Текст книги "Широкий Дол (Вайдекр, или темная страсть) (др. перевод)"

Автор книги: Филиппа Грегори

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 57 страниц) [доступный отрывок для чтения: 24 страниц]

Потоп достиг новой мельницы, уже несколько растратив свои силы, так что, хотя весь двор и был затоплен, само здание все же устояло. Однако нижний этаж и подвал, разумеется, залило, окна и двери, снесенные потоком, оказались внутри; погибло и некоторое количество зерна, но сами строения, надежные и крепкие, уцелели. А вот старую мельницу, где мы с Ральфом когда-то устраивали любовные свидания, и ветхую лачугу Мег поток разнес в щепы и унес с собой. От старой мельницы остались только две стены да прелестный зеленый бережок, с которого теперь были начисто смыты все следы наших ног. Даже те соломинки, которые Ральф так заботливо обирал с моей юбки, унесла взбесившаяся вода.

Когда пик наводнения прошел, река вернулась в свои берега. Гарри писал, что люди по-прежнему встречают его с тревогой на лицах, но я-то знала: на самом деле они посмеиваются у него за спиной, ибо теперь каждый бездельник постарается извлечь свою выгоду из безумной затеи сквайра, а требования возместить убытки, вызванные наводнением, взлетят до небес. Теперь Гарри требовалось найти деньги и рабочих, чтобы заново выстроить мост и восстановить дорогу, а также компенсировать убытки арендаторам, чьи земли пострадали, а посевы загублены. Ему также придется купить миссис Грин новые оконные стекла и вощеный ситец для занавесок. Читая его горестное послание с описаниями нанесенного поместью ущерба и тех требований, с которыми он теперь столкнулся, я просто шипела от злости, настолько это был глупый поступок, приведший к безумным и совершенно напрасным тратам. И теперь мне еще больше хотелось поскорее попасть домой и все привести в порядок.

Кроме того, о некоторых вещах я просто не могла в письмах спрашивать у Гарри; мне непременно нужно было увидеть это собственными глазами. Меня, например, очень интересовало, как поживает наш молодой доктор. И удалось ли леди Хейверинг поймать его в свои силки и женить на одной из хорошеньких сводных сестричек Селии? А может, доктор МакЭндрю еще не забыл свое мимолетное увлечение мною? Но даже при мысли об этом сердце мое оставалось спокойным и холодным, как камень: этот мужчина, как мне казалось, не способен был пробудить во мне какие-то чувства или, тем более, бросить мне вызов. И потом, он никак не мог помочь мне завоевать Широкий Дол. Однако его внимание все же льстило моему тщеславию – особенно тогда, ибо мне просто необходимо было отвлечься, а он до некоторой степени заинтересовал меня своей полной непохожестью на всех знакомых мне мужчин нашего графства, так или иначе связанных с землей, – сквайров, грубовато-добродушных фермеров и даже представителей высшего света. Но сердце мое при мысли о докторе МакЭндрю отнюдь не начинало биться быстрее, ибо, на мой взгляд, в нем не было никакой тайны, никакой магии – в отличие, скажем, от Ральфа. И землей он не владел, и не был столь очарователен, как Гарри. Да, он мог заинтересовать меня, но только и всего. Хотя, если он все еще холост и по-прежнему будет так же улыбаться мне своими холодными голубыми глазами, я буду рада оказаться заинтересованной.

Я смотрела в морскую даль, на череду волн, вздымавшихся, точно округлые холмы, почему-то решившие сорваться с места, и пыталась разрешить самый главный из тех вопросов, которые ждали меня дома: что с теми преступниками, которые подняли бунт в Кенте? Были ли все они арестованы и повешены или все же один из них – самый главный их вожак со своими двумя черными псами и черным жеребцом – по-прежнему на свободе? Я, правда, больше уже не просыпалась с криком среди ночи, но этот черный жеребец все еще продолжал порой посещать мои сны. Но я понимала: мысль о том, что мой прекрасный сильный Ральф враскачку передвигается на костылях или, что еще хуже, с трудом волочит по земле свое искалеченное тело и, точно пес, роется в сточных канавах, всегда будет вызывать у меня тошноту, ужас и отвращение. Я старательно гнала подобные мысли, но страшный образ снова и снова возникал передо мной, стоило мне закрыть глаза и попытаться уснуть, и тогда я прибегала к уже знакомому спасительному средству: принимала добрую порцию настойки опия, неизменно спасавшей меня от этого наваждения.

