Текст книги "Пристрастие к смерти"

Автор книги: Филлис Дороти Джеймс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 36 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]

8

В своей спальне на третьем этаже Барбара Бероун возлежала на горе подушек, уставившись в экран телевизора, укрепленного на стене напротив кровати без балдахина. Она собиралась смотреть ночной фильм, но включила телевизор заранее, как только легла в постель; там заканчивалась какая-то политическая дискуссия – шли последние десять минут. Убрав звук настолько, что почти ничего невозможно было расслышать, она тем не менее напряженно всматривалась в говорящие рты, словно читала по губам. Ей вспомнилось, как Пол недовольно поджал губы, когда впервые увидел поднятый на шарнирном штативе телевизор, нагло огромный, испортивший стену и затмивший своими размерами две оказавшиеся по бокам от него акварели Котмена, изображавшие Нориджский собор. Она тогда ничего не сказала, а про себя рассеянно подумала: «Пусть злится, мне все равно». Теперь она могла смотреть кино по ночам, не чувствуя себя неуютно оттого, что Пол в соседней комнате, возможно, лежит неподвижно без сна и бесится, слыша приглушенные крики и стрельбу, – шумную манифестацию их собственной тайной, необъявленной войны.

Не нравилась ему и ее неряшливость – своего рода неосознанный протест против безликости дома и одержимости порядком остальных домочадцев. В свете ночной лампы Барбара невозмутимо взирала на хаос, царивший в комнате, – одежда была разбросана повсюду, где она снимала ее: яркий шелковый халат валялся в изножье кровати, серая юбка веером раскинулась на стуле, на ковре бледной тенью вырисовывались трусики, бюстгальтер свешивался на одной бретельке с туалетного столика и казался там каким-то глупым, даже неприличным аксессуаром. При всей своей идеальной форме, модном фасоне и несмотря на все свое кружевное изящество, он тем не менее напоминал сейчас какое-то медицинское приспособление. Но Мэтти утром все уберет, унесет в стирку белье, повесит жакеты и юбки в шкаф, а она будет лежать с подносом на коленях, завтракать и наблюдать. Потом встанет, примет ванну, оденется и выйдет навстречу миру, безукоризненно элегантная, как всегда.

Прежде это была комната Анны Бероун, Барбара переехала в нее после свадьбы. Пол предлагал ей обменяться спальнями, но она не считала, что должна спать в меньшей и худшей комнате, без вида на сквер, только потому, что здесь когда-то стояла кровать Анны. После того как комната перестала быть спальней Анны, она была их с Полом, а потом только ее спальней, но Барбара всегда ощущала присутствие Пола в соседней. А вот теперь она принадлежит только ей. Она вспомнила день, когда они после свадьбы впервые стояли здесь вместе, вспомнила его голос, такой официальный, что она едва узнавала его. С такой же интонацией он мог показывать дом предполагаемому покупателю.

«Ты, вероятно, предпочтешь другие картины; в малом салоне есть из чего выбрать. Анна любила акварели, и здесь для них подходящее освещение, но тебе не обязательно оставлять их».

Барбара была абсолютно равнодушна к этим картинам, которые казались ей весьма скучными, заурядными английскими пейзажами, авторов которых она, по мнению Пола, видимо, должна была знать, но она их оставила. Тем не менее, перейдя к ней, спальня сразу же приобрела печать ее личности: стала более роскошной, душистой и женственной. А со временем – захламленной, как без разбору забитая вещами антикварная лавка. Барбара ходила по дому и стаскивала к себе разную мебель и плохо сочетавшиеся друг с другом разрозненные предметы, чем-то ее очаровавшие, словно с непонятной одержимостью грабила дом, не оставляя ничего для тех самых отвергнутых, но вероломных привидений, которые в нем жили. Ваза с двумя ручками эпохи Регентства, замысловато слепленная из ракушек и наполненная пестрыми цветами; деревянная горка в стиле тюдор, украшенная позолоченной бронзой и овальными фарфоровыми медальонами, изображающими пастухов и пастушек; бюст Джона Соуна на мраморном пьедестале; коллекция табакерок восемнадцатого века, вынутых из футляра и беспорядочно валявшихся на туалетном столике…

Однако привидения все равно оставались, живые привидения, «радиоголоса», которых ничто и никто, при всем желании, не был властен изгнать. Откинувшись на подушки, она мысленно перенеслась в свою детскую кровать: ей двенадцать лет, она лежит неподвижно без сна, вцепившись руками в простыню. Обрывки бесконечных ссор, лишь отчасти внятных, доносятся до нее уже несколько месяцев, постепенно складываются в единое целое, и оно, дорисованное ее воображением, навсегда запечатлевается в памяти.

