Текст книги "Страх небесный (сборник)"

Автор книги: Флер Йегги

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 6 страниц)

Порция

Когда произошел этот инцидент, Дорис Бехтлер еще не спала: она лежала в кровати и ждала поцелуя на ночь. Дорис сердилась на родителей, которые явно о ней забыли. На ней была розовая ночная рубашка, и вся комната была в розовых тонах. Она с детства обожала этот цвет; еще и теперь, когда ей исполнилось двадцать четыре года, ночью она одевалась только в розовое. Сейчас она была похожа на маленькую девочку, стиснувшую от разочарования губы. При любом шорохе она готовилась раскрыть объятия, потому что когда мама и папа заходили пожелать ей спокойной ночи, она повисала на шее у каждого из них. Она привыкла это делать в первые годы жизни, когда ее детские ручки были маленькими и красивыми, словно у амурчика с картины.

И объятия, которыми родители отвечали на ее ласку, были жадными и ненасытными, часто мать прижимала ее к себе так сильно, словно хотела задушить.

Вот и в эту ночь она с нетерпением ждала объятий, думая о том, что каждый день может оказаться для нее последним. Некоторые утверждают, будто молодость – опасная, роковая пора жизни. Но у Дорис Бехтлер конечно же все складывалось иначе. Молодость и детство, ничем не омраченные, все еще не покинули ее тело и ее дух. То есть тело, разумеется, изменилось. Она была маленькая, а стала большая, вот и все. Ее глаза всматриваются в темноту обиженным, почти угрожающим взглядом. Она снова видит то, что было несколько часов назад. Она вошла в супружескую спальню, мать сидела у туалетного столика, перед овальным зеркалом. В зеркале отражались лицо матери, шея и открытые плечи. Дорис встала у нее за спиной, как будто позировала для фотографии, и положила руку ей на плечо. Она хотела бы подольше оставаться в этой позе, пока мать заканчивает краситься, наносит последние штрихи. Но вот макияж и прическа уже готовы, и мать разрешает Дорис войти в пространство, ограниченное зеркалом, застегнуть замочек жемчужного ожерелья и полюбоваться ее красотой. «Ты великолепна, мамочка». Мать вскочила с места – она уже опаздывала – и выбежала из комнаты. Дорис проводила взглядом фигуру, которая вначале до пояса отражалась в зеркале, а затем так быстро исчезла. Зеркало стало пустым и ненужным.

Залаял бульдог. Дорис открывает окно. Собака, которая находится на обширной площадке, огороженной металлической сеткой, нервно бегает взад-вперед. Сегодня полная луна, озеро не шелохнется. Или почти не шелохнется. Оно такое спокойное, что кажется, будто оно сгнило. Дорис накидывает розовый халатик, выскальзывает в коридор, стучится, а затем на цыпочках входит в комнату родителей, на кровати только мамина ночная рубашка, разложенная на пикейном одеяле и похожая на барельеф. На другой стороне кровати лежат пижамные брюки и расстегнутая куртка. Первые лучи утреннего солнца проникают в комнату и освещают два фетиша, ожидающие своих хозяев. Только Порция, только она одна умеет раскладывать на кровати ночное белье с таким удивительным искусством, что синьора, когда впервые увидела на кровати свою рубашку, сказала: «Это как будто я сама, мне кажется, я внутри».

Порция расценила это как комплимент, и с тех пор двадцать пять лет – то есть все то время, что супруги Бехтлер прожили вместе, – старательно придавала ночной рубашке синьоры сходство с живым существом. Порция была родом из маленькой деревушки в Вальбрембане, возле Бергамо. Она не знала ни слова по-немецки, однако очень быстро научилась говорить на немецко-швейцарском диалекте.

