Текст книги "Череп под кожей"

Автор книги: Филлис Дороти Джеймс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

– Дорогой, ваш остров – это коллекция кошмаров, которые снаружи очаровательны, а внутри безобразны. Но разве здесь не произошло нечто ужасное в не столь отдаленном прошлом, настоящее убийство? Расскажите нам о Дьявольском котле.

Эмброуз старался не смотреть на нее. Один из черепов лежал отдельно от других, и он, обняв белый шар ладонями, попытался втиснуть его обратно на положенное место. Однако передвинуть его не удалось и вдруг челюсть отвалилась прямо у него в руках. Он затолкал ее обратно, вытер руки о платок и сказал:

– Больше тут нечего смотреть. А история эта довольно мерзкая. Она может быть интересна только тем, кому нравится думать о страданиях другого человека и представлять их.

Но это предупреждение и намек на неодобрение с его стороны Кларисса пропустила мимо ушей и вскричала:

– Дорогой, не будьте таким строгим! Этой истории как минимум лет сорок, и я все равно о ней знаю. Джордж мне рассказал. Но я хочу видеть, где все произошло. К тому же у меня к этому делу личный интерес. Джордж в то время был на острове. Вы знали, что Джордж был здесь?

Эмброуз коротко ответил:

– Да, знал.

– Как бы там ни было, вы вполне можете с нами поделиться, – произнесла Роума. – Кларисса не оставит вас в покое, пока вы этого не сделаете, к тому же все мы имеем право удовлетворить свое любопытство. Разве может быть что-то хуже этого места?

Все остальные молчали. Корделия подумала, что Кларисса и ее кузина не могут быть союзницами, даже когда речь идет о необходимости убедить кого-то в чем-то, и задалась вопросом, действительно ли Роуму разбирает любопытство или она готова слушать эту историю, чтобы наконец выбраться из склепа. В голосе Клариссы послышались жалобные нотки, как у капризного ребенка.

– Пожалуйста, Эмброуз. Вы обещали, что когда-нибудь расскажете. Почему не сейчас? В конце концов, мы уже здесь.

Эмброуз взглянул на сэра Джорджа. Казалось, он надеялся получить его согласие или по крайней мере хоть какой-то комментарий. Но если он и надеялся на поддержку Ральстона в споре с Клариссой, то его ждало разочарование. Лицо сэра Джорджа осталось беспристрастным, он со спокойным видом лишь наблюдал за происходящим.

– Ладно, если настаиваете, – нехотя согласился Эмброуз.

Он провел их к низкой двери в западном конце склепа. Дверь была сделана из дуба и почти почернела от времени, доски скрепляли между собой прочные железные полосы, а закрывалась она на двойной засов. Рядом с ней на гвозде висел ключ. Эмброуз отодвинул засовы, потом вставил в скважину ключ. Тот повернулся легко, но пришлось приложить недюжинные усилия, чтобы дверь открылась. Войдя внутрь, Эмброуз потянулся вверх и включил свет. Их взорам предстал узкий сводчатый проход, по которому рядом могли пройти только два человека. Эмброуз отправился вперед вместе с Клариссой. Роума пошла одна, за ней двинулись Корделия и Саймон. Замыкали шествие сэр Джордж и Айво.

Менее чем через двадцать футов коридор привел их к крутой каменной лестнице, которая изгибалась влево. Внизу она расширялась, но потолок все равно висел так низко, что Айво приходилось сутулиться. Проход освещали обычные лампы без абажуров, свисавшие с проводов, а воздух, хоть и затхлый, был достаточно свежим, чтобы они могли свободно дышать. Было очень тихо, и их шаги эхом отдавались от каменного пола. Корделии показалось, что они прошли, должно быть, две сотни ярдов, прежде чем приблизились к повороту, потом – ко второй лестнице, еще более крутой и грубой, чем первая, словно ее вырубили из скалы. И тут погас свет.