Сначала голос матери:

– Я думала, ты захочешь получить опеку над детьми. Ты же их отец.

– И, освободив от всякой ответственности, предоставить тебе возможность наслаждаться жизнью в Калифорнии? Ну нет, моя дорогая, это ты хотела детей, ты их и получай. Полагаю, Фрэнк не станет торговаться из-за двух приемных крошек? Что ж, они – его. Надеюсь, он их полюбит.

– Они англичане. Их место здесь.

– Что ты ему сказала? Что приедешь без иждивенцев? Немного потрепанная, но не обремененная детьми? Их место там, где их мать. Даже у суки есть материнский инстинкт. Забирай их, или я не дам развода.

– Господи милосердный, они же твои дети! Неужели тебе все равно? Неужели ты их не любишь?

– Может, я и любил бы их, если бы ты не мешала и если бы они меньше походили на тебя. А к таким, какие они есть, я, признаться честно, равнодушен. Ты жаждешь свободы, я – тоже.

– Ладно, тогда разделим их. Я возьму Барби, а ты – Дикко. Место мальчика – рядом с отцом.

– Тогда мы в затруднительном положении. Тебе лучше посоветоваться с его отцом, если ты, конечно, знаешь, который из них – его отец. В любом случае пусть забирает Дикко. Я не стану препятствовать. Если бы в этом мальчишке было хоть что-то от меня, я бы заметил. А он – карикатура.

– Боже, Дональд, ты ублюдок!

– О нет, моя дорогая. Ублюдок в этой семье не я.

«Мне не нужно было это слушать и запоминать, тогда не пришлось бы думать об этом», – мысленно упрекнула себя Барбара и нажала на пульте кнопку «звук» – озлобленные голоса ударили ей в уши, поэтому она не услышала, как открылась дверь, но вдруг увидела перед собой продолговатое пятно света, а в нем – Дикко, в халате до колен, с нимбом спутанных волос вокруг головы. Он молча наблюдал за ней некоторое время, потом босиком прошлепал к кровати. Матрасные пружины заскрипели, когда он уселся на постель напротив нее.

– Не можешь заснуть? – спросил он.

Барбара выключила телевизор, испытывая привычное чувство вины.

– Я думала о Сильвии и папе, – сказала она.

– О каком именно? У нас их столько было!

– О первом. Настоящем.

– Нашем настоящем отце? О нашем никуда не годном отце? Интересно, он уже умер? Рак был для него незаслуженной милостью. Не думай о них, думай о деньгах. Это всегда успокаивает. Думай о том, что теперь ты свободна, сама себе хозяйка. Думай о том, как тебе идет черный цвет. Тебе ведь не страшно, правда?

– Нет, конечно. Чего бояться? Дикко, возвращайся в постель.

– В его постель. Ты ведь знаешь, не так ли? Знаешь, где я сплю? В его кровати.

– Мэтти это не понравится, леди Урсуле – тоже. Почему ты не можешь спать в свободной спальне? Или не вернешься к Бруно?

– Бруно не хочет, чтобы я у него жил. Никогда не хотел. Там тесно. И мне там неудобно. Ты же хочешь, чтобы мне было удобно? И потом, я немного устал от Бруно. Мое место – здесь. Я твой брат. А этот дом теперь твой. Не очень-то ты гостеприимна, Барби. Я думал, ты будешь мне рада. Вдруг тебе захочется поговорить ночью, довериться кому-нибудь. Ну же, Барби, как ты думаешь, кто его убил?

