Текст книги "Пристрастие к смерти"

Автор книги: Филлис Дороти Джеймс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 36 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]

– Я знаю, разумеется, по какой причине вы здесь, – сказал он. – Чудовищное событие. Мне все еще трудно поверить в его реальность. Догадываюсь, что то же самое говорили вам все родственники и друзья покойного. Жестокое убийство – это то, что обычно случается только с посторонними, но ни в коем случае не с кем-то, кого ты знаешь.

– Как вы узнали об убийстве?

– Леди Бероун позвонила мне вскоре после того, как ее навестили ваши люди, и я, как только освободился, поехал к ним. Хотел предложить любую помощь, какая в моих силах, ей и леди Урсуле. Подробности мне до сих пор неизвестны. У вас уже есть хоть какая-то ясность: что именно случилось?

– У обоих перерезано горло. Мы пока не знаем, почему и кем.

– Это я понял из газет и теленовостей, но информация дается крайне ограниченная – похоже, намеренно. Насколько я понимаю, вы рассматриваете это как убийство?

– Нет никаких свидетельств того, что это был сговор о коллективном самоубийстве, – сухо ответил Дэлглиш.

– А дверь, ну та, что ведет в ризницу или где там нашли тела… Могу я спросить, была ли она открыта, или это вопрос, на который вы не должны отвечать?

– Она была не заперта.

– Что ж, это по крайней мере хоть как-то утешит леди Урсулу. – Он не стал прояснять смысл своего замечания, да в этом и не было нужды. Помолчав, он спросил: – Что вы хотите от меня, коммандер?

– Я бы хотел, чтобы вы нам рассказали о лорде Бероуне. Это убийство может оказаться тем, чем оно кажется на первый взгляд: он впустил кого-то, и этот кто-то – незнакомец – убил их обоих. Но если все не так просто, то нам нужно знать о нем как можно больше.

– В том числе: кому было известно, где он собирался провести вчерашний вечер и кто ненавидел его настолько, чтобы перерезать ему горло?

– В том числе все, что вы знаете и что может иметь хоть какое-то отношение к делу.

Лампарт помолчал, словно собираясь с мыслями и приводя их в порядок. На самом деле в этом не было никакой необходимости: они оба знали, что его мысли давно уже в полном порядке.

– Не думаю, что я могу существенно вам помочь. Ничто из того, что я знаю о Поле Бероуне или о чем догадываюсь, не имеет ни малейшего отношения к его смерти. Если бы вы спросили меня о его врагах, я бы сказал, что они могли у него быть политические противники. Но думаю, что у него их было меньше, чем у любого другого члена правительства, и в любом случае они не убийцы. Мысль о том, что это преступление политическое, абсурдна. Если, конечно… – Он снова сделал паузу, Дэлглиш ждал. – Если, конечно, у кого-то на крайнем левом фланге не было личной неприязни. Но это сомнительно. Более чем сомнительно – смешно. Саре, его дочери, активно не нравились его политические взгляды, но у меня нет никаких оснований полагать, что люди, с которыми она связана, и даже ее друг-марксист, способны дойти до кровопролития.

– Что это за люди?

– О, какая-то малозначительная революционная группа, левые экстремисты. Вряд ли о них пишут в «Лейбор».<sup>[21]21
  Информационный бюллетень Британского конгресса тред-юнионов, публикует материалы об английском и международном профсоюзном движении, а также на внутриполитические и международные темы.


[Закрыть]</sup> Я думал, вы это уже выяснили. Разве в обязанности специальной службы не входит слежка за такими людьми? – Взгляд его был открытым и лишь отчасти вопросительным, но Дэлглиш уловил нотку презрения и неприязни в его хорошо контролируемом голосе и подумал: интересно, уловила ли ее и Кейт?

– А кто ее друг?

– О, помилуйте, коммандер, я его не обвиняю. Я вообще никого не обвиняю. – Дэлглиш молчал, ему было интересно, какой длины паузу Лампарт сочтет убедительной, прежде чем выдаст информацию. – Его зовут Айвор Гаррод. Знаменосец всех модных радикальных сборищ. Я видел его лишь однажды, на Камден-Хилл-сквер. Месяцев пять назад Сара привезла его туда на ужин – полагаю, специально, чтобы позлить отца. Это было застолье, о котором я предпочел бы не вспоминать. Но из тогдашних его высказываний можно было понять, что насилие, которое он проповедует, – это нечто гораздо более грандиозное, чем всего лишь убийство одного экс-министра-консерватора.