Но если все участники хлебного бунта арестованы, тогда я могу спать спокойно. Да и вожак их, вполне возможно, давно мертв. Его могли казнить, так толком и не узнав, кто он такой, а потому никому и в голову не пришло сообщить о его смерти в Широкий Дол или тем более нам во Францию. Тот человек на черном коне, который все еще преследует меня в кошмарных снах, скорее всего – просто призрак, а я совершенно не боялась ни мертвых, ни призраков.

Но если он мертв, то я буду его оплакивать. Я чувствовала, что буду оплакивать его как моего первого любовника, сперва почти мальчика, а потом взрослого молодого мужчину, который с такой страстью говорил о своем праве на землю и наслаждения, о том, как необходимо ему иметь и то и другое. Он был умен и очень рано понял, что люди делятся на тех, кто отдает свою любовь, и тех, кто соглашается ее принять. Отчаянный, страстный, неожиданный, искренний, в любви он мог проявить даже грубость и не испытывать при этом ни малейших колебаний или угрызений совести. Его откровенная чувственность была сродни моей собственной, и в этом отношении мы друг другу не уступали, а вот Гарри никогда на это не был способен. Ах, если бы Ральф имел дворянское происхождение… впрочем, это были всего лишь мечты, не способные никуда привести. Я прекрасно знала: во имя Широкого Дола он совершил убийство и чуть не погиб сам. Так что единственное, на что мне оставалось теперь надеяться, – это виселица, которая должна была завершить то, что лишь наполовину удалось пружине страшного капкана, и теперь тот, кого я любила и в ранней юности, и в пору своего взросления, давно уже мертв.

– А это… не похоже на берег? – спросила вдруг Селия и указала на какой-то еле заметный темный мазок на горизонте, похожий на дымный след.

– Вряд ли, – сказала я, напрягая зрение. – Еще рано. Капитан сказал, что берег покажется не ранее завтрашнего дня. Хотя, с другой стороны, ветер-то весь день был попутный…

– А мне все-таки кажется, что это земля, – сказала Селия, и ее бледные щеки вспыхнули от радости. – Как чудесно было бы снова увидеть Англию! Я, пожалуй, схожу за Джулией – пусть малышка впервые посмотрит на свою родину.

И она поспешила вниз, а потом снова поднялась по трапу на палубу с девочкой и нянькой, которая тащила все необходимое младенцу. Селии страшно хотелось, чтобы Джулия посмотрела в сторону своей родной Англии, и я, глядя на это безнадежное занятие, сказала:

– Надеюсь, она проявит больше энтузиазма, когда увидит своего отца.

Селия рассмеялась. Она, похоже, не испытывала ни малейшего разочарования, ни малейшей досады.

– Ох, нет, – сказала она. – Она еще слишком мала, чтобы должным образом на него реагировать. Но мне нравится с нею разговаривать и показывать ей разные вещи. Она очень быстро начнет все понимать и всему научится.

– А если и не научится, то отнюдь не потому, что у нее будет плохая учительница, – сухо заметила я.

Селия быстро глянула на меня, уловив перемену моего настроения, и осторожно спросила:

– А ты… ты ни о чем не жалеешь, Беатрис? – Она шагнула ко мне, прижимая головку уснувшей девочки к своему плечу. Я видела, что она искренне тревожится за меня, но все же не выпускает из рук завернутую в шаль малышку.

– Нет. – Я улыбнулась, заметив промелькнувший в ее глазах испуг. – Нет, нет, что ты, Селия! Я же сама отдала ее тебе и благословила. Я сказала так только потому, что удивлена тем, как много она для тебя значит.

– Много? – Селия в полном недоумении уставилась на меня. – Но, Беатрис, она ведь само совершенство! Я сочла бы себя сумасшедшей, если б не любила ее больше жизни!