– Откуда я знаю? Кто-то вломился, полагаю, – вор, еще какой-нибудь бродяга, кто-то, кто хотел украсть церковную утварь. Не хочу об этом говорить.

– А полицейские тоже так думают?

– Наверное. Я не знаю, что они думают.

– Тогда я тебе скажу. Они думают, что для ограбления это неподходящая церковь. Что там красть?

– Ну, есть какие-то предметы в алтаре, разве нет? Подсвечники, крест. В той церкви, где мы венчались, были.

– Я не присутствовал на твоем венчании, Барби. Ты меня не пригласила, помнишь?

– Пол хотел, чтобы церемония была тихой, Дикко. Да какое это имеет значение?

Это, вспомнила она, был еще один обман Пола. Она представляла себе грандиозную свадьбу: вот она плывет по проходу между скамьями церкви Святой Маргариты в Вестминстере – сияние белого шелка, фата словно облако, цветы, толпы народу, фотографы… Вместо этого он предложил регистрацию в мэрии, а когда она запротестовала, настоял, чтобы венчание происходило в приходской церкви и было предельно скромным, словно их бракосочетание было чем-то чуть ли не постыдным, вороватым и неприличным.

До нее донесся вкрадчивый шепот Дикко:

– Но такие предметы не держат теперь в алтаре, во всяком случае, ночью. Кресты и канделябры прячут под замок. В церквах по ночам темно и пусто – никакого серебра или золота. Ничего. Не думаешь ли ты, что именно в это время их Бог сходит со своего креста, бродит по церкви, приближается к алтарю и видит, что это всего-навсего деревянный стол, покрытый вышитой тряпкой, пришпиленной по краям?

Она поежилась под простыней.

– Не будь дураком, Дикко. Иди спать.

Он наклонился вперед. Лицо, такое похожее на ее собственное и в то же время совершенно другое, замаячило в нескольких дюймах от ее глаз, она даже могла видеть, как блестят у него над бровями капельки пота, и чувствовала винный дух, от него исходивший.

– Эта сиделка, Тереза Нолан, та, которая покончила с собой… Отцом ее ребенка был Пол?

– Разумеется, нет. Далась вам всем эта Тереза Нолан.

– Кому далась? Полицейские тебя о ней расспрашивали?

– Не помню. Кажется, их интересовало, почему она ушла. Что-то вроде этого. Не хочу я об этом думать.

Его тихий снисходительный смех прозвучал заговорщически.

– Барби, думать придется. Нельзя прожить жизнь, не думая о некоторых вещах только потому, что они кажутся неприятными или неудобными. Это был его ребенок, ведь так? Вот чем занимался твой муж, пока ты кувыркалась со своим любовником, – трахал сиделку своей матери. А другая девушка, Дайана Траверс, та, что утонула? Что она делала в этом доме?

– Ты прекрасно знаешь, что она здесь делала – помогала Мэтти.

– Опасное, однако, выходит, занятие – работать на твоего мужа. Послушай, если кто-то действительно его убил, то человек этот очень умен и хитер. Он знал, что Пол будет в той церкви, знал, что под рукой окажется его опасная бритва, у него хватило духу пойти на такой огромный риск, и ему не внове было резать человеческую плоть. Ты знаешь кого-нибудь, кто соответствует этому описанию, Барби? Знаешь? Вам со Стивеном повезло, что у вас есть алиби, правда?

– У тебя тоже есть алиби.

– Да, и у Мэтти, и у леди Урсулы, и у Холлиуэлла. Немного подозрительно – столько железных алиби. А как насчет Сары?

– Я с ней не разговаривала.

– Будем надеяться, что у нее алиби нет, а то полиция заподозрит заговор. Когда ты позвонила мне и сказала, что он собирается выгнать тебя, я тебе пообещал, что все будет в порядке? Ну что ж, теперь все в порядке. Я сказал, чтобы ты не беспокоилась о деньгах? Теперь тебе не надо о них беспокоиться. Все твое.

– Не так уж много.

– Брось, Барби, вполне достаточно. Начать хотя бы с дома – он стоит не меньше миллиона. И Пол был застрахован, не так ли? В полисе есть пункт относительно самоубийства? Было бы некстати.