– Когда вы в последний раз видели сэра Пола Бероуна? – спокойно спросил Дэлглиш.

Смена темы явно смутила Лампарта, но он ответил так же спокойно:

– Месяца полтора назад. Мы были уже не так дружны, как прежде. Вообще-то я собирался позвонить ему сегодня и спросить, не поужинает ли он со мной на днях, если, конечно, обращение в религию не лишило его вкуса к хорошей еде и вину.

– Зачем вы хотели его увидеть?

– Чтобы спросить, что он намерен предпринять в отношении своей жены. Вы, конечно, знаете, что он недавно сложил с себя парламентские полномочия, а также ушел в отставку с поста младшего министра, и вы наверняка не хуже меня знаете почему. Он собирался вообще устраниться от публичной жизни. Вот я и хотел поинтересоваться, не означает ли это также и расторжение брака. В этом случае вставал вопрос о финансовом обеспечении леди Бероун, Барбары. Она моя кузина, я знаю ее с детства, поэтому заинтересован в ее судьбе.

– Насколько заинтересованы?

Лампарт через плечо взглянул в окно на блондинку, все еще терпеливо наматывавшую круги по лужайке в сопровождении медсестры. Казалось, его внимание полностью переключилось на них, но вскоре он взял себя в руки – чуть слишком очевидно – и снова повернулся к Дэлглишу:

– Простите. Насколько заинтересован? Я не собираюсь на ней жениться, если вы это имели в виду, но я за нее беспокоюсь. Последние три года я был не только ее кузеном, но и любовником. Наверное, можно сказать, что я существенно заинтересован.

– Ее муж знал о вашей любовной связи?

– Понятия не имею. Обычно мужья чувствуют подобные вещи. Мы с Полом виделись очень редко, так что никакой неловкости между нами не возникало. Мы оба – занятые люди, и теперь у нас мало общего. Кроме Барбары, разумеется. В любом случае с этической точки зрения он был не в том положении, чтобы возражать: у него тоже была любовница, как вы, не сомневаюсь, уже выяснили. Или этот ком грязи вы еще не разворошили?

– Хотел бы я знать, как вам удалось его разворошить? – сказал Дэлглиш.

– Барбара мне сказала. А она догадалась или, скорее, узнала. Она наняла частного детектива года полтора назад, и тот его выследил. Чтобы быть точным, она рассказала мне о своих подозрениях, а я от ее имени связался с надежным человеком. Не думаю, что неверность мужа ее сильно расстроила. Просто она хотела точно знать. Вряд ли Барбара видела в этой женщине серьезную соперницу. По правде сказать, я подозреваю, что ей такая ситуация даже нравилась. Она ее забавляла и давала в руки, на случай необходимости, инструмент воздействия на него. Ну и, разумеется, освобождала от неприятной необходимости спать с ним, по крайней мере регулярно. Впрочем, она не запирала дверь своей спальни. Барбара любила время от времени получить доказательство того, что Пол все еще увлечен ею.

Он на удивление откровенен, отметил про себя Дэлглиш, притом без необходимости. Интересно, это с виду наивное желание признаваться в собственных интимных тайнах и тайнах других людей продиктовано сверхдоверием, самонадеянностью и тщеславием или имеет какой-то более низменный мотив? Лампарт был бы не первым убийцей, считающим, что если рассказать полиции факты, о которых она не имеет права спрашивать, то она скорее всего не станет подозревать наличие более опасных секретов.

– А он был все еще увлечен ею? – спросил Дэлглиш.

– Думаю, да. Жаль, что его здесь нет, чтобы спросить у него самого. – Он быстро и, к удивлению Дэлглиша, неуклюже встал и прошел к окну, словно его вдруг охватило беспокойство. Дэлглиш молча наблюдал за ним. Внезапно Лампарт прошагал к столу, снял трубку и набрал номер.

– Сестра, думаю, миссис Штайнер достаточно упражнений на свежем воздухе. Сегодня слишком холодное утро для неторопливых прогулок. Скажите ей, что я зайду посмотреть ее через… – он взглянул на часы, – через пятнадцать минут. Благодарю вас. – Положив трубку, он вернулся в кресло и сказал почти грубо: – Давайте перейдем прямо к делу, если не возражаете. Полагаю, вам от меня нужно некое заявление, где, с кем я был и что делал в тот момент, когда умер Пол. Если это убийство, то я не настолько наивен, чтобы обманывать себя, думая, будто не являюсь подозреваемым.

