Текст книги "Широкий Дол (Вайдекр, или темная страсть) (др. перевод)"

Автор книги: Филиппа Грегори

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 57 страниц) [доступный отрывок для чтения: 24 страниц]

Глава десятая

Начала я с выделенного мне западного крыла дома. Все работы строители как раз завершили, и я могла переселяться туда. На чердаке у нас стояла очаровательная старая мебель, немного, впрочем, тяжеловатая; ее сослали туда из комнаты Гарри перед его возвращением из школы, когда маме вздумалось полностью обновить у него обстановку, создав нечто вроде пагоды в псевдокитайском стиле. Я велела снести эту мебель вниз и заново отполировать, и вскоре она засверкала глубоким блеском якобитского[22]22
  Якобитский стиль мебели – то есть получивший распространение при правлении Якова I (James I), правившего в 1603-1625 гг., – отличается прямыми линиями и богатой резьбой; для него характерны кресла с высокими спинками, жесткими сиденьями и подлокотниками.


[Закрыть] ореха. Мебель казалась узловатой из-за огромного количества резьбы («Она такая безобразная!» – мягко изумилась Селия), и каждый предмет был таким тяжелым, что слуги тащили его вшестером, обливаясь потом; но это была мебель моего детства, и я находила, что без такой мебели комната кажется какой-то неосновательной, иллюзорной. Огромную кровать с четырьмя резными столбиками, толстыми, как тополиные стволы, и резной «крышей» я тоже велела снести вниз и поставить в моей новой спальне.

Теперь окна моих комнат находились с той стороны дома, откуда был хорошо виден наш сад и розарий, а также выгон и лес, за которым вздымались округлые волны холмов. У окна я поставила старинный резной сундук, а в соседней гардеробной – огромный тяжелый пресс для платьев.

Как только помещение на чердаке освободили от громоздкой старой мебели, я, рыская там, нашла немало полезных вещей, ранее принадлежавших моему отцу. Как это обычно и бывает, слуги свалили все это в общую кучу: седла, хлысты, рединготы, кнутовища и плети. Отец мой, шорник-любитель, в свободное время частенько занимался изготовлением конской упряжи, так что после него остались и верстак для подобной работы, и деревянная лошадь-манекен. И я подыскала для этой лошади подходящее местечко в небольшой комнатке на самом верху, где она теперь и стояла, всеми, кроме меня, забытая. Какой-то каприз, а может, просто уважение к покойному отцу не позволили мне выбросить ни лошадь, ни те нелепые седла и кнуты, которые он пытался довести до ума. Мало того, я поставила верстак и лошадь посреди комнаты и сама принялась учиться тому мастерству, которое так легко ему удавалось. Я проводила там долгие часы, аккуратно прошивая кожу крученой нитью, и на ладонях моих краснели царапины от толстой иглы, но душа моя, как ни странно, обретала полный покой.

Внизу я нашла старый отцовский стол, за которым он принимал арендную плату; этот стол был, по-моему, таким же огромным и древним, как знаменитый круглый стол короля Артура. Его можно было вращать, поворачивая к себе тем или иным ящичком, снабженным табличкой с определенной буквой алфавита; здесь хранились документы арендаторов. У стола я поставила большое резное кресло, в котором обычно сидел сквайр, а рядом поместила сундук для денег, куда каждый месяц или квартал складывала полученную ренту и откуда каждую неделю, а то и каждый день, выплачивала людям жалованье. Теперь это был мой рабочий кабинет, самое сердце деловой и финансовой активности Широкого Дола; ключи от кабинета я всегда держала при себе. Мне привезли из Чичестера мольберт, и я заказала художнику детальную масштабную карту нашего поместья, чтобы, наконец, мне были ясны и четко оформлены все его границы и не нужно было без конца о них спорить. Я также похитила из библиотеки старый письменный стол отца – тот самый, с разными отделениями, ящиками и двумя тайниками, – и поставила его в кабинете у окна. Теперь, работая, я могла порой оторваться от счетов и посмотреть на кусты роз, на выгон, на зеленый лес, на солнце, которое садится за холмы, улыбаясь хлебным полям и благополучию Широкого Дола.