Когда родилась Дорис, единственная дочь хозяев, Порция смогла петь ей колыбельные на немецко-швейцарском диалекте. Она была одних лет с хозяйкой, но в ней не было энергии и жизнелюбия молодости. Когда наступало время досуга и свободы, она пользовалась им без особого удовольствия. Садилась на скамейку у озера словно бы нехотя. Порой она приходила в церковь и преклоняла колени. Ей казалось, что вместо алтаря она видит озеро. Она не молится. Но если бы кто-нибудь понаблюдал за ней, то подумал бы, что эта женщина наверняка очень религиозна. Она так сосредоточена на своих мыслях, словно отгородилась от всего остального мира, взгляд у нее затуманенный и недобрый. В глазах отражается ярость далеких предков, которые при встрече с хищниками отнюдь не всегда оказывались в роли жертвы. Вот какой была Порция в свободное время, с утра до вечера в четверг и после обеда в воскресенье. Когда она возвращалась домой, к хозяевам, ее лицо принимало обычное выражение, от преследовавших ее видений не оставалось никаких следов. Нежная зелень глаз сияла, как раньше, на губах играла приветливая улыбка. «Где ты была, Порция?» – спрашивала синьора. В этом озерном городе дело всегда кончается тем, что вы идете к озеру и долго смотрите на него. Но когда Порция долго смотрела на озеро, оно подчиняло ее себе. Ее глаза словно опускались на дно, и она не могла освободить их. Мертвые вещи преследовали ее. Невысокая, миловидная, с коротко остриженными черными, как вороново крыло, волосами, Порция была похожа на мальчика. Синьора Бехтлер не сомневалась в том, что Порция еще девственница. «Разве тебе не хотелось бы выйти замуж, обзавестись семьей?» – спросила она как-то. «Nein», – коротко ответила Порция. И не покривила душой. Ей действительно не хотелось заводить семью, и когда она вывозила на прогулку малышку Дорис, когда бежала с коляской по берегу Цюрихского озера, то давно уже успела забыть родной дом в деревне близ Бергамо и суровых стариков родителей ради маленькой девочки, которая по недоразумению время от времени называла ее мамочкой. Вот и сейчас тоже барышня относилась к ней не как к прислуге, а почти что как к матери. «Ты моя старая мамочка», – так она говорила. «Но я ровесница твой мамы». – «Нет, ты гораздо старше ее, потому что ты раньше была старая».

Девочка хотела сказать, что она – добрая волшебница, которая прибыла издалека и с помощью чар превратилась в молодую женщину. Дорис рассказала, что однажды зашла к ней в комнату и в ящике комода нашла прядь своих волос. Только волшебница стала бы хранить мои волосы в ящике, подумала Дорис.

Девочка росла, у нее было все, и все было почти по-настоящему. А сейчас она лежала в постели и ужасно злилась на родителей. Они же знают, что она не может заснуть, если они не поцелуют ее на ночь. В четыре часа утра к ней в комнату вошла Порция и села на кровать. Мама и папа не вернутся, сказала она. Девочка, точнее, барышня, издала вопль ярости. Порция должна объяснить, почему они не поцеловали ее на ночь. Только это для нее важно. На секунду Порция подумала, что барышня сошла с ума. Неужели она не поняла, что ее родители умерли? Их нашли в озере, медленно и четко произнесла Порция. Если это правда, если это соответствует действительности, Дорис хочет их увидеть. Она их увидит, думает Порция, они чинно лежат в гробах, их лица закрыты марлевыми повязками. Порция обнимает девочку, гладит по голове. Надломленная этой новостью, надломленная ужасом, Дорис смыкает усталые глаза и засыпает. Возможно, это почти правда, что они умерли. Порция остается в комнате еще какое-то время, пока дыхание Дорис не становится тихим и ровным.