– Дело не в подозрениях. Мы обязаны задать эти вопросы всем, кто был тесно связан с сэром Полом.

Лампарт внезапно взорвался смехом – громким, хриплым и безрадостным.

– Тесно связан! Да, наверное, можно и так сказать. Должно быть, это тоже рутинная фраза. Разве не это вы обычно говорите своим жертвам? – Дэлглиш промолчал, его молчание, казалось, раздражало Лампарта. – Где я должен сделать это… ну, свое заявление? Здесь, в местном полицейском участке, или у вас, в Скотленд-Ярде?

– Можно в моем офисе, если вам удобно. Сегодня вечером вас устроит? Но можно и в местном полицейском участке – это сэкономит вам время. Однако мы были бы вам благодарны, если бы его суть вы изложили нам прямо сейчас.

– Вы наверняка обратили внимание, – сказал Лампарт, – что я не пригласил сюда своего адвоката. Не думаете ли вы, что это свидетельствует о моем трогательном доверии полиции?

– Если вам требуется адвокат – это ваше право.

– Не требуется. Он мне не нужен. Боюсь вас разочаровать, коммандер, но думаю, что у меня есть алиби. Разумеется, в том случае, если Бероун умер между семью часами вечера и полуночью. – Поскольку Дэлглиш по-прежнему молчал, Лампарт продолжил: – Я был с Барбарой все это время, о чем вам, конечно же, известно, – вы ведь, наверное, уже с ней встречались. До того, с двух до пяти, я был здесь, оперировал. Все записи имеются, операционная сестра и анестезиолог могут подтвердить. Да, конечно, я был в перчатках, халате и маске, но уверяю вас, что мои сотрудники всегда узнают мою работу, даже не видя моего лица. К тому же они его видели, перед тем как я надел маску. Говорю это на тот случай, если вам в голову придет фантастическая идея, будто я мог уговорить кого-нибудь из коллег постоять за операционным столом вместо меня.

– Идея хороша для романа, но не для реальной жизни.

– После того как я закончил, мы с Барбарой пили чай в этой самой комнате, а затем некоторое время провели в моей квартире наверху. Потом я переоделся и приблизительно без двадцати восемь мы вышли отсюда вместе. Ночной привратник видел, как мы выходили, и, вероятно, сможет подтвердить время. Мы поехали в Кукхем, в «Черный лебедь», где поужинали. На время я особого внимания не обратил, но полагаю, что мы добрались туда около половины девятого. Если это важно, то ездили мы на моем красном «порше». Столик был заказан на восемь сорок пять. Хозяин ресторана Жан-Поль Хиггинс сможет это подтвердить. Без сомнения, он подтвердит и то, что ушли мы после одиннадцати. Но я был бы вам чрезвычайно признателен, если бы вы проявили деликатность. Не то чтобы я придавал большое значение репутации, но не могу позволить, чтобы пол-Лондона судачило о моей частной жизни. Поскольку у моих пациенток есть свои маленькие причуды – одни, например, предпочитают рожать под водой, другие – присев на ковре в гостиной, – едва ли кто-то из них мечтает, чтобы родовспоможение им оказывал человек, подозреваемый в убийстве.

– Мы будем сдержанны. Когда леди Бероун приехала сюда? Или вы заезжали за ней на Камден-Хилл-сквер?

– Нет. Я не был там уже несколько недель. Барбара приехала на такси. Она терпеть не может водить машину по Лондону. Приехала она, насколько я помню, около четырех. Наблюдала в операционной за тем, как я работаю, примерно с четверти пятого до конца. Я не говорил вам об этом?

– Она была рядом с вами все это время?

– Большую его часть. Кажется, после того, как я закончил третье кесарево сечение, она на несколько минут выходила.

– Она тоже была в халате и маске?

– Разумеется. Но какое это может иметь значение? Пол ведь, конечно же, не мог умереть раньше вечера.

– Она часто так делает? Наблюдает, как вы оперируете?

– Не то чтобы часто. Это удовольствие, – он сделал паузу и закончил, – которое она позволяет себе время от времени.