Меньшую из нижних комнат западного крыла я оказалась не в силах спасти от маниакальной любви мамы к пастельным тонам и золоту, и там получилась «в высшей степени приличная» дамская гостиная. Мама сама убрала ее для меня; на пол она положила ковер бледных тонов, обставила комнату мебелью на длинных и тонких ножках, а на окна повесила хорошенькие вышитые шторы. Я старалась мило улыбаться, благодарила ее, но скрывала за этой улыбкой гримасу отвращения: мне совершенно не нравилось безвкусное убранство моей нынешней гостиной. Впрочем, гораздо важнее было то, что я могла сидеть там одна хоть весь вечер, и все очень быстро к этому привыкли; а в своем кабинете я и вовсе проводила почти каждое утро, а то и целый день.

И в этом отношении мне очень помог «наш ангелочек» Джулия. Даже мама была согласна с тем, что я вряд ли смогу работать – например, заниматься счетами или писать деловые письма, – в тех же комнатах, где громко воркует или плачет младенец. А поскольку Гарри и Селия и днем, и вечером приносили девочку в гостиную, мне ничего не стоило извиниться и уйти, сославшись на работу, чтобы не присутствовать при очередном любовании «нашим маленьким сокровищем».

К сожалению, я и сама не могла не восхищаться этим ребенком. Малышка и правда была очаровательна. Глаза у нее так и остались темно-синими, а каштановые волосы, мягкие, как шелк, на ощупь были похожи на мех новорожденного щеночка. На солнце в них легко можно было заметить тот же медный отблеск, что и в моей шевелюре, а когда девочка достаточно окрепла и стала вставать в колыбельке, локоны, покрывавшие ее тепленькую головку, стали еще больше похожи на мои.

Селия каждый день выносила ее на залитую солнцем террасу, если, конечно, было достаточно тепло, и я через открытое окно кабинета слышала, как малышка воркует и смеется под неумолчное гудение пчел и любовное гульканье лесных голубей. Когда я застревала над какой-нибудь фразой, сочиняя очередное деловое письмо, или никак не могла добиться, чтобы выстроившиеся в столбик цифры давали один и тот же результат несколько раз подряд, я выглядывала в окно и смотрела, как Джулия брыкается своими ножонками или машет ручками, пытаясь поймать солнышко или кружевную тень от большого круглого зонта, раскрытого над нею.

Однажды она ворковала как-то особенно громко и весело, и я чуть не рассмеялась вслух, слушая этот страстный лепет. До чего же она была похожа на меня! Она с той же радостью, что и я, воспринимала этот солнечный свет, этот теплый ветерок, ласкающий кожу, эту землю. Во всем доме среди всей массы людей, топтавших землю Широкого Дола, точно обыкновенные доски пола, похоже, лишь я и моя дочь – а может, дочь Селии? – чувствовали очарование этого места. Только я и мой ребенок, который, правда, был еще слишком мал, чтобы говорить и что-то понимать. Как-то раз, глядя на Джулию и слушая ее лепет, я заметила, что она уронила на пол свою игрушку, изрядно обсосанного кролика из овечьей шерсти, и довольное воркование тут же смолкло, сменившись недовольными воплями и даже жалобным плачем. Я, не раздумывая, распахнула высокое окно, перелезла через подоконник и оказалась рядом с девочкой на террасе.

Я подняла игрушку и положила ее в колыбельку, но Джулия не обратила на нее ни малейшего внимания и с сияющей улыбкой воззрилась на меня, энергично топая ножками и протягивая ко мне ручонки. Она так радостно и громко ворковала, что я даже засмеялась негромко. Малышка была просто неотразима. Ничего удивительного, что она весь дом сводила с ума своей улыбкой. Она стала таким же домашним тираном, какой, наверное, была и я в детстве. Да, мы были очень, очень похожи!

Я с улыбкой наклонилась к девочке и ласково коснулась пальцем ее нежной щечки, собираясь уже вернуться к себе в кабинет, но она ловко поймала мой палец, крепко в него вцепилась и решительно потянула в свой улыбающийся беззубый рот. Маленькие десны плотно сомкнулись, щечки втянулись, и она принялась деятельно сосать палец; у нее даже глазенки поголубели от удовольствия. Я снова тихонько засмеялась: да этот ребенок – такой же сластолюбец, как и я! Она, как и я, стремится брать удовольствия полной охапкой и делает это весьма решительно. Я попыталась отнять палец, но она его не отпустила и буквально повисла на нем, даже чуточку приподнявшись в воздух, и я сжалилась: взяла ее на руки и крепко прижала к себе.