– Ну, тогда все в порядке, – сказала я, радуясь, что на этом тему можно закрыть. На самом деле мне действительно казалось странным, как инстинктивная страстная любовь Селии к этому ребенку, зародившаяся буквально в тот день, когда она узнала о моей беременности, теперь переросла в какую-то безграничную преданность. Я была ослеплена своей горячей мечтой о сыне, и это не позволило мне сразу разглядеть, какую прелестную девочку я родила. С другой стороны, Селия хотела ребенка, любого ребенка, чтобы просто любить его. Мне же нужен был только наследник Широкого Дола.

Я встала и прошлась по палубе; корабль слегка покачивало. Я снова посмотрела в ту сторону, где должна была появиться Англия; темное пятно на горизонте с каждым мгновением становилось все более отчетливым. Я наклонилась над поручнями и грудью почувствовала жар нагретого солнцем дерева. Возможно, уже сегодня вечером или самое позднее завтра я снова окажусь в объятиях Гарри. Предвкушение этой встречи вызвало у меня легкий озноб. Да, мы долго были в разлуке, но мое возвращение домой, к Гарри, искупит столь долгое ожидание!

Ветер переменился; теперь он дул с берега, хлопали паруса, и матросы все сильней чертыхались – мы явно приближались к заветному берегу. Капитан за обедом пообещал, что уже утром мы прибудем в Портсмут. Я склонила голову над тарелкой, скрывая разочарование: почему же не сегодня вечером? Но Селия улыбнулась, сказала, что это очень даже хорошо, и пояснила:

– К этому времени Джулия, скорее всего, уже проснется, а по утрам у нее всегда самое лучшее настроение.

Я кивнула, опустив ресницы и тая в глубине глаз презрение. Пусть Селия сколько угодно заботится о настроении этого младенца, но я искренне удивлюсь, если Гарри, лишь скользнув взглядом по дорогой колыбельке, не будет смотреть при встрече только на меня.

И удивляться мне действительно пришлось.

И до чего же горьким было мое удивление.

Мы едва успели позавтракать, как судно вошло в гавань Портсмута. Я и Селия стояли на палубе и, держась за поручни, с нетерпением вглядывались в толпу на пристани.

– Вон он! – крикнула Селия. – Я его вижу, Беатрис! А рядом твоя мама!

Я так и впилась глазами в Гарри, вздрогнув, точно испуганная лошадь, и что было сил вцепившись ногтями в деревянные поручни, чтобы не закричать: «Гарри! Гарри!», не протянуть к нему руки, не перекинуть мостик через узкую полоску воды, отделявшую наш корабль от берега. У меня даже дыхание перехватило, так жаждала я сейчас его любви. Это была мучительная, чисто физическая потребность. Заметив маму, выглядывавшую из окна кареты, я помахала ей рукой и снова невольно перевела взгляд на своего любовника. На своего брата.

Едва судно причалило, Гарри первым взбежал по сходням на палубу, и я первой с ним поздоровалась – хотя у меня и в мыслях не было кого-то опередить. Селия все равно была занята младенцем: склонившись над колыбелью, она вынимала оттуда полусонную девочку, так что у меня не было никакой причины отступать в сторону, а у Гарри не было никакой причины не обнять меня первую.

– Ах, Гарри! – только и сумела вымолвить я, будучи не в силах скрыть страстное желание, которое отчетливо прозвучало в моем голосе. Я обняла его и подставила щеку для поцелуя, но глаза мои так жадно скользили по его лицу, словно я хотела его съесть. Он быстро и ласково поцеловал меня в уголок рта и тут же посмотрел куда-то мне за спину. На свою жену.

– Беатрис! – сказал он и снова посмотрел мне в лицо. – Я так тебе благодарен, что ты привезла их домой, что ты мне их обеих привезла!

Затем он ласково, нежно – о, как нежно! – отодвинул меня и, невольно чуть толкнув, бросился мимо меня к той женщине, которую отныне обожал – к Селии. К Селии, державшей на руках мою дочь! Он обнял их обеих, и я услышала те тихие слова, которые предназначались только для ушей законной жены:

– О, моя любимая! – Затем, скрывшись за полями ее капора, он крепко поцеловал ее в губы, не обращая внимания ни на ухмыляющихся матросов, ни на толпу у пристани, ни на меня, буравившую взглядом его спину.