После необходимых формальностей состоялись похороны. В протестантской часовне городского кладбища в Цюрихе Дорис прослушала проповедь пастора Антона, который когда-то ее крестил. А между тем в небо поднимался дым. Это горели они, дело было весной. Родители гордились ею, говорил Антон. Когда церемония закончилась, Дорис поблагодарила пастора и пригласила его на поминки. Дорис выбирала цветы для украшения часовни, но меню для поминок ей выбирать не пришлось. Оно было подробно расписано в завещании. Родители не забыли заказать закуски и вина к каждому блюду. Наследница была озадачена: как же это родители сумели дать подробные инструкции по проведению поминок? Вдобавок они распорядились насчет лимузинов для каждого из гостей. Это тоже было указано в завещании. Казалось, родители ничему не придавали значения, кроме организации поминального стола. Так что Дорис оставалось только позаботиться о цветах для часовни, поскольку на этот счет указаний не было. И она проявила разумную бережливость. Цветы в часовне были хоть и красивые, но неяркие, скромные, они не производили впечатления роскоши.

Дорис провела много времени в цветочном магазине. Порция стояла у нее за спиной и не говорила ни слова. Дорис была в старом черном пальто, непромокаемом берете и черных туфлях с почти квадратными носами. «Все это суета, и ничего больше», – вслух произнесла Дорис. Она имела в виду венки. Порция прикрыла глаза в знак согласия. Затем подошла ближе и сказала: думать, что все суета – это предрассудок, к тому же… Но Дорис возразила: нет, она не подвержена предрассудкам, а от запаха цветов у нее подкатывает к горлу тошнота. Вот эти цветы уже начали тлеть. Кроме того, у нее создалось впечатление, что цветы стоят слишком дорого. До сих пор, хоть она и была богата, ей не приходилось самой делать покупки. А теперь, когда она стала наследницей, ее поражало, как дорого надо за все платить. Пристальным взглядом она смотрит на желтые розы.

Раньше она не имела дела с деньгами. А сейчас надо было решать, сколько выделить на цветы для протестантской часовни. Прокат лимузинов, по ее мнению, стоил очень дорого. Да и ресторан тоже. Но надо было исполнить последнюю волю родителей. Она стала читать книги расходов за последние месяцы, как читают учебник, чтобы понять, сколько денег нужно человеку на жизнь. Ее ничуть не удивил размер состояния, которым она теперь владела. Ведь ей досталось все, и покойники, и недвижимость, и, размышляла она, значительная доля потустороннего ничто. Но ей поможет Порция. Если кто и способен понять, какова была воля почивших супругов Бехтлер, то только эта служанка. Порция попыталась объяснить ей, что поминки устроить необходимо, причем по первому разряду, чтобы все гости были довольны. Это застолье должно стать незабываемым, говорила Порция. Что касается пункта третьего, распоряжений об организации похорон, то тут Дорис в точности исполнила желания родителей. Которые, похоже, совпадали с желаниями Порции. Порция и барышня вдвоем сидели за письменным столом синьора Бехтлера и проверяли счета, пока Дорис не начала зевать. Это было такое скучное занятие, да и смерть казалась ей очень скучным делом. Помимо всего прочего, ей придется еще отвечать на письма с выражением глубокого соболезнования. И Дорис попросила Порцию сделать это за нее. Порция была очень довольна, что сможет помочь своей девочке, которая непременно хотела ответить на каждое соболезнование. «Только никого не забудь, Порция, ведь мамочка тоже писала такие письма, когда кто-то умирал. И она не хотела идти на похороны». Ночью Порция уселась за стол синьора Бехтлера и принялась за работу: а Дорис могла спокойно спать и больше ничем не заниматься. Она уже столько сделала. Нашла слова утешения для приглашенных, которые были так искренне опечалены смертью ее родителей. Надо же: оба сразу. Порция, вернувшись к себе в комнату, не торопилась ложиться. Она долго стояла одетая и размышляла. Выдвинула ящик комода и на самом дне нашла деревянный крест, единственную вещь, которую привезла с собой из Италии. Этот крест вложили в руки ее умирающей матери, а она в последний момент забрала его. Взяла и машинально сунула в карман. И пока поезд вез ее в Цюрих, она то и дело дотрагивалась до этого креста, не вынимая его из кармана. Ей казалось, что крест осквернен, и она не хотела, чтобы его увидел кто-то из пассажиров. А сейчас она держит его в руке. Поднимает над головой. Какую густую тень он отбрасывает. Затем она кладет крест на постель, на самую середину, на то место, где, как ей представляется, на другой постели когда-то лежали сложенные руки ее матери. Она украла крест. Хотела отыскать смысл всего этого. Она никогда не была верующей. Но сейчас ей казалось, что крест как будто говорит с ней. Он подсказывал ей разные мысли. Это был крест длиной и шириной примерно в двенадцать сантиметров, без изображения Спасителя. Не распятие, просто крест. Крест, думает Порция, сопровождает всех умерших. Сейчас он лежит на этой постели, неподвижный, как спящий скорпион. Ей кажется, что в этой вещице скрываются ответы на вопросы, которые она безотчетно задает самой себе. Украв крест, она совершила святотатство. Нельзя обкрадывать покойников – а ее мать, уже вступив в царство теней, улыбалась, как будто сознавала, что ее сопровождает животворящий крест. «Смотри, – сказал кто-то, – твоя мама улыбается». Иногда в момент смерти – Порция наблюдала это у животных – из-за судорожного сокращения мышц возникает гримаса, напоминающая улыбку.