– Мистер Фаррелл сказал, что нет. Я спрашивала.

И снова этот вкрадчивый многозначительный смех – нечто среднее между хрюканьем и хихиканьем.

– Значит, ты уже разузнала насчет страховки! Ты времени даром не теряешь. Стало быть, адвокаты думают, что Пол сам себя убил?

– Адвокаты никогда ничего прямо не говорят. Мистер Фаррелл не велел мне разговаривать с полицией в его отсутствие.

– Семья предпочла бы, чтобы это оказалось убийством. Может, так оно и есть. Если бы он хотел покончить с собой, почему было не воспользоваться пистолетом? Пистолетом своего брата. Когда у человека есть пистолет, он не станет перерезать себе горло. И боеприпасы у него были, ведь правда?

– Боеприпасы?

– Патроны. Где пистолет? Все еще в сейфе?

– Нет. Я не знаю, где он.

– Что значит – ты не знаешь? Ты проверяла?

– Вчера, после того как он ушел. Я не пистолет искала, хотела посмотреть бумаги, его завещание. Открыла сейф – а пистолета там нет.

– Ты уверена?

– Разумеется, уверена. Это очень маленький сейф.

– И ты, естественно, ничего не сказала полиции. Нелегко было бы объяснить, почему тебе захотелось взглянуть на завещание мужа точнехонько за несколько часов до того, как он так своевременно умер.

– Я никому ничего не говорила. А, кстати, откуда тебе известно про пистолет?

– Боже мой, Барби, ты неподражаема! Твоему мужу перерезали горло, его пистолет пропал, а ты никому ничего не сказала.

– Думаю, он сам от него избавился. В любом случае какая разница? Он же не застрелился. Дикко, иди спать. Я устала.

– Но ты не испугалась, увидев, что пистолета нет, правда? Барби, почему ты не испугалась? Потому что знаешь, кто его взял, да? Знаешь или подозреваешь. Кто? Леди Урсула? Холлиуэлл? Сара? Твой любовник?

– Конечно же я не знаю! Дикко, оставь меня в покое. Я устала. Я не хочу больше разговаривать. Хочу спать.

В ее глазах заблестели слезы. Было нечестно с его стороны так расстраивать ее. Она страшно жалела себя – овдовевшую, одинокую, ранимую. И беременную. Леди Урсула не хотела, чтобы она пока кому бы то ни было рассказывала о ребенке, – ни полиции, ни Дикко. Но когда-нибудь он все равно узнает. Все узнают. И должны узнать – чтобы все ухаживали за ней, оберегали от волнений. Пол бы заботился о ней, но его больше нет. А она сказала ему о ребенке только вчера утром. Вчера. Не нужно думать о вчерашнем дне, ни теперь, ни после – никогда. Фильм должен был вот-вот начаться. Старый фильм Хичкока, а Хичкока она всегда любила. Нечестно со стороны Дикко явиться сюда, приставать к ней, бередить ее память.

Он улыбнулся, потрепал ее по голове, как собачку, и ушел. Она подождала, пока дверь за ним закроется, чтобы убедиться, что он не вернется, и снова включила телевизор. Экран засветился, по нему ползли титры предыдущей передачи. Как раз вовремя. Барбара уселась поудобнее в подушках и вывела звук не очень громко, так чтобы Дикко не было слышно.

9

Массингем проболтался в Ярде дольше, чем было, в сущности, необходимо, поэтому к вилле на Сент-Питербор-плейс подъехал, когда часы показывали без одной минуты полночь.

Но свет в нижнем этаже еще горел: отец не спал. Массингем постарался как можно тише повернуть ключ в замке и бесшумно открыть дверь, будто проникал в дом незаконно. Но все оказалось напрасно. Должно быть, отец ждал его и услышал, когда подъехала машина. Почти в тот же момент, как Массингем вошел в дом, дверь малой гостиной отворилась и из нее, шаркая, вышел лорд Данганнон. Слова «панталоны в тапочках» всплыли в памяти, принеся с собой знакомую душевную тяжесть: щемящую жалость, раздражение и чувство вины.