Всего лишь один долгий поцелуй – и глаза Гарри засияли от любви и нежности. Затем он обратил внимание на малышку, которую Селия прижимала к груди.

– Так это и есть наша маленькая дочка, – сказал он с удивлением и восхищением и осторожно, бережно взял ребенка на руки, позаботившись о том, чтобы головка девочки была на уровне его лица. – С добрым утром, мисс Джулия. Добро пожаловать домой! – И он, улыбаясь, сказал Селии: – Но это же вылитый папа! Вот уж истинная Лейси! Тебе так не кажется? Настоящая наследница Широкого Дола! И такая милочка! – И Гарри, одной рукой надежно прижимая к себе ребенка, взял крошечную ручку малышки и поцеловал ее.

Ревность, изумление и ужас – все это буквально пригвоздило меня к поручням, но я все же сумела взять себя в руки и обрести дар речи, чтобы нарушить эту чрезмерно аффектированную сцену.

– Нам еще нужно вещи забрать, – довольно резко сказала я.

– Ах, да, – сказал Гарри, не отрывая глаз от очаровательно разрумянившегося личика Селии.

– Ты сам позовешь носильщиков? – спросила я, стараясь все же быть вежливой.

– Да-да, конечно, – сказал Гарри, не двигаясь с места.

– Селия, наверное, хочет теперь поздороваться с мамой и показать ей внучку, – нашлась я, и Селия тут же с виноватым видом поспешила к сходням с девочкой на руках.

– Погоди, – нетерпеливо остановила ее я и, подозвав кормилицу, велела ей взять ребенка, а сама поправила на Селии капор и шаль, сунула ей в руки ридикюль и следом за ними сошла на берег, замыкая эту весьма достойную процессию.

Мама вела себя столь же нелепо, как и Гарри. Ни на Селию, ни на меня она почти не обратила внимания, зато сразу протянула руки к девочке, буквально не сводя глаз с ее хорошенького маленького личика, обрамленного сборками чепчика.

– Какое прелестное, изысканное дитя! – с наслаждением проворковала мама. – Здравствуйте, мисс Джулия. Добро пожаловать домой! Наконец-то!

Мы с Селией понимающе переглянулись. Селия, может, и была помешана на младенцах, но ей в последнее время здорово досталось; она почти каждую ночь глаз не смыкала, укачивая малышку. И теперь мы обе уважительно помалкивали, мама ворковала, а девочка отвечала ей довольным лепетом. Затем мама принялась изучать ее крошечные, идеальной формы пальчики и любовно поглаживать ее ножонки в атласных пинетках. Лишь через некоторое время она, наконец, подняла голову и приветствовала нас с Селией теплой улыбкой.

– Ах, мои дорогие, как же мне приятно видеть вас обеих! У меня просто слов не хватает, чтобы выразить свою радость! – Пока она все это произносила, глаза ее, несколько затуманенные нежностью, обращенной к малютке, прояснились, и я заметила, как в их светлой голубизне промелькнула некая тень. Мать перевела взгляд с открытого, как чашечка цветка, лица Селии на меня и быстро, остро, подозрительно посмотрела прямо в мои прекрасные лживые глаза.

И я вдруг испытала некий суеверный страх. Мне показалось, что она все поняла, что она настороже. Ведь ей был прекрасно знаком этот сладковатый родильный запах, а у меня все еще продолжалось небольшое кровотечение, хоть я и держала это в секрете, и сейчас мне стало страшно, что она это почует. Она, разумеется, ничего не могла знать наверняка, но все же смотрела на меня так упорно, что я вдруг чувствовала себя полураздетой; она, казалось, отмечала про себя новые очертания моей чуть пополневшей шеи, моих грудей и плеч. Она словно видела, что мои груди под платьем перетянуты плотной тканью. Словно чуяла – хотя я постоянно и весьма тщательно мылась – сладкий запах молока, все еще выступавшего из моих сосков. Она посмотрела мне в глаза… и все поняла. Клянусь, этого краткого обмена безмолвными взглядами было достаточно, чтобы она все поняла! Она увидела во мне женщину, которая испытала все женские страдания и наслаждения; которая, как и она, подарила жизнь ребенку; которая, как и она, познала и ту боль, и те адские усилия, и то победоносное чувство, которые неизменно связаны с приходом в наш равнодушный мир нового крошечного существа. Затем моя мать столь же пристально посмотрела на Селию и увидела перед собой девушку, хорошенькую, невинную, совершенно не переменившуюся с тех пор, как она была застенчивой невестой. И столь же неизменно добродетельную.