Шокированные тем, что внезапно оказались в полной темноте после искусственной яркости туннеля, все изумленно охнули. А одна из женщин – Корделия подумала, что это Кларисса, – закричала. Поборов мимолетную панику, она усилием воли успокоила сердце, которое бешено колотилось в груди, и, инстинктивно протянув руку в гущу тьмы, нащупала крепкое теплое предплечье под тонким хлопком. Это оказался Саймон. Она тут же отпустила его, но юноша почти сразу же сам схватил ее за руку. Потом послышался голос Эмброуза:

– Прошу у всех прощения. Я забыл, что свет отключается через определенное время. Сейчас найду выключатель.

По подсчетам Корделии, прошло около пятнадцати секунд, прежде чем свет снова зажегся. Моргая от яркого света, они смотрели друг на друга с несколько глуповатым видом. Саймон тут же отдернул руку, как будто обжегся, и отвернулся от нее. Кларисса строго произнесла:

– Жаль, что вы не предупредили нас, что собираетесь так глупо пошутить.

– Никаких шуток, уверяю вас. Больше этого не произойдет. В комнате над Дьявольским котлом совершенно обычное освещение. Осталось лишь сорок ярдов. К тому же вы сами настояли на этой экскурсии, помните?

Они спустились по лестнице при помощи веревки, продетой через кольца, вмонтированные в камень, – она служила чем-то вроде перил. Еще через тридцать ярдов проход расширялся, превращаясь в пещеру с низким потолком. Айво задал вопрос, и его голос прозвучал неестественно громко:

– Должно быть, мы находимся на расстоянии сорока футов от земли. Как вентилируется это помещение?

– Через шахты. Одна из них ведет к цементному бункеру, построенному во время войны для защиты острова с юга. Есть и ряд других. Говорят, что первую установил де Корси. Должно быть, Дьявольский котел был ему для чего-то нужен.

Посреди пола располагался люк, закрытый на две крепкие задвижки. Эмброуз подвинул их и открыл крышку. Они столпились вокруг, а потом, наклонив головы и устремив взгляды вниз, увидели железную лестницу, ведущую в грот. Под ними плескалось море. Сложно было определить, в какую сторону течет вода, но они видели, что свет проникает туда через отверстие в виде полумесяца, и впервые услышали слабый шорох моря и уловили характерный знакомый запах водорослей, отдающий солью. С каждой волной вода почти безмолвно заливалась в грот и омывала ступени лестницы. Корделия задрожала. Было что-то жестокое, почти жуткое в этом тихом размеренном плеске. Кларисса приказала:

– А теперь рассказывайте!

Эмброуз с минуту молчал, потом начал:

– Это случилось в 1940 году. Остров и замок захватило правительство, использовав его в качестве центра для приема и допросов иностранных граждан из стран Оси [27]27
  Военно-политический блок времен Второй мировой войны, в который входили Германия, Япония и Италия.


[Закрыть]. Речь шла о тех, кого война застала в Соединенном Королевстве. Так же туда попадали другие личности, включая некоторых британских подданных, которых подозревали в том, что они либо шпионят в пользу врага, либо как минимум сочувствуют нацистам. Мой дядя жил в замке с одним лишь слугой, и их переселили в одноэтажный домик недалеко от конюшни – туда, где сейчас живет Олдфилд. Разумеется, то, что происходило в замке, было страшнейшей тайной. Задержанные оставались тут сравнительно недолго, и у меня нет причин подозревать, что их пребывание было исключительно неприятным. Некоторых отпускали после допроса и «зачистки», других отправляли в лагерь на острове Мэн, третьих в конечном итоге, как я полагаю, ждал не самый приятный конец. Однако Джордж знает об этом месте больше меня. Как сказала Кларисса, он несколько месяцев служил здесь в числе молодых офицеров в 1940 году.

Эмброуз сделал паузу, но комментария опять не последовало. Он говорил так, будто сэра Джорджа не было рядом. Корделия увидела, как Роума взглянула на Ральстона с неким удивлением и чем-то вроде усталости, приоткрыла рот, но передумала говорить. При этом она продолжала смотреть на него пристально, будто видела впервые.