Наступила тишина. Есть вещи, подумал Дэлглиш, которые даже Стивен Лампарт с его нарочитой иронической отстраненностью и неуважением к тайнам не может заставить себя выговорить. Значит, вот как она приводит себя в состояние приятного возбуждения – получает эротическую зарядку от медицинского священнодействия. Вот что ее заводит: облачившись в халат и маску, наблюдать, как его руки кромсают тело другой женщины, как операционные медсестры двигаются вокруг него в церемониальном танце, как его серые глаза ищут взгляд ее синих поверх маски, как он снимает перчатки и протягивает руки в подобии пародийного благословения, чтобы мальчик-псаломщик снял с него облачение. Пьянящая смесь власти, тайны, безжалостности. Обряд ножа и крови. Интересно, где они потом предаются своим утехам? В его спальне? В его личной гостиной? Удивительно, что не на операционном столе. А может, и на нем тоже.

Зазвонил телефон. Пробормотав извинения, Лампарт поднял трубку. Разговор, по-видимому, с коллегой, был в высшей степени циничным и почти односторонним: Лампарт в основном слушал, но не делал попытки прервать его. Дэлглиш смотрел в окно на сад, мысленно перебирая предварительные суждения. Если они выехали из Пембрук-Лодж без двадцати восемь, то, чтобы добраться до «Черного лебедя» к половине девятого, нужно было ехать быстро. Могли он совершить убийство по дороге? Верилось с трудом, чтобы под каким-либо предлогом он оставил ее ждать в машине. Ну и, разумеется, никакой мужчина в здравом рассудке, собираясь на столь кровавое дело, не взял бы ее с собой в церковь, даже если бы она знала или догадывалась о том, что у него на уме. Значит, ему нужно было придумать какой-то предлог – например, он должен был кого-то срочно проконсультировать или переговорить о деле. Машину необходимо было припарковать близко к церкви. Это само по себе рискованно. Красный «порше» бросается в глаза. А что потом? Он стучит в дверь. Бероун его впускает. Заранее приготовленное объяснение своего приезда. Сколько на все это ушло бы времени? Вероятно, меньше минуты. Далее – внезапный удар, чтобы сбить Бероуна с ног. Бросок за бритвой в умывальню, где он не сомневался ее найти. Там он быстро снимает пиджак, рубашку и возвращается в ризницу с бритвой в руке. Делает осторожные «пробные» надрезы и наконец располосовывает шею Бероуна до позвоночника. Студентом, а может, и позднее, он наверняка изучал и судебную медицину. Ему лучше, чем любому другому подозреваемому, известно, как имитировать самоубийство.

А потом – катастрофа. Появляется Харри, спотыкающийся, вероятно, полупьяный-полусонный, но не настолько, чтобы не понять и не запомнить то, что увидел. И теперь уже нет времени на ювелирную работу, да и необходимости в ней. После всего этого он быстро моется, кладет бритву рядом с рукой Бероуна, осматривает помещение, оставляет дверь незапертой, поскольку не может унести ключ, и неторопливо возвращается к машине. Разумеется, его безопасность зависит от ее молчания. Он должен быть уверен, что она станет твердо придерживаться той линии, что они поехали прямо в «Черный лебедь». Но это простая ложь: не надо запоминать никаких хитроумных поворотов, никаких сложных подсчетов времени. Ей надо говорить лишь то, что она, в сущности, им уже и сказала: «Мы ехали без остановок. Нет, какой дорогой – не помню. Я не обращала внимания. Но мы точно не останавливались». Однако чтобы попросить ее молчать, ему необходимо было придумать убедительный предлог. «Мне нужно было увидеться с одной моей пациенткой». Тогда почему об этом не следует говорить полиции? Ведь нет ничего предосудительного в простом кратком врачебном визите. Значит, в нем должно быть нечто не совсем приличное. Либо так, либо надо было сделать вид, что он что-то неожиданно вспомнил. Например, телефонный звонок, на который он не ответил. Нет, получается слишком поспешно – почему было бы не отзвонить по прибытии в «Черный лебедь»? И все же без какой-то очевидной хитрости тут было не обойтись. Он мог даже признаться, что специально заехал в церковь, чтобы поговорить с Бероуном, но оставил его живым и невредимым. В этом случае леди Бероун обеспечивала его алиби в своих собственных интересах, так же как и в его. И даже если бы она почему-либо этого не сделала, у него оставалась эта его уже предъявленная история: «Я зашел поговорить с Бероуном о его жене. Пробыл там самое большее десять минут. Разговор был вполне дружелюбным. Я не видел никого, кроме Бероуна, и оставил его живым и невредимым».

