось, братья отправляют какой-то религиозный обряд. Они улыбнулись и вкрадчивым тоном повторили вопрос. Зачем? Может, мертвый пес зарычал? Они взяли палку из рук пастора и сломали пополам. Орудия насилия легко ломаются, святой отец, объяснили они. Видите, с какой легкостью человеку приходят в голову жестокие мысли. Брендль пожелал близнецам, чтобы дохлые звери разодрали их на части. Он представил себе, как тропический пейзаж, нарисованный братьями, постепенно оживает. Вот они, плоды злобы и печали. Он узнал лица святых, буйные цвета, пестрые маски. В кромешной тьме, черной с темно-зеленым оттенком, тени казались осязаемыми, массивными и тяжелыми, словно живая плоть.

Пастор подумал о своем строгом письменном столе темного дерева, о скудно обставленном, но удобном кабинете, где он размышлял над очередной проповедью. Он размышлял подолгу. Шепотом произносил текст. «Слово находит себе воплощение, но никто этого не замечает». Руки пастора пытались что-то схватить в пустоте. Затем опускались на колени. Свет мягко обрисовывает его профиль, очки на кончике носа, опущенные веки, сдвинутые ноги в больших, тяжелых ботинках. Вот этот человек, каким он его сейчас себе представил, и есть пастор Брендль. А не тот, кто кричит во все горло. Воинственные порывы ветра шелестят страницами раскрытой Библии, в то время как пастор, сидя в слабо освещенной комнате, думает над тем, что сказать прихожанам и как построить будущую проповедь. Хотя Истина всегда одна, пастор чувствовал, что ему каждый раз надо что-то придумывать. И его охватывала нерешительность, неуверенность в себе. Он робел перед Библией – да и как тут не оробеть? В робости, которую внушало пастору Священное Писание, познание Абсолюта и воплощение его в повествовании, была даже своего рода страстность.

Он придавал большое значение интонации. Наверно, услышав собственный голос, надрывавшийся в крике, он вздрогнул от ужаса. Словно жизнь – не что иное, как чередование голосов, негромких, вежливых, протяжных. А потом вдруг раздается пронзительный, истошный крик, крик бесноватого. Во время проповеди голос пастора всегда звучал ровно, спокойно, без пафоса – и прихожанам это нравилось. Эхо собственного крика преследует его, звучит отовсюду. Но теперь все уже позади. И день стал прозрачным и невесомым. Из-за пустяка. В чем проблема – давать или не давать последнее напутствие сенбернару? А пучок салата разве этого не заслуживает? Разве нельзя воздать высшие почести исключительно за внешний вид? На рынке мы любуемся красиво разложенными и расставленными овощами, фруктами и цветами – так почему нам не приходит в голову почтить религиозным обрядом гибель этих растений? Скажете, это бред? Ну что вы, просто шальная мысль. Пастор вспомнил Кроуфордский рынок в Бомбее: яркие, хмельные краски, которыми переливались овощные и фруктовые ряды, были как хвалебная песнь мирозданию. А торговцы спали. Для них рабочий день заканчивался, когда солнце было в зените. На такой высоте, куда и дух не сможет подняться – потому что он слепнет по пути. Запах пряностей, запретные желания, загадочные испарения, звери в клетках, плоды земные в мучительном и грандиозном финальном спектакле. Запах, который лишал сил. Это было как преувеличенное, карикатурное изображение Суеты сует. Посредине рынка – куча темных мешков. На них тоже спали люди. Сон торговцев и молитвенная песнь света – под сенью викторианских шпилей. Скрюченные тела в лохмотьях тоже казались частью некоего спектакля. Кости, кровь и разум. Веки полуопущены, видны белки глаз. Для пастора Брендля интонации были важнее, чем слова. Итак, для него настало время самобичевания. Он должен был покарать самого себя. И свои мысли. А мысли не заслуживают снисхождения. Он сам превращался в мысль. Возможно, мысль не обладает зримым обликом, но Брендль чувствовал, что принимает зримый облик мысли. Ему захотелось посмотреться в зеркало. Тот, кто желает зла другим, ощущает зло внутри себя. Брендль, человек в общем кроткий и сострадательный, никогда не имел дела с такой распыленной, неосязаемой субстанцией, как добро. «Субстанция», – произнес он вслух. Мысли появляются сами собой, их даже не приходится думать. Добро – всего лишь облако пыли, мираж, все изменяется, добро влечет за собой зло. Пастор бредил. Все вокруг нас подчиняется разуму, даже то, что казалось иррациональным. Брендль отер лоб аккуратно выглаженным носовым платком. Какой противный вкус у пота. Люди видели, как пастор побежал в сторону севера, споткнулся о камень, упал, но тут же вскочил на ноги. Так он падал и вставал несколько раз. Потом люди отвели глаза. И забыли пастора. Солнце садилось, успев перед этим зажечь вечные снега. Оно разделило пейзаж на две части: одна была металлического цвета, другая – цвета угасающего пламени. А затем позволило тьме одержать привычную победу. Близнецы затворились у себя в доме. Зимой они сгребали снег. Однажды ночью они стали любовниками и испытали некоторый стыд. В молодости они этого не делали. Они были целомудренны по рассеянности – просто не обращали внимания на эту сторону жизни. А в старости услышали повеление свыше, гласившее, что они должны познать друг друга в библейском смысле. Один-единственный раз. И они соединились. Когда были пьяны. Это было, как они впоследствии объясняли, помрачение ума, и они извинились друг перед другом. А потом потянулись спокойные, безмятежные годы.