– О, вот и ты, мой дорогой мальчик, – сказал отец. – Первес как раз принес грог. Хочешь присоединиться ко мне?

Отец никогда прежде не называл его так – «мой дорогой мальчик»; слова прозвучали фальшиво, словно были заранее отрепетированы. Собственный смущенный ответ поразил Массингема такой же неискренностью:

– Нет, папа, спасибо. Я лучше поднимусь к себе. У меня был тяжелый день. Мы работаем над сложным делом. Бероун, знаешь?

– Бероун? Ну конечно. До замужества она была леди Урсулой Столлард. Они с твоей тетушкой Маргарет начали выезжать в свет в один и тот же год. Ей, должно быть, уже за восемьдесят. Этого следовало в общем-то ожидать.

– Умерла не леди Урсула, папа, а ее сын.

– Но мне казалось, что Хьюго Бероун был убит в Северной Ирландии.

– Не Хьюго, папа. Пол.

– Пол? – Отец, казалось, о чем-то поразмыслил, потом сказал: – Тогда я, конечно, должен написать леди Урсуле. Бедная женщина. Если ты уверен, что не хочешь зайти… – Его голос, который с прошлого апреля стал по-стариковски дрожать, смолк на полуслове. Но Массингем уже поднимался по лестнице. На полпути он остановился и, перегнувшись через перила, посмотрел вниз: удалился ли уже отец в гостиную, к своему одиночеству, которое он скрашивал с помощью виски? Но старик неподвижно стоял на месте, глядя на сына с почти неприлично откровенной тоской. В ярком электрическом свете было отчетливо видно, что сделали последние пять месяцев с массингемовскими фамильными чертами. Мышцы словно бы сползли с костей, и кожа туго обтягивала крючковатый нос, делая его похожим на острие ножа, в то же время щеки обвисли дряблыми, покрытыми старческой гречкой мешками, как у ощипанного индюка. Огненные массингемовские кудри потускнели и стали цветом и структурой похожи на солому. «Он выглядит таким же архаичным, как персонажи рисунков Роулендсона,<sup>[17]17
  Томас Роулендсон (1756–1827) – английский график, автор политических и бытовых карикатур, в гротескной манере высмеивавший нравы буржуазного общества.


[Закрыть]</sup> – подумал Массингем. – Старость всех нас превращает в карикатуру на самих себя. Неудивительно, что мы ее боимся».

Поднявшись на один короткий лестничный марш, он, как всегда, очутился посреди страшного кавардака своей квартиры. Это действительно становилось невыносимым. Надо съезжать отсюда, причем как можно скорее. Но как? За исключением короткого времени, проведенного в казарме, после поступления в полицию он всегда жил в отдельных комнатах родительского дома. Пока была жива мать, такой порядок его полностью устраивал. Родители, поглощенные друг другом с тех самых пор, как отец впервые женился, будучи уже сорока с лишним лет от роду, никогда его не донимали – они, наверное, даже не замечали, дома он или нет. Неудобство – впрочем, невеликое – состояло лишь в том, что входная дверь была общей. Массингем жил с комфортом, платил номинальную ренту и копил деньги, чтобы купить собственную квартиру, когда придет срок. Он даже ухитрялся втайне устраивать прямо здесь, в доме, любовные свидания и в то же время имел возможность пользоваться услугами поредевшего штата материнской прислуги, если нужно было приготовить еду, постирать одежду, прибрать в комнатах, перенести пакеты из машины.

Но после смерти матери, случившейся в апреле, все переменилось. По будням, когда палата лордов заседала, отцу еще кое-как удавалось занять себя: он брел пешком до остановки двенадцатого или восемьдесят восьмого автобуса, следующего в Вестминстер, обедал в палате, иногда дремал в зале во время вечерних дебатов. Но по выходным, а того хуже – во время парламентских каникул, он становился навязчивым, как женщина-собственница, следил, когда сын уходит и возвращается, с почти маниакальным интересом прислушивался, не поворачивается ли ключ в замке, робко, но отчаянно пытался завлечь сына к себе. Два младших брата Массингема еще учились в школе и во время каникул избегали встреч с горюющим отцом, проводя большую часть дня с друзьями. Его единственная сестра была замужем за дипломатом и жила в Риме. Еще один младший брат учился в Сандхерсте.<sup>[18]18
  Военное училище сухопутных войск близ деревни Сандхерст графства Беркшир.