Как же чудесно от нее пахло! Это был нежный запах чистого теплого детского тела, и душистого мыла, и теплого молока – этот сладкий запах всегда окутывает маленьких детей, потому что они питаются в основном молоком. А еще от нее пахло тщательно выстиранным бельем и чистейшей шерстью. Я поудобней пристроила на плече маленькую головку Джулии и слегка покачала девочку. Она снова радостно заворковала, так что мне стало щекотно в ухе, и я слегка повернулась и ткнулась носом в теплую складочку на ее пухлой шейке. И тут она вдруг прямо-таки впилась в мой подбородок, словно маленький вампир, и принялась шумно, с явным удовлетворением, сосать.

Я громко рассмеялась. И, пританцовывая, чтобы доставить ей удовольствие, с улыбкой на лице повернулась лицом к дому. И сразу заметила, что за окном гостиной кто-то стоит, наблюдая за мною. Приглядевшись, я поняла, что это Селия. Она стояла совершенно неподвижно, и лицо ее было белым, как мрамор.

Я же, напротив, разрумянилась от смеха и любви к этому очаровательному крошечному существу. Впрочем, стоило мне встретиться с глазами Селии, и улыбка умерла у меня на губах; мне сразу стало неловко, я почувствовала себя виноватой – как если бы она поймала меня на том, что я роюсь в ее комоде или читаю ее письма. Потом Селия в окне исчезла и через пару секунд выбежала на террасу.

Руки у нее дрожали, но лицо было спокойным, а движения – быстрыми и решительными. Она подошла ко мне и, не говоря ни слова, аккуратно отняла ребенка от моей теплой шеи с таким видом, словно снимала с меня шарф.

– Я вынесла сюда Джулию, чтобы она здесь спала, – ровным тоном сказала она и, повернувшись ко мне спиной, уложила девочку в колыбель. Та протестующе заплакала, но Селия и не подумала снова брать ее на руки. Она заботливо, как настоящая нянька, подоткнула одеяльце, выпрямилась и строго заметила: – Я бы не хотела, чтобы девочку беспокоили, когда ей полагается спать.

Я чувствовала себя как мальчишка, пойманный на краже чужих яблок.

– Да, конечно, – сказала я даже с некоторым подобострастием. – Она просто уронила игрушку и заплакала, вот я и вылезла в окно, чтобы поднять кролика и вернуть его ей.

– Это у нее такая игра. Она весь день этим развлекаться готова, – сказала Селия. – А у тебя, я полагаю, и без этого дел хватает.

Итак, меня окончательно отставили в сторону. Маленькая неприметная Селия вдруг почувствовала свою власть и благодаря своему поистине материнскому отношению к девочке сумела самым решительным образом «уволить» меня, точно ненадежную служанку.

– Да, дел у меня, разумеется, много, – сказала я, улыбаясь, как полная идиотка. – Очень много. – Я резко повернулась, подошла к открытому окну своего кабинета и снова перелезла через подоконник, возле которого меня ждал письменный стол, заваленный бумагами. И все это время я чувствовала спиной взгляд Селии. И в этом взгляде не было ни капли приязни.

Наверное, мне следовало извлечь из этого случая некий урок. Однако меня тянуло к Джулии. Не очень сильно, но тянуло. Хотя страстной материнской любви я не испытывала. Иной раз, услышав ночью плач девочки, я еще крепче засыпала, чувствуя глубокое удовлетворение при мысли, что мне не нужно вставать и проверять, в чем там дело. Когда малышка весь день вела себя беспокойно, а Селии приходилось пропускать и ужин, и чай, оставаясь в детской, у меня тоже не возникало инстинктивного желания побыть с ребенком. Но иногда, заслышав воркование Джулии – особенно в теплые дни, когда мне из окна было видно, как мелькают в воздухе ее крепенькие босые ножки, – я выскальзывала на террасу, точно любовник на тайном свидании, нежно ей улыбалась и щекотала ее пухлые маленькие ладошки и ступни.