Дни становились короче. После обеда почти сразу начинало темнеть. По утрам они вставали все раньше. Посмотрев друг на друга, убеждались, что все еще живы, и радовались этому. «Ты проснулся, Ханс?» – «Ты проснулся, Руэди?» Иногда они не хотели ложиться спать, боясь, что утром не проснутся. Они лежали в большой кровати с резным изголовьем, глядели в крошечные оконца, держались за руки, сжимали друг другу запястья. Вспоминали, как мыли по суду на приютской кухне, как были мальчишками. Вспоминали своих товарищей по несчастью, которые теперь казались им призраками. Тогда они воспринимали несчастье как дар свыше. Несчастье без страдания. Вот что это было.

А что сейчас? Они дюжие и крепкие. И от избытка силы, физической силы, у них, как они утверждают, рождается меланхолия. Возможно, впрочем, что они не знают значения этого слова. Ведь они никогда раньше его не слышали. Даже по радио. Они слушают одну только музыку. Это что-то злокачественное? От этой самой меланхолии они сгребают снег слишком старательно. Убирают его, где надо и где не надо. Они были уверены, что эта зима станет для них последней. Но их ждало разочарование. В окна глядит весна и смеется над ними. А когда на заре желтоватая полоска на краю неба начинала алеть, это означало, что день будет тянуться бесконечно. Они ели молча. Долго жевали. Жевали даже тогда, когда во рту ничего не было. Их охватила меланхолия, беспричинная и неотступная. У входной двери висело ружье, которое им подарили в армии, стояли лопата и вилы. Три полезные вещи.

– Хочешь, я убью тебя? – спросил Ханс.

– Хочешь, я убью тебя? – спросил Руэди.

Нет, ни тот ни другой не хотят этого. Они тщательно бреются. Гладят рубашки, крахмалят манжеты и воротнички, чтобы были негнущимися. Носят темные костюмы, те самые, в которых ходили на конфирмацию. Тогда эти костюмы были им велики, а теперь сидят как влитые. Однажды они прогулялись по деревне. Прошли мимо пустых домов, склонили головы перед закрытыми окнами с деревянными ставнями. Это просто фасады, за ними ничего нет. В воздухе была разлита нежность. Кто знает, откуда она взялась.

Альпы были окутаны покоем и ложью, цветы горечавки на своих коротких толстых стеблях сверкали синевой. Однажды в дверь близнецов постучала незнакомая женщина. Войдя, она сразу сняла с плеча сумку, черную и блестящую, и достала оттуда удостоверение. Близнецы не стали его разглядывать, но краем глаза увидели слово «полиция». Женщина работала в организации «Pro Senectute»[5]5
  «Забота о престарелых» (лат.).


[Закрыть]. Она сказала братьям, что хочет позаботиться о них. Защитить от старости, да и от смерти тоже. Ишь какая важная персона, подумали близнецы. Они предложили ей сесть. Она сказала: вы не можете больше жить тут совсем одни. Тем более что в деревне уже никого не осталось. Они должны переехать в дом отдыха, недалеко от Кура. «Дом отдыха?» – в один голос спросили близнецы. «Да, отдыха». Ее лицо с полуопущенными веками было как символ милосердия, и братья не стали ей возражать. В этом доме они заведут друзей, там будет с кем поговорить, поиграть в карты. «Но мы не играем в карты», – сказали близнецы. Перед тем как отправиться в мир иной, у человека всегда появляется желание играть в карты, уверяла их синьора. Это дает возможность отвлечься от мыслей о смерти. За счет Швейцарской Конфедерации они будут жить в земном раю до тех пор, пока не попадут в настоящий. Вы, господа, продолжала она, уже были на попечении государства. Кто вырос в сиротском приюте, того в старости опять берут под опеку. Вам понятно? Она крепко пожала руки близнецам и обещала, что вернется. Им надо будет подписать кое-какие документы.

Когда близнецы остались одни, они стали размышлять. Хотелось ли Хансу отдохнуть перед смертью? Нет, сказал Ханс. Хотелось ли Руэди отдохнуть перед смертью? Нет. Хотелось ли им играть в карты? Нет. Им хотелось только слушать музыку в полутьме. Или в полной темноте. Было ли у близнецов какое-нибудь заветное желание? Не было.