Она наконец сняла свое черное пальто. Ей стало жарко, и она открыла окно. Тяжелые тучи закрывали луну, словно панцирем, и свет, проникавший в комнату, то становился ярче, то угасал, прерывистый, как ее мысли. Она почувствовала духоту, влажная весенняя жара уже давала о себе знать. Теперь она знала, зачем украла крест. Этой кражей она создала себе нишу, в которой смогла укрыться. Она взяла из ледяных, истонченных рук – так обычно говорят о руках покойников – культовый предмет словно по наитию. Порция не задумывала это заранее, просто вдруг захотелось отобрать у старухи то, чем она дорожила больше всего – чтобы наказать ее. Хотя бы раз в жизни сделать ей пакость. Порция всегда была кроткой и послушной. Ей приказывали доить коров, и она доила, хоть это занятие и вызывало у нее отвращение, потому что она не любила животных, уж если ухаживать, так за человеком, думала она. Но вокруг она видела главным образом животных, а из людей – своих родителей и крутившихся вокруг мальчишек. Мальчишек, которые мучили ящериц и кроликов. Порция не обижала животных, но при этом терпеть их не могла. Она доила коров. Угрюмо, со злобой в душе. Когда-нибудь она уйдет отсюда. К людям.

На птичьем дворе жили ее подружки – куры. Силой своего воображения она превращала их в женщин. На лапах у них вырастали каблуки, они открывали сумочку и доставали яйцо. А когда их загрызали бродячие собаки, волки или лисы, Порция говорила: но ведь это всего лишь куры. Ее ругали, кричали, что куры погибли по ее вине, потому что она не закрыла дверцу курятника. Вся эта кровь – на ее совести. Парни потешались над ней, потому что она позволяла хищникам расправляться с курами и кроликами, но глаза у парней были полны изумления и радости. Других событий в тех краях не происходило. В поезде она почувствовала себя свободной, разглядывала пейзаж за окном, который ей больше не доведется увидеть. Значит, она уже тогда смутно сознавала, что украла крест? Теперь Порция все поняла. Крест был у нее в кармане, когда синьора Бехтлер нанимала ее в служанки, она чувствовала, как этот кусок дерева при ходьбе бьет ее по бедру. Тогда им обеим было по восемнадцать лет. А теперь синьора мертва, и ее муж тоже. Они погибли в автомобильной аварии. Кусок дерева, лежавший в неподвижных руках ее матери, отомстил за себя. Вера и предметы культа всегда такие мстительные, думала Порция.

Наверно, мать Порции еще и сейчас, в могиле, стала бы поклоняться этому куску дерева. Ведь она благодарила его даже тогда, когда обнаруживала в курятнике растерзанных кур: виновата была только Порция. Вот Порция и сделала так, чтобы мать в могиле больше не могла молиться. Украв крест, отняла жизнь у той, кого уже не было среди живых. И теперь она в отчаянии, потому что не может больше поклоняться этому куску дерева, размышляет Порция.