Эмброуз продолжал:

– Подробностей я не знаю. Но кому-то они известны, полагаю, хотя бы в той мере, в какой правда выплыла наружу. Должна существовать официальная версия инцидента, хотя ее никогда не обнародовали. Все, что я знаю, известно мне со слов дяди, который поделился со мной этой историей во время одного из моих редких приездов. На самом деле это скорее слухи.

Кларисса позволила себе продемонстрировать нетерпение самым очаровательным образом. Это выглядело, подумала Корделия, так же искусственно, как деланое отвращение, с которым она впервые взглянула на полку с черепами. Клариссе незачем было проявлять нетерпение. Она точно знала, что последует дальше.

Эмброуз раскинул пухлые руки и пожал плечами, как будто его принуждали к рассказу, которого он стремился избежать. Однако он мог бы и выкрутиться, если бы постарался, подумала Корделия и впервые задалась вопросом, не был ли этот разговор и даже само посещение склепа результатом сговора.

– В марте 1940 года, – продолжил Эмброуз, – на Корси находилось около пятидесяти заключенных, и среди них встречались убежденные нацисты, большинство из которых были немцами, застрявшими в Британии в начале войны. Одного из них – молодого человека двадцати двух лет – подозревали в том, что он выдал их секреты британским властям в ходе допроса. Возможно, так оно и было. С другой стороны, он мог быть и британским агентом, который работал под прикрытием и внедрился в их группу. Все, что я знаю, – это только слухи, причем второсортные. Но один факт не вызывает сомнений: группа нацистов провела тайный суд в церковном склепе, обвинила товарища в измене и приговорила к смерти. Потом они заткнули ему рот, связали руки и спустили по проходу в этот грот – Дьявольский котел. Как видите, здесь есть узкий проход, который ведет к восточной бухте, но во время прилива грот всегда затапливается. Они привязали жертву к той железной лестнице и оставили там, чтобы утонул. Это был очень высокий молодой человек. Он умирал в темноте медленно и мучительно. Потом один из заговорщиков спустился сюда и отвязал тело, спустив его в море. Когда через два дня труп всплыл, обнаружилось, что его запястья разрезаны почти до кости. Один из его сокамерников рассказал, что молодой человек находился в сильной депрессии, поэтому возникло предположение, что он сам связал себе запястья и сам погрузился в море. Никто из судей и палачей больше не проронил ни слова.

Роума спросила:

– Тогда каким образом все это выяснилось?

– В итоге кто-то проговорился, я полагаю, но только после окончания войны. Олдфилд тогда жил в Спимуте, а сюда приезжал работать в рядах вооруженных сил. Возможно, он слышал какие-то сплетни. Сейчас он в этом не признается, но, должно быть, кто-то на острове что-то подозревал. Возможно, кто-то даже попустительствовал тому, что произошло, или просто закрыл на это глаза. В конце концов, всем тут управляли военные. И все же кучка заговорщиков добралась до ключей от склепа и тайного хода и умудрилась вернуть их на место так, что никто ничего не заметил. Это позволяет предположить, что кое-кто из официальных лиц допустил оплошность.

Кларисса повернулась к мужу.

– Как его звали, дорогой, того мальчика, который погиб?

– Его звали Карл Блайт.

Кларисса повернулась к собравшимся. Ее голос звенел, словно она была на грани истерики.

– И удивительнее всего, что он был англичанином. Во всяком случае, его отец точно. А мать была немкой. А Джордж учился с ним в школе, не правда ли, дорогой? Они оба учились в Мелхерсте. Он был на три года старше, ужасный мальчик, очень жестокий, один из тех насмешников, которые отравляют жизнь другим мальчикам, так что они с Джорджем не особенно дружили. Джордж даже, можно сказать, ненавидел его. И вот он попадает сюда прямо в руки к Джорджу. Разве это не странно?

– Не особенно, – отозвался Айво. – Британские частные школы выпустили достаточно учеников, сочувствовавших нацистам, и здесь в 1940 году можно было встретить многих из них.