[Закрыть]</sup> Таким образом, бремя ложилось исключительно на плечи Массингема. А теперь он знал, что даже та скудная арендная плата, которую он вносил, была нелишним вкладом, почти столь же важным для истощающихся отцовских ресурсов, как плата за ежедневное присутствие на заседаниях палаты лордов.

Вдруг устыдившись собственной черствости, он подумал: нужно было все-таки уделить ему десять минут. Десять минут смущающего обоих непонимания и легкого трепа о работе, которую его отец до сих пор считал не заслуживающей интереса. Десять минут скуки, лишь отчасти скрашенные алкоголем и грозящие перерасти в традицию долгих и тоскливых ночных посиделок.

Закрывая за собой дверь, он вспомнил Кейт Мискин, жившую всего милях в двух к западу. Сейчас она наверняка расслабляется в собственной квартире со стаканчиком спиртного – никакой ответственности, никакого чувства вины. Он испытал укол зависти и не поддающейся разумному объяснению неприязни, настолько острый, что в тот момент вполне мог убедить себя, будто во всем виновата именно она.

Книга третья
Помощь в расследовании

1

Ответ из Пембрук-Лодж был вежливым, однако недвусмысленным: мистер Лампарт будет оперировать все утро, но с радостью примет коммандера Дэлглиша, как только освободится, что случится, вероятно, около часа дня или чуть позже, в зависимости от количества пациентов. В переводе это означало, что мистер Лампарт – занятой человек, озабоченный спасением жизней и избавлением от боли, вследствие чего имеет законное право считать, что его благородная деятельность превыше низменной профессии полицейского, каким бы знаменитым тот ни был. И время встречи было выбрано с умом: едва ли Дэлглиш мог сетовать на то, что останется без обеда, если сам мистер Лампарт, чьи занятия куда более важны, очевидно, готов ради нее поголодать.

Дэлглиш взял с собой Кейт и попросил ее сесть за руль. Та без суеты скользнула на водительское сиденье и повела машину, как всегда, уверенно, в строгом соответствии с правилами – никакой нервозности, никаких внезапных скоростных рывков, свойственных иногда Массингему. Когда они поднялись на Хейверсток-Хилл и проезжали мимо Круглого пруда, Дэлглиш сказал:

– Пембрук-Лодж находится в полумиле за Спэньярдсом, въезд легко пропустить.

Она сбавила скорость, но даже при этом они лишь в самый последний момент увидели широкие, выкрашенные белой краской ворота, расположенные в глубине от дороги и скрытые за раскидистыми каштанами. Широкая подъездная аллея, посыпанная гравием, сворачивала налево, потом раздваивалась, огибая с обеих сторон безукоризненно подстриженную лужайку перед домом. На краю вересковой пустоши они увидели невысокую элегантную эдвардианскую виллу, построенную еще в те времена, когда богатый человек мог позволить себе роскошь дышать свежим воздухом и любоваться открытым простором в относительной близости от Лондона, без того чтобы местные планирующие организации и борцы за охрану природы, озабоченные посягательствами на общественную землю, строили ему козни. Когда «ровер», хрустя гравием, медленно остановился перед входом, Дэлглиш увидел, что конюшни справа от дома превращены в гаражи, а в остальном усадьба претерпела мало архитектурных изменений, по крайней мере внешне. Интересно, на сколько человек рассчитана клиника? – подумал Дэлглиш. Вероятно, не более чем на тридцать. Однако деятельность Лампарта наверняка не ограничивается только этим его частным заведением. Он, как уже выяснил Дэлглиш, состоит в штате двух крупнейших лондонских больниц, являющихся базами для практики студентов-медиков, а также, без сомнения, оперирует в других частных клиниках. Но здесь располагалась его личная и – Дэлглиш в этом не сомневался – прибыльная епархия.