Я научилась осторожности, и Селия больше ни разу не заставала меня врасплох. Но однажды, когда она и Гарри уехали в Чичестер покупать для детской новые занавески, а мама из-за жары плохо себя чувствовала и лежала в постели, я добрых полчаса с удовольствием играла с девочкой «в прятки», прячась за кружевным пологом и появляясь, словно по волшебству, то с одной стороны колыбели, то с другой, и она так развеселилась, что прямо-таки задыхалась от смеха.

Как я и предполагала, мне эта игра надоела гораздо раньше, чем Джулии. Кроме того, мне еще нужно было съездить в деревню и переговорить с кузнецом. Но, когда я наклонилась, чтобы поцеловать ее на прощанье, она буквально вцепилась мне в лицо и не хотела отпускать. А когда я все-таки отошла от нее, она устроила такой рев, что нянька пулей вылетела из дома, чтобы посмотреть, что случилось.

– Ну, теперь она ни за что не успокоится, – сказала она, с неодобрением поглядывая на меня. – Совсем разгулялась – хочет, чтоб с ней играли.

– Это я виновата, – призналась я. – А что может ее успокоить?

– Ну, я попробую ее на руках поносить, – проворчала нянька. – А может, она и в колыбели уснет, если ее все время качать.

– Мне сейчас нужно в деревню поехать, – сказала я. – Как вы думаете, девочка уснет в повозке, если мы ее с собой возьмем?

Лицо няньки мигом просветлело – ей, похоже, и самой хотелось проветриться и прокатиться в деревню на моей двуколке, и она мигом сбегала за своим чепцом и запасной шалью для Джулии.

Я оказалась права. Как только девочку вынули из колыбели, она одобрительно заулыбалась и снова принялась радостно ворковать. А когда мы неспешной рысцой двинулись по подъездной аллее, пересекая чередующиеся полосы света и тени, Джулия и вовсе восторженно замахала ручонками, словно приветствуя и этот теплый ветер, и стук копыт, и яркое солнце, и шелест листвы – всю красоту окружавшего ее мира.

Я притормозила на мосту через Фенни.

– Это наша речка Фенни, – торжественно сообщила я дочке. – Когда ты вырастешь и станешь большой девочкой, я научу тебя, как вспугивать форель, нащупывая ее пальцами на каменистом дне. Твой папа научит тебя ловить рыбу на удочку, как это делают настоящие леди, а я научу тебя ловить рыбу так, как это делают настоящие деревенские дети.

Джулия так сияла, словно понимала каждое мое слово, и я тоже одобрительно улыбалась ей в ответ. Щелкнув языком, я направила Соррела дальше, и мы проехали мимо ворот, и Сара на пороге привратницкой приветственно помахала нам рукой, а мы свернули и двинулись дальше по залитой солнцем дороге в деревню.

– Вот это нижние поля, они в этом году отдыхают, – рассказывала я Джулии, указывая направо и налево хлыстом. – По-моему, хорошо, когда плодородное поле каждые три года отдыхает и там в это время растет только трава. Хотя твой папа считает, что таким полям достаточно отдыхать каждые пять лет. Надеюсь, ты потом нас рассудишь – мы ведь некоторые оставили отдыхать три года, а некоторые пять. Когда ты станешь взрослой хозяйкой поместья, то сама решишь, какая из этих двух систем лучше сохраняет плодородие почвы.

Джулия в своем маленьком чепчике с самым серьезным видом кивала мне, словно понимая каждое мое слово. Наверное, ей просто нравились спокойные интонации моего голоса, а может, она слышала в нем и любовь к этой земле, и все возрастающую нежность к ней самой.

Когда мы подъехали к кузнице, там стояли с полдюжины людей – крестьяне и один наш арендатор, – ожидавшие, когда подкуют их рабочих лошадок. Но деревенские женщины в одну секунду окружили нашу повозку и принялись восхищаться прелестной малышкой и ее изысканным кружевным платьицем. Я бросила поводья кузнецу – он сам вышел мне навстречу, вытирая черные руки о кожаный фартук, – и осторожно передала девочку женщинам.