Корделия уставилась на железную лестницу. Свет в коридоре, слепящий и яркий, ничуть не сглаживал неприятный эффект, а скорее усиливал. В былые дни жестокость человека к ближнему своему была покрыта мрачным саваном: популярны были душные нездоровые подземные темницы, освещение в которых ограничивалось при помощи узких окон-щелей. Зато современные комнаты для допросов и камеры пыток сияли в свете многочисленных ламп. Технократам, причиняющим боль, хотелось воочию видеть плоды своих стараний. Это место вдруг показалось ей невыносимым. Холод в проходе усиливался. Чтобы не дрожать, ей пришлось напрячь мышцы рук и сжать кулаки. В ее воображении туннель позади них растянулся до бесконечности, и теперь они были обречены нестись по залитому светом проходу как испуганные крысы. Она почувствовала, как капля пота скатилась по ее лбу и попала в глаз, причинив жгучую боль, и прекрасно поняла, что с холодом это не связано. Она заставила себя заговорить, надеясь, что голос ее не выдаст:

– Мы можем уйти отсюда? Я чувствую себя как вуайеристка.

Айво добавил:

– А я замерз.

Кларисса тут же подключилась и театрально задрожала. И тогда впервые заговорил сэр Джордж. Корделия задумалась, в том ли дело, что ее органы чувств перестали работать должным образом, или в том, что эхо странным образом отражалось от низкого потолка, но его голос звучал совершенно иначе:

– Если моя жена удовлетворила свое любопытство, вероятно, мы можем идти. – Он вдруг дернулся вперед и, прежде чем они догадались, чего ожидать, поставил ногу позади открытого люка и пнул его. Люк с шумом захлопнулся. Стены как будто вздрогнули, и пол затрясся у них под ногами. Должно быть, все они завизжали, но их слабые вскрики утонули в вибрирующем реве. Когда он затих, все молчали, а сэр Джордж развернулся и направился к выходу.

Корделия оказалась впереди остальных. Страх и отупляющая боль, которая была сильнее страха и только обостряла клаустрофобию, толкали ее вперед. Даже склеп с аккуратным оссуарием казался приятнее этого ужасного места. Она наклонилась и подняла аккуратно сложенный бумажный прямоугольник почти инстинктивно и без любопытства, даже не перевернув его, чтобы посмотреть, написан ли на нем адрес. В резком свете единственной лампы аккуратно нарисованный череп и напечатанная цитата были прекрасно видны, и она поняла, что с самого начала знала, что именно перед ней.

Твоя смерть предопределена; таковы последствия убийства.

Значенья не имеет ни безлюдье, ни праведника вздох,

Когда известно, что черные дела лишь смерть способна излечить.

Не вполне точно, подумала она: несомненно, в начале должно стоять «моя» а не «твоя», – но смысл был предельно ясен. Она засунула записку в карман рубашки и повернулась, дожидаясь остальных и пытаясь вспомнить, кто где стоял, когда выключился свет. Естественно, все произошло именно здесь, в том месте, где туннель изгибался. Кому-то из них потребовалось несколько секунд, чтобы метнуться назад под покровом тьмы, – кому-то, кто уже подготовил записку, кто не волновался, а, наоборот, даже порадовался бы, если бы Кларисса узнала: ее враг среди них. А если бы кто-то заметил записку раньше или вся группа держалась вместе, ее обязательно вручили бы Клариссе. Она была адресована ей – это было напечатано на ней тем же шрифтом. Вероятнее всего, злоумышленником был Эмброуз. Слишком удачно выключился свет. Но это мог сделать и любой другой человек, кроме Саймона. Она чувствовала, как крепко он держит ее за руку.