Парадная дверь была открыта. Она вела в элегантный овальный вестибюль с двумя резными дверями и табличкой, приветствующей посетителей. Пройдя его, они очутились в квадратной, очень светлой приемной. Свет на лестницу с изящной балюстрадой падал из огромного витражного окна. Слева имелся резной камин из мрамора с прожилками. Над ним висела написанная маслом картина в стиле позднего Гейнсборо: молодая мать с серьезным лицом обнимает белыми руками двух дочерей, прижимающихся к ее пышной юбке из голубого шелка с кружевами. Справа стоял стол из красного полированного дерева, скорее декоративный, чем функциональный, изящный дизайн которого завершала ваза с розами; за ним сидела сестра-регистратор в белом халате. Запах дезинфекции был ощутим, но его перекрывал более сильный запах цветов, явно только что доставленных. Огромные охапки роз и гладиолусов, официальные корзины с лентами и более экстравагантные композиции флористов стояли у дверей в ожидании доставки непосредственно адресатам. Аура изнеженной женственности казалась почти угнетающей. Мужчина в таком месте не мог чувствовать себя как дома, хотя Дэлглиш подозревал, что Кейт здесь было еще более неуютно, чем ему. Он поймал ее взгляд, полный какого-то восхищенного отвращения при виде некоего особо уж причудливого поздравительного супружеского подношения: детская кроватка длиной более двух футов, вся сплошь покрытая нанизанными на проволоку головками роз, выкрашенных в голубой цвет, подушечка и одеяльце – так же «сотканные» из белых гвоздик, и все это уродство украшено огромным голубым бантом. Когда они, направляясь к регистраторше, пересекали приемную, ступая по ковру, такому толстому, что ноги в нем увязали, навстречу им попалась элегантная немолодая женщина в светло-розовом брючном костюме, судя по всему, косметолог, – она провезла тележку, уставленную разноцветными флаконами, лаками для ногтей и разного рода баночками. Дэлглишу припомнился разговор, случайно подслушанный на званом ужине несколько месяцев назад. «Ах, дорогая, это божественное место. О женщине там заботятся с момента поступления. Парикмахер, косметические маски, первоклассный повар, шампанское вместо валиума для неврастеничек. Словом – все! Вот только я не уверена, что они не перебарщивают. Когда начинаются схватки и ты понимаешь, что даже миляга Стивен ничем особо помочь не может, чувствуешь унижение и неловкость – словно над тобой надругались». Интересно, вдруг и совершенно некстати подумал Дэлглиш, умирали ли когда-нибудь пациентки Лампарта по его вине? Наверное, нет, во всяком случае, не здесь. Те, чье состояние внушает опасения, лежат в других местах. Едва заметная аура дурного вкуса витала в этом месте, однако смерти и неудачам, воплощающим дурной вкус в его предельном выражении, вход сюда был категорически воспрещен.

Регистраторша, так же как и декор помещения, была тщательно подобрана: в ее задачу входило ободрять, ни в коем случае не устрашать. Это была женщина средних лет, скорее миловидная, чем красивая, ухоженная, безупречно причесанная. Их, разумеется, ждали. Мистер Лампарт выйдет к коммандеру не позднее чем через несколько минут. Не хотят ли они пока выпить кофе? Нет? Тогда, может быть, они соблаговолят подождать в гостиной?

Дэлглиш посмотрел на часы. Он предположил, что Лампарт появится через пять минут, – идеально высчитанная задержка: достаточно долгая, чтобы дать понять, что он совершенно не волнуется, и достаточно короткая, чтобы не восстановить против себя человека, который, в конце концов, является старшим офицером Скотленд-Ярда.

Гостиная, куда их проводили, была большой, с высоким потолком, центральным эркерным окном и двумя боковыми, поменьше, выходящими на лужайку, из которых открывался вид на вересковую пустошь. Что-то от эдвардианской официальности и плюшевого уюта еще оставалось в аксминстерском ковре,<sup>[19]19
  Ковер с многоцветным узором, имитация персидского; такие ковры первоначально производились в Аксминстере, графство Девоншир.