Я чувствовала, что мать все поняла, но принимать это ее разум не желает. Она просто не может заставить свой скованный условностями, испуганный умишко понять то, о чем ее инстинкты говорят ей столь же громко и внятно, как звон колокола. Она не могла не заметить моей новой, женской полноты и напряженной, девической худобы Селии. Она почувствовала исходивший от меня запах материнского молока; ее собственное материнство подсказывало ей, что перед ней недавно родившая женщина, женщина, принимавшая участие в создании новой жизни. Но она перевела взгляд на Селию и сказала:

– Как ты, должно быть, устала, моя дорогая! Пережить такое долгое путешествие после родов! Садись скорей, и поедем домой. – И Селия получила ее поцелуй и место с нею рядом в карете.

Затем моя мать снова повернулась ко мне.

– Беатрис, родная моя, здравствуй! – И я увидела, что тот страх и те невысказанные подозрения совершенно исчезли из ее глаз. Моя мать была слишком слаба и слишком труслива, чтобы принять нечто столь неприятное; она всегда гнала от себя тайные ужасы жизни. – Добро пожаловать домой! – И она сжала мое плодовитое тело в объятиях и поцеловала меня. – Я так рада снова тебя видеть! А выглядишь ты просто чудесно.

Вскоре к нам присоединился Гарри; мы с ним погрузили ослабевшую дуреху-кормилицу в карету и стали смотреть, как наш багаж и слуг размещают во втором экипаже.

– Как хорошо ты со всем справилась, Беатрис, – с благодарностью сказал Гарри. – Если бы я знал, когда уезжал от вас… Я бы, конечно, и вовсе не решился уехать, если б не был уверен, что ты в любом случае сумеешь со всем справиться.

Он взял мою руку и поцеловал ее, но это был холодный поцелуй благодарного брата, а не та нежная ласка, которую он подарил Селии. Я внимательно на него посмотрела, пытаясь понять, почему его отношение ко мне так переменилось.

– Ты же знаешь, Гарри, я готова сделать все что угодно, лишь бы доставить тебе удовольствие, – сказала я, и это прозвучало весьма двусмысленно, поскольку страсть к нему во мне еще не остыла.

– О да, я знаю. – До чего же спокойным тоном он это сказал! – Но для любого мужчины забота о его ребенке, о его родном малыше – это нечто особенное и самое ценное.

И тут я улыбнулась. Мне все стало ясно. Гарри, как и Селия, просто помешан на детях. Для них это будет весьма сложный период, но в итоге они это «помешательство» перерастут. Кроме того, я очень сомневалась, что у Гарри страстная любовь к дочке продлится существенно дольше нашей поездки в карете, где он будет находиться вместе с верещащим голодным младенцем, уставшим от путешествия, не-опытной матерью и кормилицей-иностранкой.

Но я ошиблась.

Во-первых, путь домой занял невероятно много времени. Гарри и Селия в своей неуемной заботе о ребенке сочли, что утомленной долгим путешествием девочке будет более полезна прогулка на свежем воздухе, и в итоге карета несколько часов со скоростью пешехода тряслась по дороге за ними следом, а я одна быстрым шагом ушла вперед. Мама, совершенно невозмутимая, продолжала сидеть в карете.