Потом показались остальные. Корделия стояла под лампой и разглядывала их лица. Но ни на одном не отражалось беспокойство, никто не выказал удивления и не опустил глаза. Присоединившись к ним, она впервые поняла, почему Кларисса испытывает такой страх. До этого послания казались ей не более чем детской шалостью, из-за которой ни одна умная женщина не стала бы волноваться ни секунды. Но они просто дышали ненавистью, а ненависть, как ни крути, не может быть явлением незначительным. Они действительно казались детскими, но за этой «детскостью» скрывался тщательно продуманный злой умысел, и угрозы, о которых в них говорилось, вполне могли оказаться реальными. Она думала, нужно ли и дальше скрывать эту записку и те, что пришли раньше, от Клариссы и не стоит ли ей усилить бдительность. Но она получила четкие инструкции: беречь Клариссу от любых беспокойств и раздражений перед спектаклем. После спектакля будет еще достаточно времени, чтобы решить, что предпринять. А до того как поднимется занавес, осталось меньше четырех часов.

Минуя черепа, на этот раз без особого внимания, Корделия обнаружила, что Айво оказался рядом с ней. То ли по необходимости, то ли нарочно, он шел медленнее, чем остальные, и она сбавила шаг. Он сказал:

– Поучительный эпизод, вам не кажется? Бедный Ральстон! Насколько я понимаю, вся эта сцена и его муки совести явились жертвоприношением во славу супружеской откровенности. Что вы обо всем этом думаете, о, мудрая Корделия?

– Я думаю, что это ужасно.

И они оба знали, что она думала не только о предсмертной агонии несчастного бунтаря, одинокой и ужасной смерти. С ними поравнялась Роума. Корделия увидела, что она впервые оживилась, а ее глаза горят ярким недобрым светом.

– Что ж, это был омерзительный спектакль, – заявила Роума. – Для тех из нас, кому посчастливилось не связать себя ни с кем узами брака, святой матримониальный союз предстал как нечто далекое от святости. Даже ужасающее.

Айво согласился:

– Брак действительно ужасает. По крайней мере у меня возникло такое впечатление.

Роума не унималась:

– Она всегда поднимает себе боевой дух перед спектаклем, проявляя жестокость?

– Разумеется, она нервничает. У всех людей это проявляется по-разному.

– Но это всего лишь любительское выступление, Господи Боже! В театре не поместится больше восьмидесяти человек. А она считает себя профессионалкой. Как думаете, что чувствовал Джордж Ральстон, когда стоял там? – В ее голосе звучало явное удовлетворение.

Корделия хотела сказать, что достаточно было взглянуть на лицо сэра Джорджа, чтобы понять, о чем он думает. Но она промолчала. Айво заметил:

– Как многие настоящие солдаты, Ральстон – человек сентиментальный. Он возводит в абсолют такие понятия, как «честь», «справедливость», «верность», и привязывает их к своему сердцу стальными путами. По мне, это весьма похвально. И объясняет его некую… суровость.

Роума пожала плечами.

– Если вы хотите сказать, что он слишком хорошо себя контролирует, то я с вами соглашусь. Было бы интересно взглянуть, что случится, если когда-нибудь он этот контроль потеряет.

Кларисса повернулась и обратилась к ним повелительным самодовольным тоном:

– Вы трое, пойдемте. Эмброуз хочет закрыть склеп. А я хочу обедать.

Глава двадцатая

Контраст между нагретой солнцем террасой, где обед вновь подали на накрытом льняной скатертью столе, и темным зловонным Дьявольским котлом был разителен, и Корделия словно потеряла ориентацию в пространстве. Этот короткий спуск в адскую пропасть прошлого словно произошел в другом месте и в другое время. А при виде искрящегося моря, на котором колыхались рыбацкие суденышки, пытавшиеся поймать попутный ветер, легко было представить, будто ничего этого и не было, будто вымерший от чумы двор де Корси, агония Карла Блайта, умиравшего долгой мучительной смертью, лишь обрывки кошмара и реальности в этом не больше, чем в страшных комиксах.