[Закрыть]</sup> тяжелых диванах, поставленных под прямыми углами к камину, и в самом открытом камине под резной полкой, где «жарились» синтетические угли. Стивен Лампарт устоял против искушения соединить домашний уют этой комнаты с функциональностью смотрового кабинета. Кушетка для осмотра пациенток была тактично спрятана за ширмами, нигде не было видно умывальника. В этой комнате легко на время забыть, что находишься в клинике. Лишь письменный стол красного дерева напоминал посетителю, что это также и деловое помещение.

Дэлглиш обвел взглядом картины. Над камином висел Фрит,<sup>[20]20
  Фрит, Уильям Пауэлл (1819–1909) – английский художник.


[Закрыть]</sup> и он подошел поближе, чтобы рассмотреть в деталях его мастерскую романтизацию викторианской жизни. Картина изображала лондонский железнодорожный вокзал. Герои в военных мундирах возвращаются после небольшого колониального приключения. На переднем плане – вагоны первого класса. Дамы, все в лентах и богатых накидках, со своими благообразными дочерьми в выглядывающих из-под платьев панталончиках, благообразно же приветствуют своих вернувшихся мужчин, между тем как на периферии полотна разыгрывается сцена менее сдержанной встречи простых солдат. На противоположной стене были размещены макеты декораций, рисунки и костюмы к каким-то, скорее всего шекспировским, спектаклям. Дэлглиш предположил, что среди наиболее знатных пациенток Лампарта была театральная звезда и это благодарственное подношение от нее за оказанные услуги. Приставной столик возле дивана занимали фотопортреты с посвящениями в серебряных рамках. Два, с самыми вычурными подписями, – от дальних родственников бывших европейских монархов. Остальные – от безукоризненно ухоженных мамаш, полных надежд, сентиментальных, ликующих или меланхоличных, держащих новорожденных младенцев в неумелых руках. На заднем плане безошибочно угадывалось присутствие няни. Эта материнская фаланга в комнате, которая во всем остальном была сугубо мужской, вносила в атмосферу некоторый диссонанс. По крайней мере он не выставил напоказ свои многочисленные дипломы, подумал Дэлглиш.

Оставив Кейт далее изучать Фрита, он подошел к окну. Огромный каштан в центре лужайки все еще был густо покрыт летней листвой, зато шеренга берез, частично закрывавшая вид на пустошь, уже покрылась налетом осенней бронзы. Утренний свет просеивался сквозь небо, которое сначала было опаловым, как водянистое молоко, а теперь стало серебристым. Солнце не пробивалось сквозь слой облаков, но его тепло ощущалось, хотя дул легкий бриз. По аллее медленно прогуливались две фигуры: медсестра в белой форменной шапочке и халате и женщина с копной белокурых волос, в тяжелом меховом пальто, которое казалось слишком теплым для ранней осени.

Стивен Лампарт появился ровно через шесть минут. Он вошел без спешки, извинился за задержку и приветствовал их со сдержанной любезностью, как если бы это был просто светский визит. Если его и удивило, что Дэлглиша сопровождает женщина-детектив, то он успешно это скрыл. Но когда Дэлглиш представлял их друг другу и они обменивались рукопожатием, от него не укрылся острый оценивающий взгляд Лампарта. Ведь он, возможно, знакомился с будущей пациенткой и, основываясь на многолетнем опыте, уже при первой встрече пытался определить, не будет ли с ней хлопот.

Лампарт был дорого, но неофициально одет. Темно-серый, в едва заметную полоску костюм со светло-голубой рубашкой, без сомнения, предназначался для того, чтобы создать образ, не имеющий ничего общего с внушающим страх ортодоксальным образом знаменитого и процветающего консультанта. Этого, подумал Дэлглиш, можно принять за банкира, академика или политика. Но какова бы ни была его профессия, он в ней, безусловно, дока. Лицо, одежда, уверенный взгляд – на всем лежала безошибочно узнаваемая печать успеха.

Дэлглиш думал, что хозяин сядет за стол, чтобы иметь психологическое превосходство. Вместо этого Лампарт усадил их на низкий диван, а сам сел напротив, в кресло с прямой спинкой и чуть более высоким сиденьем. Это давало ему менее очевидное преимущество, однако низводило опрос до уровня уютной, даже интимной, беседы о некоей общей проблеме.