Несмотря на то что Гарри начинал все сильней раздражать меня, я совершенно перестала на кого бы то ни было сердиться, шагая по дорогам Широкого Дола, где с огромных каштанов на голову мне сыпались алые и белые лепестки, опадавшие с больших, похожих на свечи цветов. Трава вокруг росла такая зеленая, такая сверкающая, что заставляла мечтать о дожде, создавшем столь удивительный оттенок. Каждый куст в изгороди сиял свежей зеленью, у каждого дерева северная сторона ствола поросла влажным темно-зеленым мхом или серым плотным лишайником. Земля, пропитанная вешними водами, почти напоминала болото. Повсюду зеленые изгороди покрывались цветами – бледно-розовыми шиповника и бело-желтыми смородины. Возле тех коттеджей, что побогаче, на грядках зеленела овощная ботва, а садовые дорожки были окаймлены ранними цветами, отчего даже самые маленькие домики выглядели веселыми и нарядными. И везде – на траве, вдоль дорожек, на зеленых изгородях и даже на стенах домов – были цветы; они вылезали из каждой трещины и расселины и вызывали в душе такую радость, что ей невозможно было сопротивляться.

Да, нам с Гарри нужно было о многом поговорить. Ни один мужчина не мог подойти к другой женщине, сделав вид, что не замечает меня, и потом не пожалеть об этом! Однако в течение нашего долгого утомительного пути домой я поняла – и это чувство не покидало меня потом до конца лета, – что важнее всего то, что я вернулась домой, в Широкий Дол, а Гарри, как наименее важная причина моего возвращения, может и подождать, пока я не встречусь со своей землей.

Я чувствовала, что действительно вернулась домой! Клянусь, я не пропустила ни одного дома, я стучалась в каждую дверь, и она тут же распахивалась настежь, и я с улыбкой принимала поднесенную мне чашку молока или эля. Не было ни одной семьи, где я не спросила бы о детях, не поговорила бы – прежде всего с мужчинами, конечно, – о доходах. Я не прошла мимо ни одного стога сена, ни одного распаханного поля с влажной плодородной землей и молодыми всходами. Даже чайки, кружившие над полями, наверняка замечали меньше меня. Теперь каждое утро моя лошадь ждала меня у крыльца, и если Гарри приходилось вставать рано из-за проснувшегося младенца, то сама я поднималась ни свет ни заря и уезжала из дома, чтобы бродить, бродить по всей округе, точно курица-несушка, думающая, где лучше отложить яйцо.

Я по-прежнему очень любила эту землю – и теперь, пожалуй, бесконечно сильнее, побывав в других краях, повидав страдающие от нехватки влаги поля Франции и растущие на этих полях бесконечные ряды уродливых виноградных лоз. Я с любовью и наслаждением осматривала каждый акр нашей легкой, плодородной почвы – и довольно сложные для возделывания поля, расположенные на склонах холмов, и заросшие густой травой, нераспаханные низины. Каждый день я верхом объезжала все поместье, пока не обшарила каждый его уголок, как сипуха во время охоты, пока заново не отметила все его границы, словно накануне молебственных дней[20]20
  Rogation Days (англ.) – молебственные дни, три дня перед Вознесением с молебнами об урожае и иногда с крестным ходом.


[Закрыть].

Мама, конечно, была этим недовольна; ей не нравилось, что я повсюду езжу одна, даже без грума. Но я обрела неожиданную поддержку в лице нашей счастливой пары – Гарри и Селии.

– Да пусть она ездит, мама! – весело воскликнул Гарри. – Наша Беатрис просто объезжает границы своих владений, ведь ее так долго здесь не было. Пусть ездит. Уверен, ничего плохого с ней не случится.

– Действительно, – нежным голоском поддержала его Селия. – Беатрис заслуживает отдыха и каких-то развлечений после всего того, что она сделала.

И оба улыбнулись мне – глупыми нежными улыбками любящих родителей, воркующих над своим чадом. Я, разумеется, тоже благодарно им улыбнулась и тут же улетучилась из дома. Каждый шаг по знакомым тропинкам, каждое знакомое дерево в лесу давали мне ощущение того, что поместье снова прочно в моих руках, и я, не зная ни дня отдыха, продолжала его обследовать.