Они тут же заквохтали над ней, как клуши, исходя материнскими чувствами; они осторожно касались ее кружевного платьица и пушистой шерстяной шали; они даже выстроились в очередь, поскольку каждая хотела подержать ее на руках, и все восхищались нежностью ее кожи, голубизной глаз и безупречной белизной одежды.

К тому времени, как я успела переговорить с кузнецом, Джулия как раз добралась до конца очереди, несколько растрепанная, но ничуть не утратившая своего очарования, хотя ее передавали из рук в руки, точно некую священную реликвию.

– Лучше переоденьте девочку, прежде чем ее мама вернется, – посоветовала я няньке и сокрушенно покачала головой, заметив, что кружева, которыми был обшит подол платьица Джулии, стали совершенно серыми, потому что их без конца трогали пальцами, в которые въелась многолетняя грязь.

– Да уж непременно, – сухо ответила нянька. – А вот леди Лейси никогда малышку в деревню не возит! И никогда бы не позволила этим грязным людям ее трогать!

Я остро на нее глянула, но решила пока воздержаться и ничего ей не говорить.

– Ничего плохого ей эти люди не сделали, – спокойно возразила я. – Правда, малышка? А скоро они и вовсе будут считать тебя своей хозяйкой, как сейчас они считают своей хозяйкой меня. Именно эти люди и создают то богатство, которое позволяет нашему Широкому Долу быть таким чудесным и процветающим. Они ходят грязными, чтобы мы могли каждый день принимать ванну и надевать красивую чистую одежду. Ты всегда должна быть готова подарить им улыбку, малышка. Ибо вы – ты и они – неразрывно друг с другом связаны.

Весь дальнейший путь я ехала молча, наслаждаясь теплым встречным ветром и внимательно следя за дорогой, чтобы случайно не наехать колесом на камень и не потревожить уснувшего ребенка. Я так старалась, что не сразу обратила внимание на грохот кареты и топот лошадей немного впереди нас; я даже подпрыгнула, точно преступник, пойманный на месте преступления, увидев невдалеке нашу фамильную карету. Гарри и Селия как раз собирались свернуть в ворота усадьбы; если бы мы выехали из деревни на несколько минут раньше, то и домой успели бы до их приезда. Теперь же Селия, высунувшись в окно, сумела прекрасно разглядеть и мою двуколку на ухабистой деревенской дороге, и няньку с ребенком, которая застыла на сиденье рядом со мной, точно медная статуя.

Глаза Селии встретились с моими, но на лице ее ровным счетом ничего не отразилось, хотя я видела, что она рассержена. Что ж, меня это совершенно не удивило. И тем не менее я чувствовала в животе тот самый неприятный холодок, который испытывала когда-то в детстве, попадая в немилость к своему отцу. Я никогда не думала, что Селия может быть способна на взрыв ярости. Однако она явно была разгневана, и я понимала: с ее точки зрения, достойно всяческого осуждения то, что грудного ребенка без разрешения взяли в поездку по проселочной дороге. И я, столкнувшись с ее ледяным взглядом, почувствовала себя страшно виноватой.

Я не стала спешить и медленно ехала следом за ними по подъездной аллее. Однако, вопреки моим ожиданиям, разъяренная Селия отнюдь не поджидала меня на конюшенном дворе. Так что нянька с Джулией смогли благополучно войти через дверь западного крыла, незаметно проскользнуть в детскую и вовремя переодеться. Я же, бросив поводья конюху, обогнула дом и вошла через парадные двери. Селия ждала меня в холле и тут же предложила вместе с ней пройти в гостиную. Гарри я там что-то не заметила; возможно, он по ее требованию согласился при этом разговоре не присутствовать.

Я повернулась к зеркалу над камином, сняла с себя шляпу и самым непринужденным тоном воскликнула:

– Какой чудесный сегодня денек! Ну что, вы сумели купить в Чичестере все, что нужно? Или придется заказывать эти вещи в Лондоне?

Селия мне не ответила, так что я была вынуждена отвернуться от зеркала и посмотреть на нее, неподвижно застывшую посреди комнаты. Как ни странно, ее хрупкая фигура буквально доминировала над окружающим пространством – возможно, благодаря силе ее гнева.