Еда была легкой – салат из водяного кресса и авокадо, за которым последовало суфле из лосося. Вероятно, такие блюда должны были способствовать хорошему пищеварению у особо раздражительных лиц. Но даже если и так, ни один из них не ел с аппетитом или явным удовольствием. Корделия взяла бокал рислинга и заставила себя проглотить лосося, скорее зная, чем чувствуя, насколько он вкусен. Мимолетная эйфория Клариссы сменилась молчаливой озабоченностью, которую никто не решался нарушить. Роума устроилась на ступеньке в конце террасы, поставив ничуть не интересующую ее тарелку на колени, и с тоской вперила взгляд в море. Сэр Джордж и Айво стояли рядом, но ни один из них не произнес ни слова. Зато все, кроме нее и Клариссы, постоянно пили. Эмброуз почти ничего не говорил, а только ходил между гостями, наполняя бокалы. Его яркие глаза лучились весельем и снисходительностью, словно они были детьми, которые вполне предсказуемо вели себя в стрессовой ситуации.

Удивительно, но душой компании был Саймон. Он много пил, поскольку Кларисса не следила за ним, и прикладывался к вину так, будто это было пиво. Рука его была нетвердой, а глаза горели. Где-то без десяти час он вдруг во всеуслышание объявил, что собирается плавать, и оглядел собравшихся, словно ожидая, что всех непременно заинтересует эта новость. Никто не обратил на него внимания, но Кларисса заметила:

– Только не сразу после еды, дорогой. Сначала прогуляйся.

Ее заботливый тон был настолько неожиданным, что все подняли глаза. Юноша вспыхнул, напряженно кивнул и исчез. Вскоре после этого Кларисса отставила тарелку, посмотрела на часы и сказала:

– Пора отдыхать. Кофе не надо, благодарю вас, Эмброуз. Я никогда не пью кофе перед спектаклем. Я думала, вы знаете об этом. Вы не могли бы попросить Толли побыстрее принести чай? Китайский чай. Она знает, какой я люблю. Джордж, зайдешь ко мне через пять минут? Увидимся позже, Корделия. Лучше минут в десять второго.

Кларисса медленно прошествовала по террасе, намереваясь изобразить грациозный театральный уход. Впервые она показалась Корделии ранимой, почти жалкой в своем одиноком эгоцентричном страхе. Ей захотелось последовать за ней, но она знала, что это лишь разозлит Клариссу. К тому же она не боялась, что Кларисса найдет очередную записку под дверью. Корделия проверила комнату, перед тем как спуститься к обеду, и знала, что человек, который приложил руку к происходящему, принимал участие в трапезе. Лишь Саймон ушел раньше остальных. А она ни на мгновение не верила, что злоумышленником может оказаться он.

Вдруг Роума поднялась и поспешила за кузиной почти бегом. Взгляды Эмброуза и Айво встретились, но оба молчали, по-видимому стесненные присутствием сэра Джорджа. Он прогулялся до конца террасы, не поворачиваясь к ним лицом, с кофейной чашкой в руках и, похоже, считая минуты. Потом взглянул на часы, вернул чашку на стол и направился к застекленным дверям. Обернувшись на пороге, поинтересовался:

– Когда начинается спектакль, Горриндж?

– В три тридцать.

– Переодеться нужно до этого?

– Кларисса на это рассчитывает. После спектакля в любом случае не будет времени. Ужин начинается в семь тридцать.

Сэр Джордж кивнул и исчез. Айво произнес:

– Кларисса управляет своими рабами с брутальной точностью армейского командира. Через десять минут ваша очередь заступать на службу, Корделия. Вы точно успеете выпить вторую чашечку кофе.

Когда Корделия отперла спальню и прошла через смежную дверь, сэр Джордж еще был у жены. Он стоял у окна и смотрел на море. Круглый серебряный чайный поднос с одной-единственной чашкой и блюдцем и изящным чайником из того же сервиза так и стоял на прикроватном комоде. Кларисса не притронулась к чаю. Актриса, все еще в бермудах и рубашке, мерила комнату шагами, щеки ее раскраснелись.

– Она попросила у меня двадцать пять тысяч! Так прямо и выпалила! Вся залилась румянцем, как ребенок, который решил попросить больше денег на карманные расходы! И почему именно сейчас? Нельзя было подождать окончания спектакля? А кто-то еще рассуждает о глупости! Она что, специально пыталась меня расстроить?

Сэр Джордж ответил не поворачиваясь:

– Это важно для нее, надо полагать. Она не могла больше ждать. Ей хотелось узнать ответ поскорее. Довольно сложно улучить момент, чтобы остаться с тобой наедине.