Лампарт положил трубку и, извинившись, сказал:

– Так на чем мы остановились, коммандер? На «Черном лебеде»?

Но Дэлглиш решил изменить тактику беседы.

– Когда-то вы близко знали Пола Бероуна, пусть в последнее время и разошлись с ним. Если двое мужчин делят одну женщину, они не могут не интересоваться друг другом. – Он мог бы даже сказать: «…не быть одержимы друг другом», – но продолжил: – Вы врач. Интересно, что вы думаете о том опыте, который он пережил в ризнице Святого Матфея?

Лесть была слабо замаскирована, а Лампарт был слишком умен, чтобы этого не заметить, и тем не менее купился. Он привык к тому, что его мнением интересуются и выслушивают его почтительно. Отчасти в этом он находил смысл жизни. Поэтому пустился в рассуждения:

– Я акушер, не психиатр. Но не думаю, чтобы случай был психологически сложным. Обычная история. Это просто чуть странное проявление распространенного явления. Назовем его кризисом среднего возраста. Я не люблю выражение «мужской климакс». В любом случае оно не точно. Это две совершенно разные вещи. Думаю, Бероун оглянулся на свою жизнь, увидел, чего он достиг, вспомнил, на что надеялся, и сопоставление ему не слишком понравилось. Он попробовал себя в юриспруденции и в политике, и ни то ни другое его не удовлетворило. У него была жена, которую он вожделел, но не любил. Дочь, которая не любила его. Работа, которая лишала его всякой надежды проявить себя в некоем эффектном или вдохновенном протесте. Тогда он завел любовницу. Простейшее средство. Я не видел даму, но, судя по тому, что рассказывала Барбара, это скорее поиск уюта и родственной души на стороне, чем попытка разорвать смирительную рубашку, которую он сам на себя надел. Таким образом, ему требовался предлог, чтобы со всем этим покончить. Что же в подобном случае может быть лучше, чем объявить, будто сам Бог указал ему, что он на неверном пути? Для меня такой путь едва ли был бы подходящим. Но вы ведь не станете спорить, что это предпочтительнее нервного срыва, алкоголизма или рака?

Поскольку Дэлглиш продолжал слушать молча, Лампарт заторопился и сказал со своего рода нервной искренностью, казавшейся почти убедительной:

– Я наблюдаю такое постоянно. Мужья. Они сидят там, где сейчас сидите вы, делают вид, что пришли поговорить о своих женах, но на самом деле проблемы у них самих. Они не могут победить. Тирания успеха. Большую часть молодости они работали, чтобы подготовить себя к будущей деятельности, большую часть ранних зрелых лет добивались успеха: правильно выбранная жена, правильный дом, правильная школа для детей, правильный клуб. Ради чего? Ради того, чтобы иметь больше денег, больше комфорта, больший дом, более быстроходную машину, платить более высокие налоги. И главное, они даже не получают от всего этого особого удовольствия. А впереди еще лет двадцать такой борьбы. Это ничуть не лучше, чем, разочаровавшись, найти свою нишу и просто радоваться тому, что имеешь. Перспектива ухода на пенсию приводит их в ужас, потому что наутро ты просыпаешься никем. Ходячим мертвецом. Разве вы не видели этих жутких стариков, прочесывающих всевозможные комитеты, напрашивающихся в королевские комиссии, ищущих работу – какую угодно, лишь бы она давала им иллюзию того, что они все еще что-то значат.

– Да, я их видел, – ответил Дэлглиш.

– Господи, они же практически ползают на коленях и раболепствуют ради этого.

– Думаю, в значительной мере так оно и есть, но к нему это не имеет отношения. Он был пока всего лишь младшим министром. Его успех был впереди. Он еще находился на стадии борьбы.