– Я вынуждена просить тебя никогда больше не брать с собой Джулию ни на какие прогулки без моего личного разрешения, – отчеканила она, словно не слыша моих легкомысленных вопросов.

Я смотрела ей прямо в глаза и молчала.

– Я также должна напомнить тебе: мы с Гарри считаем, что Джулию пока никуда возить не следует – ни в открытой повозке, ни в карете, – тем же тоном прибавила Селия. – Мы, ее родители, уверены, что подобные поездки для нее небезопасны.

– Ох, перестань, Селия! – отмахнулась я. – С ней же ничего не случилось. Я взяла самую спокойную и надежную лошадь на нашей конюшне. Я этого Соррела сама обучала. Я решила просто прокатиться с девочкой до деревни и обратно, потому что спать на террасе она не желала и никак не успокаивалась.

Селия посмотрела на меня. Она смотрела на меня так, словно я была препятствием у нее на дороге, которое непременно нужно преодолеть или попросту объехать.

– Мы с ее отцом считаем недопустимым, чтобы девочка ездила в открытом экипаже; в это понятие включается и твоя двуколка, какая бы лошадь в нее ни была запряжена, – медленно и отчетливо проговорила она, словно что-то втолковывая непонятливому ребенку. – Кроме того, я бы не хотела, чтобы в дальнейшем ее без моего личного разрешения вынимали из колыбели, выносили из дома или выходили с нею за пределы усадьбы.

Я пожала плечами и все тем же непринужденным тоном воскликнула:

– Ох, Селия, давай не будем ссориться из-за ерунды! Ну, извини меня. Я просто не подумала, что у тебя могут возникнуть какие-то возражения. Признаю, я не должна была так поступать. Но мне действительно нужно было съездить в деревню, и я с удовольствием взяла с собой Джулию и показала ей наши владения, ее родной дом, как это делал мой папа, когда мы с Гарри были маленькими.

Но и при этих моих словах во взгляде Селии ничто не дрогнуло, и глаза ее ничуть не потеплели в ответ на мои извинения.

– Положение Джулии весьма сильно отличается от того, какое занимали вы с Гарри, – внятно и неторопливо промолвила Селия. – И я не вижу ни малейших причин для того, чтобы ее воспитывали так же, как вас.

– Но она же дитя Широкого Дола! – изумленно воскликнула я. – Разве не должна она все знать об этой земле? Разве не должна исходить и изъездить ее из конца в конец? Это ее дом, ее родина. Она, как и я, принадлежит Широкому Долу.

Голова Селии нервно дернулась; она резко вскинула подбородок, а на щеках у нее вдруг вспыхнул алый румянец.

– Нет, – сказала она, – Джулия отнюдь не в такой степени принадлежит Широкому Долу, как ты. Каковы твои планы, Беатрис, я не знаю, но я пришла в этот дом, чтобы жить здесь с моим мужем, с твоей мамой и с тобой. А вот моя Джулия вечно здесь жить не будет! Она выйдет замуж и уедет отсюда. Возможно, она проведет здесь детство, но все же, полагаю, большую часть времени она будет находиться не здесь, а в школе. Затем, когда она подрастет, у нее появятся друзья, она будет ездить с визитами, и Широкий Дол не будет для нее тем единственным местом на свете, которое она хорошо знает. В ее жизни будет очень много всего, а не только эта земля и этот дом. И все у нее будет иным, чем у тебя, – и детство, и интересы, и жизнь.

У меня даже дыхание перехватило. Я молча смотрела на Селию, и сказать мне было, в общем-то, нечего.

– Хорошо, как тебе будет угодно, – сказала я, и тон мой был столь же холоден, как и у самой Селии. – В конце концов, ты же ее мать.

И я, резко повернувшись, вышла, оставив Селию стоять в одиночестве посреди гостиной. Войдя к себе в кабинет, я плотно закрыла за собой дверь, устало прислонилась к ней спиной и довольно долго стояла так в полной тишине, глядя на заваленный бумагами стол.