– Она вечно все делала не вовремя, даже в детстве. Если можно было подобрать самый неподходящий момент для чего бы то ни было, поверь, Роума угадывала его безошибочно. Это неотъемлемая часть ее бездушной сущности. Боже правый, сейчас она точно пришла не вовремя!

Он отозвался, не отходя от окна:

– А что, она действительно могла подобрать правильный момент?

Кларисса как будто его не слышала.

– Я сказала ей, что не готова передавать капитал на поддержку любовника, который даже не смог набраться смелости или приличия прийти и попросить у меня денег лично. А еще дала ей совет: если тебе приходится покупать мужчину, то мужчина этого недостоин. А если не можешь получить секс, не покупая его, значит, ищи подешевле. Разумеется, она безумно любит его. Вот в чем суть этой затеи с магазином – хитрый план, чтобы увести его от жены. Роума влюбилась! Я бы даже прониклась к нему сочувствием, если бы он не был таким дураком. Когда некрасивая старая дева сорока пяти лет влюбляется впервые в жизни, да еще пристращается к сексу, объекту любви можно сказать только одно: храни тебя Бог!

– Дорогая, но разве это наша забота?

Она огрызнулась:

– Моя забота – деньги. Помимо всего прочего, у них нет ни единого шанса на успех. Ни капитала, ни опыта, ни здравого смысла. С чего мне выбрасывать деньги на ветер?

Она повернулась к Корделии:

– А вам лучше пойти и переодеться. Потом заприте комнату и уходите отсюда. Я не хочу, чтобы вы суетились за стенкой, пока я отдыхаю. Полагаю, вы снова наденете этот индийский наряд. На это вам много времени не потребуется.

– Мне вообще не требуется много времени на то, чтобы одеться, – заметила Корделия.

– Или раздеться. Не сомневаюсь.

Сэр Джордж резко повернулся и тихо произнес:

– Кларисса!

Она улыбнулась, довольная, и, подойдя к нему, нежно потрепала его по щеке, как будто перед ней была собака.

– Милый Джордж… Всегда такой галантный!

– Я хотела спросить, не желаете ли вы, чтобы я осталась у себя, пока вы отдыхаете. Смежную дверь можно открыть или закрыть на замок, как хотите. Я не буду шуметь, – произнесла Корделия.

– Я же сказала! Я не хочу, чтобы вы сидели за стенкой или где-то поблизости. Возможно, мне захочется повторить что-то из роли, а я не могу это делать, когда знаю, что кто-то слушает. Надеюсь, что за тремя запертыми дверями и с учетом того, что в комнате нет телефона, меня оставят в покое. – Вдруг она завопила: – Толли!

Толли вышла из ванной в темной одежде и с отсутствующим, как никогда, выражением лица. Корделия задалась вопросом, как много она услышала. Не нуждаясь в дальнейших указаниях, Толли подошла к платяному шкафу и, достав атласный халат Клариссы, перебросила его через руку. Потом подошла и молча встала рядом со своей госпожой. Кларисса расстегнула рубашку, и та упала на пол. Толли даже не попыталась поднять ее, а принялась расстегивать сзади бюстгальтер Клариссы. Когда Толли закончила, Кларисса сняла его и, вытянув руку, изящно бросила на пол, потом расстегнула шорты, стянув их вместе с трусиками, тоже уронила на пол. Мгновение она простояла без движения, ее бледное тело пестрело бликами в солнечном свете: полные, почти тяжелые груди, тонкая талия, угловатые бедра и копна пшенично-золотых волос. Толли неторопливо развернула халат и протянула его застывшей в ожидании Клариссе, потом опустилась на колени, собрала сброшенную одежду и направилась в ванную. Корделия подумала, что стала свидетелем ритуальной демонстрации почти невинного сладострастия, менее вульгарного, чем можно было ожидать, скорее нарциссического, чем провокационного. Ее охватило убеждение, настолько же твердое, насколько и иррациональное, что именно этот образ Клариссы она запомнит на всю жизнь. Чем бы ни руководствовалась Кларисса, это мимолетное торжество собственной красоты, похоже, успокоило ее. Она произнесла:

– Не обращайте на меня внимания, мои милые. Вы же знаете, как я себя чувствую перед спектаклем. – Она повернулась к Корделии. – Заберите из комнаты все, что нужно, и оставьте мне оба ключа. Я поставлю будильник на два сорок пять, так что к этому времени можете вернуться. Я сообщу, если у меня будут для вас указания на время спектакля. И не рассчитывайте посмотреть его из зрительного зала. Возможно, вам придется остаться за кулисами.

Корделия оставила их и вернулась в комнату через смежную дверь. Сменив длинное хлопковое платье на рубашку и джинсы, она задумалась о странной просьбе Роумы. Почему она не поступила более благоразумно и не подождала окончания спектакля, когда могла бы застать кузину в эйфории от успеха? Вероятно, ей показалось, что это единственный удобный момент, последняя возможность. Если спектакль провалится, к Клариссе невозможно будет подойти. Вероятно, она даже уедет с острова без ужина в ее честь. Но, разумеется, Роума достаточно хорошо знала кузину, чтобы понимать: какой бы момент она ни выбрала, ее ждет неудача. На что она надеялась? Что Кларисса сделает еще один широкий жест, как с Саймоном Лессингом? Что не устоит перед возможностью сыграть маленькую, но благодарную роль щедрого покровителя? Корделия подумала, что из этого можно сделать два вывода: Роума отчаянно нуждалась в деньгах; Роума уж точно не рассчитывала на успех Клариссы.

Корделия энергично расчесала волосы, без энтузиазма окинула себя взглядом в зеркале и заперла дверь спальни, оставив ключ в замке. Потом постучала в смежную дверь и вошла. Ключ от этой двери находился в замке со стороны Клариссы. Сэр Джордж и Толли уже ушли, и Кларисса сидела у туалетного столика, расчесывая волосы длинными уверенными движениями. Не поворачиваясь, она спросила:

– Что вы сделали с вашим ключом?

– Повернула и оставила в замке. Запереть смежную дверь?

– Нет. Я сама об этом позабочусь. Я хочу удостовериться, что вы заперли наружную дверь.

– Я услышу, если вы меня позовете, – сказала Корделия. – Если понадоблюсь, буду в конце коридора. Я могу взять стул из своей комнаты и посидеть там с книгой.

Кларисса разъярилась:

– Вы плохо понимаете по-английски? Пытаетесь шпионить за мной? Я же сказала: не хочу, чтобы вы сидели за стенкой, так же как не хочу, чтобы на цыпочках расхаживали по коридору. Мне не нужно, чтобы вы или кто-либо еще находились рядом. Единственное, чего я хочу, – полного покоя! – В ее голосе послышались истеричные нотки, которые нельзя было спутать ни с чем.

– Тогда не согласитесь ли вы свернуть полотенце в плотный валик и положить его под дверь? – спросила Корделия. – Я не хотела бы, чтобы под нее подсунули записку.

Кларисса резко ответила:

– Что вы имеете в виду? Ничего не произошло с тех пор, как я приехала, ничего!

Корделия постаралась ее успокоить:

– Я просто хочу, чтобы так было и дальше. Если тот, кто посылал эти письма, приедет на остров, он может попытаться доставить вам очередной конверт. Я думаю, это маловероятно. Наверное, больше вы не получите ни одного письма. Но я не хочу рисковать.

– Ладно. Неплохая мысль, – грубо отрезала Кларисса. – Я закрою щель между дверью и полом.

Казалось, больше добавить было нечего. Когда Корделия вышла, Кларисса последовала за ней, плотно закрыла дверь и повернула ключ. Звяканье металла было совсем тихим, как слабый щелчок, но Корделия отчетливо его услышала. Кларисса заперлась у себя в комнате. Больше она ничего не сможет сделать до двух сорока пяти. Она взглянула на часы. Они показывали только двадцать минут второго.