Арендаторы и жители деревни приветствовали мое возвращение так, словно я была пропавшим принцем Стюартом[21]21
  Карл Стюарт, 1720-1788, «Красавчик принц Чарли» или «Молодой Претендент», прославившийся своей попыткой в 1745 г. сбросить Ганноверскую династию с английского престола и выглядевший романтическим героем старинных легенд. Несмотря на молодость, ему удалось создать вполне дееспособную армию и дойти до Дерби, но затем он был вынужден бежать в шотландские горы, и за его голову была объявлена фантастическая награда. Затем он скитался, переезжая из одной страны в другую, и умер в Риме.


[Закрыть]. Все эти люди вполне нормально уживались с Гарри, понимая, что он хозяин поместья, но деловые вопросы предпочитали решать со мной; кроме того, я всегда знала, хотя никто мне специально об этом не рассказывал, кто на ком женат, кто собирает приданое, а кто и вовсе не намерен жениться, пока не выплатит долг. Со мной было гораздо легче разговаривать, потому что мне почти ничего не нужно было объяснять, тогда как Гарри со своей неуклюжей благожелательностью часто смущал их своими вопросами, хотя в некоторых случаях ему было бы лучше помолчать, и своими предложениями помочь, которые из его уст воспринимались как благотворительность.

Крестьяне, застенчиво ухмыляясь, рассказывали мне, что старый Джейкоб Купер заново покрыл тростником крышу своего коттеджа, и я без слов понимала, что тростник он наверняка нарезал на берегу нашей Фенни и ни гроша за это не заплатил. А когда я услышала, что год выдался на редкость неудачный и для фазанов, и для зайцев, и даже для кроликов, я опять же без слов поняла, что они, воспользовавшись моим отсутствием, и силки в нашем лесу ставили, и, возможно, даже с собаками там охотились. Я улыбалась, но довольно мрачно. Гарри никогда бы ничего подобного не заметил, потому что никогда не считал крестьян такими же людьми, как он сам. Он замечал, как ему кто-то поклонился, теребя свисающий на лоб чуб, зато никогда не замечал на лице своего «подданного» ироничной усмешки. Я же замечала и поклон, и усмешку, и они это прекрасно знали. Им также хорошо было известно, что если в моих глазах сверкают искры – это предупреждение каждому: не переходить определенной черты. Короче говоря, всем было ясно, кто в каком положении тут находится. Как было ясно и то, что я снова дома и снова взяла в свои руки управление и поместьем, и людьми, и каждым зеленеющим ростком. И мне казалось – я чувствовала это во время каждой из моих долгих ежедневных поездок по поместью, – что и людям, и земле, и даже зеленым росткам в полях стало гораздо лучше после того, как я сюда вернулась.

Съездила я и на берег Фенни, чтобы посмотреть на бывший заливной луг, превратившийся в болото, где в развалинах старой мельницы теперь цвел желтый аир. Моя лошадь проваливалась в воду по колено, когда я подъехала к останкам того строения, где одна юная девушка некогда лежала в объятиях своего столь же юного дружка и говорила с ним о любви. Было ясно, что никогда уж больше старая мельница не будет служить пристанищем для влюбленных, и мне казалось, что все это происходило очень давно и вовсе не со мной, а может, просто приснилось мне. Разве я могла быть той, кого Ральф так любил, с кем предавался страсти, катаясь по земле? Той, кому он мог приказывать? Той, с кем он строил заговор, ради кого рисковал собственной жизнью? Та Беатрис была прелестной девочкой. А я теперь стала взрослой женщиной, которая не боится ничего – ни прошлого, ни будущего. И я без особых эмоций смотрела на разрушенный амбар и на бывший заливной луг и была даже рада, что никакой особой боли не чувствую. В том уголке моей души, где раньше прятались сожаления и страх, теперь ощущалась лишь некая легкая отстраненность. Если Ральф выжил – даже если он выжил, даже если он возглавил банду мятежников, – сейчас он далеко отсюда. И наверняка почти забыл те наши чудесные полудни среди холмов и на старой мельнице, как все это теперь почти забыла и я.

Я повернула лошадь в сторону дома и рысцой поехала через пронизанный солнцем лес. Прошлое осталось далеко позади, а река Фенни продолжала течь и нести свои воды к морю. И мне теперь следовало хорошенько обдумать свое будущее.