Итак, Джулия оказалась полностью во власти Селии. Все делалось так, как хочет Селия. Если моей матери хотелось добавить к диете ребенка хотя бы ложку патоки или меда, то Селия каждый раз этому противилась и требовала, чтобы девочку кормили исключительно грудным молоком. Гарри как-то захотел дать Джулии капельку порто, когда она после обеда сидела у него на коленях, но Селия ему запретила. А уж когда моя мать заявила, что детей следует туго пеленать, Селия восстала против этого с такой вежливой, но неколебимой решимостью, какой никогда раньше не проявляла, выражая несогласие с намерениями своей свекрови, – и, надо сказать, одержала победу.

Моей матери все время казалось, что ножки у Джулии будут кривыми, если их накрепко не припеленывать к дощечкам, но Селия не только сама высказалась против этого, но и призвала на помощь доктора МакЭндрю, который горячо ее поддержал и даже похвалил за стойкость, заверив всех, что девочка благодаря предоставленной ей свободе будет только крепче и здоровее.

С мнением доктора МакЭндрю в доме считались. В наше отсутствие он, можно сказать, стал для моей матери и другом, и конфидентом, и она, как я подозревала, немало порассказала ему и о себе, и о своем замужестве, и о своем слабом здоровье. А также, по-моему, поведала ему и о тех проблемах, с которыми столкнулась, воспитывая меня, и мне совсем не нравился тот блеск, который я иногда замечала в глазах доктора, когда он смотрел на меня. Вообще-то, смотрел он на меня так, словно ему очень нравится то, что он перед собой видит, однако он надеется, что я смогу еще чем-то его удивить. Я просто понять не могла, чего именно он от меня ждет. А тут еще и мама стала как-то чересчур внимательно за нами наблюдать…

Наша с ним первая встреча после того, как мы с Селией вернулись из Франции, прошла весьма неловко. Я наливала чай у мамы в гостиной, а доктор МакЭндрю, как обычно, явился, чтобы осмотреть Джулию, и весьма ловко затеял со мной светский разговор. Он обладал великолепными манерами и мастерски делал вид, что не замечает, как я вспыхнула, стоило ему войти в комнату.

– Вы выглядите так, словно Франция весьма пошла вам на пользу, мисс Лейси, – сказал он, целуя мне руку. Мама остро на нас глянула, а я тут же отняла у него свою руку и села рядом с чайником.

– Вы правы, – спокойно подтвердила я, – Франция действительно пошла мне на пользу, но я очень рада, что вернулась домой.

Я разлила всем чай и недрогнувшей рукой передала ему чашку. Одних только нежных улыбок доктора МакЭндрю было маловато, чтобы заставить мои руки дрожать.

– А я, пока вас не было, сделал одно весьма удачное приобретение, – сказал он, стараясь завязать беседу. – Мне привезли из-за границы новую лошадь, чистокровного арабского скакуна под седло. Не хотите на него взглянуть? Мне было бы интересно узнать ваше мнение.

– Вы купили «араба»? – удивилась я. – Боюсь, тут мы с вами во вкусах не сойдемся. Я предпочитаю английские породы, они лучше подходят для нашего климата и нашей местности. И потом, я ни разу не видела, чтобы у чистокровного «араба» хватило сил на целый день охоты.

Доктор рассмеялся.

– Ну, тут я готов с вами поспорить. Давайте заключим пари: я готов поставить своего Сиферна против любого гунтера из вашей конюшни. Скачки проведем и на относительно ровной дороге, и на пересеченной местности.

– Ах, скачки!.. – пренебрежительно бросила я. – Нет, на такое пари я не согласна. Я прекрасно знаю, как хороши «арабы» в непродолжительных скачках, а вот в трудных и далеких поездках им вечно сил не хватает.

– Я уже поездил на Сиферне по вызовам – целый день мотался туда-сюда, однако он даже к вечеру был готов перейти на галоп, – сказал доктор. – По-моему, мисс Лейси, вам будет очень трудно к нему придраться.

Я рассмеялась.

– Мой папа всегда говорил: пустая трата времени – втолковывать что-то человеку, который продает землю или купил коня, так что я не стану даже пытаться вас разубедить. Позвольте мне взглянуть на него на исходе первой зимы; возможно, тогда мы с вами и придем к какому-то соглашению. Точнее, вы со мной согласитесь после того, как выложите своему поставщику кормов кругленькую сумму и убедитесь, что ваш жеребец слишком породист, чтобы есть что-то еще кроме овса.