В один из дней после похорон бульдог Альфред вбежал в спальню родителей и залаял. Дорис попыталась урезонить его. Ты не должен нарушать покой этой комнаты, объясняла она собаке. Ее голос звучал мягко, с той мягкостью, какая порой слышится в речи хозяев, когда они обращаются к работникам. Ей и так грустно, и, если придется грустить вдвоем, это будет уже чересчур: она не хочет, чтобы ей вторили. А он, Альфред, именно это и делает. Бульдог слушал ее, насторожив уши. Дорис заперла спальню родителей, которая осталась такой, какой была в ту ночь: нетронутая постель, с одной стороны разложена шелковая ночная рубашка, с другой – пижама хозяина дома. Дорис велела Альфреду смотреть на нее, когда она с ним разговаривает, и Альфред поднял лапу, которую Дорис тут же взяла в руку. Пес понял смысл этого ритуала: мы с тобой снова друзья. Для Дорис было большим облегчением, что Порция остается спокойной, послушной и вообще ведет себя так, словно ничего не случилось. За столом вместо семьи из трех человек теперь сидела только синьорина, и Порция подавала завтрак, обед и ужин ей одной. Между тем Альфред выражал скорбь как-то уж слишком бурно. На следующий день он опять пробрался в комнату на втором этаже и громко залаял. Дорис отхлестала бульдога поводком. Пес зарычал на нее. Неужели он считает, что скорбит по умершим сильнее, чем она? Дорис подарила пса пожилым супругам, у которых был дом с садом в Майлене. Впоследствии новые хозяева отравили Альфреда. Барышня пришла к старикам в сопровождении Порции. Муж и жена – их можно было принять за братьев – грелись на неярком солнышке в саду, прикрыв глаза, но не переставая наблюдать за тем, что происходит снаружи. Две очень высокие человеческие фигуры наклонились над псом и стали его разглядывать. Их глаза увлажнились и заблестели, они были полны сочувствия: «Он составит нам компанию».

– Мы так одиноки, синьорина Бехтлер, – произнесла старуха громким скрипучим голосом. Супруги молча осмотрели бульдога со всех сторон, затем пригласили синьорину и Порцию в дом. Предложили им по стакану воды. Хозяева и гостьи расселись, и началась немногословная беседа. Старики – высокие и сухопарые. У мужа седые волосы ежиком, у жены стрижка каре, волосы прямые. Старуха не спеша пьет воду из стакана. Беззвучно шевелит губами, а потом вдруг издает пронзительный, дикий вопль:

– Мой внук – красавец! – И после паузы добавляет: – Вон он, там. – И указывает своей костлявой рукой на этажерку. Там стоит фотография в серебряной рамке. Порция и Дорис смотрят на нее.

– Красивый мальчик, – говорят они. Старуха раздвигает углы рта в улыбке. И с ненавистью цедит сквозь зубы:

– Все говорят, что он похож на девочку.

Она замолкает, и лицо снова становится неподвижным. Но тут в разговор вступает старик. Он произносит слова с расстановкой, словно считает их. Им с женой остается не так много лет, чтобы радоваться дому и саду. И мальчику, похожему на девочку. Его взгляд становится непроницаемым. Время поджимает. Они многим пожертвовали, но, как это обычно бывает, взамен не получили ничего. Таков закон природы. И это их удручает. Мальчик, похожий на девочку, безмятежно показывает свои белые зубки, золотые кудри, небесно-голубые глаза, накрашенные губы и розовые щечки, как это делают тысячи и тысячи маленьких девочек. Он стоит на тумбочке и, возможно, ждет поры, когда станет похожим на мужчину, хотя, судя по его виду, он не так уж к этому стремится. Скорее наоборот, думает Порция: лишь бы только девочка оставалась такой же хорошенькой.