– О да, знаю: последующий премьер-министр. Вы рассматривали такую вероятность всерьез? Я – нет. Не было в нем огня, во всяком случае, как в политике. Ни одного даже тлеющего уголька. – Лампарт говорил теперь с какой-то торжествующей горечью. – У меня-то все хорошо. Я из тех, кому повезло. Работа дает мне все, что требуется. А будущее меня не пугает. Когда настанет время отправляться на свалку, я сяду на свой шлюп, «Мейфлауэр», длина пятьдесят футов. Он стоит в Чичестере. Сейчас у меня на него времени не хватает, но, когда отойду от дел, снаряжу его – и только меня и видели. А вы, коммандер? У вас нет своего «Мейфлауэра»?

– «Мейфлауэра» – нет.

– Но у вас есть ваша поэзия. Я совсем забыл. – Слово «поэзия» он произнес так, словно это было оскорбление, как будто он хотел сказать: «У вас есть ваш лобзик, ваша коллекция марок, ваше вышивание». Хуже того, он произнес это так, будто знал, что вот уже четыре года как Дэлглиш не написал ни строчки и, возможно, больше никогда не напишет.

– Для человека, который в последнее время не был с ним близок, вы знаете о нем очень много.

– Он меня интересовал. В Оксфорде мы дружили с его старшим братом. Когда тот был жив, я часто бывал на Камден-Хилл-сквер и мы нередко ходили под парусом втроем. Особенно памятным было плавание в Шербур в семьдесят восьмом году. Лучше всего узнаешь человека, когда пережил вместе с ним девятибалльный шторм. В сущности, Пол спас мне жизнь. Я упал за борт, а он меня вытащил.

– Не кажется ли вам такое суждение слишком поверхностным? Это самое простое объяснение.

– Удивительно, насколько часто простое объяснение оказывается верным. Будь вы диагностом, вы бы это знали.

Дэлглиш повернулся к Кейт:

– Инспектор, у вас есть вопросы?

Лампарт не успел вовремя сдержать выражение удивления и растерянности на лице: женщина, которую он принимал не более чем за рабыню Дэлглиша, чья роль состояла, по его мнению, лишь в том, чтобы скромно делать записи и сидеть в сторонке подобно смиренному и безмолвному свидетелю, оказывается, имела право задавать ему вопросы. Он посмотрел на нее с едва заметной улыбкой, сверхвнимательно, но взгляд его сделался настороженным.

– Вы сказали, что ужинали в «Черном лебеде». Это ваше любимое место? Вы с леди Бероун часто там бываете?

– Летом довольно часто. Зимой реже. Там приятная атмосфера. Расстояние от Лондона подходящее, а теперь, когда Хиггинс сменил шеф-повара, и еда хорошая. Если бы вы спросили у меня совета относительно того, где можно приятно поужинать в спокойной обстановке, да, я порекомендовал бы вам «Черный лебедь». – Он говорил с нарочитым сарказмом и демонстрировал свое раздражение слишком очевидно. Вопрос, вполне безобидный, чтобы не сказать не имеющий прямого отношения к делу, вывел его из себя.

– И вы оба были там в тот вечер седьмого августа, когда утонула Дайана Траверс?

– Вы, разумеется, и без меня знаете, что мы там были, так что не вижу смысла в вопросе. Мы праздновали двадцать седьмой день рождения леди Бероун. Она родилась седьмого августа.

– И сопровождали ее вы, а не муж?

– Сэр Пол был занят в другом месте. Ужин в честь леди Бероун давал я. Ожидалось, что он к нам присоединится позже, но он позвонил и сказал, что не сможет приехать. Раз вы знаете, что мы там были, значит, должны знать и то, что мы уехали раньше, чем разыгралась трагедия.

– А что касается другой трагедии, сэр, случившейся с Терезой Нолан? Вы, конечно, и при ней не присутствовали?

«Осторожно, Кейт», – мысленно произнес Дэлглиш, но не стал вмешиваться – он за нее не волновался.

– Если вы имеете в виду, что я не сидел рядом с ней в Холланд-Парке, когда она выпила целый флакон снотворного и запила шерри, то нет, не присутствовал. Доведись мне быть там, я бы, конечно, ее остановил.

– Из ее предсмертной записки следует, что она убила себя из чувства вины за сделанный аборт. Абсолютно легальный аборт. Она работала у вас медсестрой. Интересно, почему ее оперировали не в Пембрук-Лодж?