Молодой врач улыбнулся; его голубые глаза доброжелательно и прямо смотрели на меня.

– Разумеется, вы правы, и я наверняка потрачу на него целое состояние, – легко согласился он. – Но, по-моему, следует гордиться тем, что ты терпишь такие убытки ради прекрасного животного. И потом, я готов скорей тратить деньги на овес, чем на пополнение своей кухонной кладовой или погреба.

– А вот тут я с вами согласна, – улыбнулась я. – Лошади, наверное, самое важное в любом хозяйстве. – И я стала рассказывать ему о лошадях, которых видела во Франции, – жалких и несчастных городских клячах и сильных великолепных конях знатных людей. Потом он снова заговорил о своем драгоценном Сиферне, и мы принялись обсуждать экстерьер лошадей и методы их разведении, но тут в гостиную вошли Гарри и Селия, а за ними няня с Джулией, и всякой разумной беседе сразу пришел конец. Разговор переключился на девочку, которая в тот день как раз научилась хватать себя за большие пальцы на ногах.

На прощанье доктор МакЭндрю, крепко сжимая в своих уверенных руках врача кончики моих пальцев, сказал мне:

– Итак, когда же состоится наш с вами поединок, мисс Лейси? Мы с Сиферном всегда готовы. А вы? Место, расстояние и протяженность скачек по вашему выбору.

– Поединок? – переспросила я и рассмеялась. Гарри, услышав наш разговор, поднял голову – он, склонившись над колыбелью, развлекал Джулию тем, что качал перед нею свои карманные часы.

– По-моему, ты можешь проиграть, Беатрис, – предупредил он меня. – Я уже видел коня доктора МакЭндрю. Весьма впечатляющее зрелище. Он отнюдь не из числа тех утонченных арабских скакунов, которых тебе доводилось видеть.

– Ничего, я готова попытать счастья. Наш Тобермори обойдет любого «араба», – сказала я. Тобермори был лучшим гунтером на нашей конюшне.

– Что ж, я, пожалуй, поставлю на тебя! – с энтузиазмом воскликнул Гарри. – Пятьдесят крон, сэр?

– Ого! А если сто? – предложил доктор МакЭндрю, и все тут же принялись делать ставки. Селия предложила свое жемчужное ожерелье против моих жемчужных сережек; мама пообещала в случае моей победы заказать мне в кабинет новый книжный шкаф. А Гарри сказал, что я могу заказать себе любую новую амазонку, если сумею защитить честь конюшни Широкого Дола. В ответ я заявила, что куплю ему охотничий хлыст с серебряной ручкой, если не сумею этого сделать. Все это время доктор МакЭндрю смотрел прямо на меня, и я, глядя в его голубые, обрамленные светлыми пушистыми ресницами глаза, спросила:

– А мы-то с вами на что будем пари держать?

В комнате сразу стало тихо; мама с любопытством смотрела на нас, и на лице ее блуждал призрак улыбки.

– Штраф назовет победитель, – мгновенно ответил доктор, словно давно уже все обдумал. – Если победа будет за мной, я потребую от вас некий приз. А вы, мисс Лейси, в случае победы сможете потребовать любой приз от меня.

– Открытое пари – вещь опасная, особенно для проигравшего, – сказала я, едва сдерживая смех.

– Тогда вам лучше выиграть, – сказал он и ушел.

Грядущие скачки подействовали на Гарри двояко. Во-первых, он снова все свое внимание сосредоточил на мне, и мы с ним провели счастливое утро в моем кабинете, планируя возможный маршрут этих скачек по расстеленной на столе карте Широкого Дола, которую только что для меня изготовили. А во-вторых, и это было еще лучше, Гарри, наконец, заставил себя расстаться с Селией и ребенком, и мы с ним верхом отправились проверять маршрут скачек и состояние троп на склонах холмов. Это была наша первая совместная поездка после моего возвращения, и я сознательно выбрала кружной путь, чтобы проехать мимо той ложбины в холмах, где мы впервые занимались любовью.