В стариках все еще были сильны земные желания. Дед снова и снова повторял, что хочет увидеть, как вырастет внук, дожить до времени, когда его голос станет мужским. До остального мира старику не было дела, все, что не касалось его внука, он воспринимал как досадную помеху. С настоящей собакой, бульдогом по имени Альфред, мальчик будет расти быстрее, у него появится стимул, чтобы стать мужчиной. Игрушечные звери из папье-маше и пластика тут не помогут. От них только беспорядок. Когда старики заходят в комнату внука, заполненную этим хламом, у них начинается приступ удушья. А бульдог, он настоящий.

Времена года следуют одно за другим, а Дорис сидит в кресле, в котором прежде сидел ее отец. Она не смогла найти себе иного занятия, кроме как предаваться скорби. Вокруг тишина. Дорис ничего не слышала. Даже нежного, умиротворяющего шелеста кружевных занавесей, которые словно вдыхают и выдыхают легкий бриз. Так, значит, их больше нет. Она проводила долгие часы в шезлонге, на лужайке, выходившей на берег озера. И размышляла. Хорошо жить на свете, когда ты ни в чем не нуждаешься. Как же ей было хорошо, даже при том, что ее родители умерли. Она здесь хозяйка. Властвует над опустевшим домом, садом, но также и над своими родителями. Когда люди умирают, мы в каком-то смысле становимся их властителями, их опекунами. Ей никогда не приходило в голову, что, возможно, все наоборот: это мертвые могут управлять нашими жизнями.

В тумане поверхность озера тускло отсвечивала, как почерневшее серебро, а сад жадно вбирал в себя влагу. Казалось, он превратился в болото, обитель усопших. Только одно живое существо дышало этим воздухом – она, Дорис. Стол из кованого железа, за которым они обычно ели в летнее время, был покрыт плотным слоем опавших листьев и стал немым, как все, что находилось в саду. Все слова, какие они сказали здесь друг другу, исчезли. Исчез даже тот едва уловимый, чистый, как колокольчик, звук, который бывает слышен после большого несчастья, а потом стихает, раздавленный чудовищной тяжестью. Вначале, когда после гибели родителей прошло всего несколько дней и потеря была еще свежа, Дорис слышала их голоса. Голоса отца и матери. Персиковое мороженое на столе. Малина, черная смородина, темно-лиловая черника. Разговор на диалекте, медлительный, монотонный. Желтые розы в саду покрылись шрамами. В дни рождения Дорис родители приглашали детей и устраивали прогулку по озеру на катере. Дорис охватила тоска. Катер все еще стоит в доке. Окна затянула паутина. Там живут призраки детей, их смех, happy, happy birthday, похожее на тоненький смех жужжание насекомых, жала и клешни в темноте. Катер сонно колышется, а вокруг – ядовитое зловоние стоячей воды.

В спальне родителей, которая уже несколько лет была заперта, как будто горел свет. Дорис вбежала в комнату. На нее смотрели безумные и печальные глаза Альфреда. Так ей почудилось. Пес лежал на кровати, свернувшись клубком. Дорис хотела погладить его, но он убежал. Дорис жалела, что наказала его тогда за неприлично громкий похоронный плач. Зря она подарила его старикам. Она говорила это Альфреду, пока искала его по всему дому, но собака исчезла. «Наверно, это был не Альфред, – подумала она. – Мне только показалось, что я вижу его глаза». В самом деле, ей не в чем было раскаиваться. Послышался голос Порции. «Это не Альфред, а я. Лежу здесь на кровати. Остальное – самовнушение». Дорис прекрасно знает, что Альфреда отравили его новые хозяева, так ведь? Или, быть может, Дорис верит в воскресение из мертвых? И Порция рассмеялась. Как не смеялась никогда в жизни. Это она здесь лаяла, она вселилась в душу Альфреда и в души супругов Бехтлер, а теперь вселится в душу Дорис. Безумные и печальные глаза Порции с восторгом смотрели на пламя, которое завивало занавеси, словно кудри красавицы перед балом. В руке она держала какой-то черный предмет, и он упорно не хотел гореть. Культовые предметы такие мстительные.