– Она не просила. А если бы и попросила, я бы не стал делать операцию. Я предпочитаю не оперировать своих сотрудниц. Если имеются медицинские показания к прерыванию беременности, я направляю их к знакомому гинекологу или психиатру. Вообще я не понимаю, что общего между ее смертью или смертью Дайаны Траверс и тем делом, которое привело вас сюда. Неужели так необходимо терять время на вопросы, не имеющие к нему никакого отношения?

– Не так уж не имеющие, – сказал Дэлглиш. – Сэр Пол получил письмо, в котором содержится недвусмысленный намек на то, что он каким-то образом причастен к двум этим смертям. Все, что случилось с ним на протяжении последних недель его жизни, имеет отношение к делу. Возможно, письмо является обычной злонамеренной чушью, от которой не застрахован ни один политик, но мы обязаны исключить и эту версию.

Лампарт перевел взгляд с Кейт на Дэлглиша.

– Понятно. Простите, если вам показалось, что я не хочу помочь, но я совершенно ничего не знаю об этой девушке, Траверс, за исключением того, что она работала на Камден-Хилл-сквер в качестве почасовой прислуги и была в «Черном лебеде» тем вечером, когда мы отмечали там день рождения леди Бероун. Что касается Терезы Нолан, то она пришла к нам С Камден-Хилл-сквер, где служила сиделкой у леди Урсулы, когда та страдала от тяжелого ишиаса. Насколько я знаю, ее наняли через агентство. Когда леди Урсула перестала нуждаться в услугах ночной сиделки, она предложила походатайствовать, чтобы ее взяли сюда. У девушки был диплом акушерки, и она оказалась вполне квалифицированным работником. Забеременела же она еще тогда, когда работала на Камден-Хилл-сквер. Но я не спрашивал от кого, да, думаю, она бы и не сказала.

– Вам не приходило в голову, что это мог быть ребенок сэра Пола Бероуна?

– Да, приходило. Полагаю, это многим приходило в голову. – Он ничего не добавил к этому, и Дэлглиш не стал настаивать, а вместо этого спросил:

– Что случилось, когда она поняла, что беременна?

– Она пришла ко мне, сказала, что не может позволить себе иметь ребенка и хочет прервать беременность. Я отправил ее к психиатру и предоставил ему делать выводы.

– Вы полагали, что состояние девушки – я имею в виду ее психическое состояние – было таково, что она могла получить разрешение на аборт по медицинским показаниям?

– Я ее не обследовал и не обсуждал с ней этот вопрос. Подобные решения не в моей компетенции. Как уже сказал, я направил ее к коллеге-психиатру. Ей же сообщил, что она может взять оплаченный отпуск до тех пор, пока решение не будет принято окончательно. После операции она проработала здесь всего неделю. Остальное вам известно.

Он вдруг встал и начал беспокойно ходить по комнате, потом повернулся к Дэлглишу:

– Я размышлял над делом Пола Бероуна. Человек – животное и живет более-менее в ладу с собой и окружающим миром, когда он это помнит. Пусть он самое умное и опасное в мире животное, но все же животное. Философы, а также поэты все страшно усложняют. На самом деле все просто. Наши основные потребности совершенно ясны: пища, нора, тепло, секс, престиж. Именно в этом порядке. Самые счастливые люди – те, кто живет в соответствии с этими потребностями и их удовлетворяет. Бероун был не таким. Одному Богу известно, на какие недосягаемые и неосязаемые материи он считал себя имеющим право. Вероятно, на бессмертие.

– Значит, вы допускаете вероятность того, что он убил себя сам? – спросил Дэлглиш.

– У меня недостаточно свидетельств. Но скажем так: если вы в конце концов решите, что это самоубийство, то лично я не буду удивлен.

– А бродяга? Было ведь две смерти.

– Это труднее. Он ли убил Пола или Пол его? Семья, конечно, не захочет поверить в последнее. Леди Урсула никогда не согласится с таким объяснением, каким бы ни был окончательный вердикт.

– Но вы…

– О, я считаю, что если в человеке достаточно злой воли, чтобы перерезать собственное горло, он, безусловно, способен перерезать и чужое. А теперь прошу прощения у вас обоих. – Он метнул взгляд на Кейт. – Меня ждет пациентка. Я заеду в Ярд между восемью и половиной десятого и подпишу свои показания. Быть может, к тому времени, – добавил он вставая, – мне в голову придет что-нибудь еще, что вам поможет. Но особого оптимизма не питайте. – Он постарался, чтобы последнее замечание прозвучало как угроза.