Текст книги "Широкий Дол (Вайдекр, или темная страсть) (др. перевод)"
Автор книги: Филиппа Грегори
сообщить о нарушении
Текущая страница: 22 (всего у книги 57 страниц) [доступный отрывок для чтения: 24 страниц]
Рождение этой девочки означало крушение всех моих планов, и пока что я не находила в себе сил, чтобы справиться с жестоким разочарованием. Я так долго ждала этого разрешения от бремени, я вытерпела столько мук, совершила столько физических усилий и в итоге произвела на свет никому не нужную девочку – да, пилюля оказалась слишком горькой, чтобы я сразу сумела ее проглотить. В своих неясных полуснах я со странным ощущением утраты горевала по своему так и не рожденному сыну, по тому сыну, которого давно уже с гордостью и нежностью представляла себе. А во время своих полупробуждений я с горечью и смятением мысленно обращалась не к Гарри, а к Ральфу и думала: «Теперь и я понесла жестокую утрату, так что не один ты пострадал из-за Широкого Дола. И в этой борьбе ты потерял ноги, а я – сына». В этих мысленных разговорах с Ральфом я обретала некое утешение – ведь только он один способен был бы понять ту душевную боль, которая меня теперь терзала.
Но потом в мои полусны являлся некий ужасный всадник на огромном черном жеребце, и я с криком садилась в постели, не успевая толком проснуться.
На этот раз, когда я снова проснулась от собственного крика, уже наступило солнечное утро. Из-за закрытой двери доносились звуки и запахи готовящегося завтрака, и мне вдруг страшно захотелось съесть горячий круассан и выпить крепкого черного кофе, который, я надеялась, принесут мне мадам или Селия. У меня болело все тело, а внизу живота было такое ощущение, словно меня туда ударил копытом жеребец, и я чувствовала себя такой же усталой, как после целого дня охоты. Но живот мой опять стал плоским, хотя и выглядел белым и дряблым, как молочный пудинг. Ничего, я постараюсь как можно быстрее от этого избавиться! – подумала я и, задрав ночную сорочку, осмотрела свои бедра и колени, которые несколько месяцев кряду скрывались от меня за вздымавшимся горой животом. Затем я самым искренним образом поблагодарила наших древних богов за то, что мой пупок вновь стал прежним, лишь чуть-чуть выступающим, и больше не торчит, похожий на вход в кротовую нору, как в последние месяцы беременности.
Окутанная приятным настроением в связи с возвращением к прежней форме, я приветливо улыбнулась вошедшей Селии, которая принесла мне поднос с завтраком. Кто-то нарвал мне в саду букетик белых фиалок; их прохладный влажный аромат вызвал в моем сердце пронзительную тоску, напомнив о лесах Широкого Дола, где у корней деревьев были россыпи таких фиалок, белых и голубых, похожие на маленькие чистые озерца. Вместе с ароматом фиалок комнату наполнил также чудесный запах крепкого кофе, который всегда варила мадам, и на подносе были и золотистые круассаны, и мягкое несоленое масло. В общем, я была так голодна, словно целый год постилась.
– Замечательно! – воскликнула я и, поставив поднос на колени, налила в чашку черный как деготь кофе и набросилась на круассаны. Только когда я отполировала тарелку, облизав указательный палец и подобрав с его помощью каждую хрустящую крошечку, я, наконец, обратила внимание на то, какой бледной и усталой выглядит Селия.
– Ты нездорова? – с некоторым удивлением спросила я.
– Я просто устала, – тихо ответила она, но в ее голосе чувствовалась некая еще не знакомая мне, скрытая сила. – Малышка всю ночь плакала. Она голодная, но не берет ни пустышку, ни соску. И козье молоко пить не желает. А у той кормилицы, которую нам обещали, внезапно пропало молоко. Мадам сегодня с самого утра пытается найти другую кормилицу. Но девочка, боюсь, ждать не может: ребенок должен кушать вовремя.
Я откинулась на подушки, глядя на Селию из-под длинных ресниц с непроницаемым выражением лица.
– По-моему, тебе следовало бы самой ее покормить, – ровным тоном сказала Селия. – И делать это, пока мы не найдем кормилицу. Извини, но, боюсь, у тебя просто нет выбора.
– Но я надеялась, что мне не придется этого делать. – Я старательно притворялась, будто колеблюсь, испытывая на прочность эту новую, странно решительную Селию. – Я полагала, что ради самой девочки и ради всех нас мне лучше пореже видеть ее, особенно в первые дни, пока я еще весьма слаба и пребываю в несколько расстроенных чувствах. – Я позволила своему голосу чуть дрогнуть и впилась взглядом с Селию, ожидая ее ответной реакции.
– Ах, Беатрис, мне так жаль, что я заговорила об этом, – смутилась она. – Я была не права, думая только о малышке. Конечно же, я тебя понимаю; я понимаю, что тебе лучше не видеть ее, пока ты немного не привыкнешь… к тому, о чем мы договорились. Я просто не выдержала ее плача, и моя тревога за нее оказалась сильнее другой, более глубокой, тревоги за тебя. Пожалуйста, дорогая, прости меня!
Я кивнула, ласково ей улыбнулась и слабым движением руки попросила ее забрать поднос. А потом сползла пониже и устроилась на подушке со вздохом полного удовлетворения, который Селия приняла за вздох усталости.
– Да-да, я сейчас ухожу, и ты немного отдохнешь, – сказала она. – А за малышку можешь не опасаться. Я придумаю какой-нибудь способ, чтобы ее покормить. – Я кивнула. Да уж наверняка она это сделает! Вот если бы это был мальчик – мой сын, о котором я столько мечтала! – я бы никогда не позволила какой-то бедной французской крестьянке кормить его своим молоком и касаться его своими грязными руками. А эта девочка пусть выживает, как сумеет. В конце концов, сотни младенцев прекрасно растут на болтушке из муки и воды; вот и это отродье, наделенное неправильным полом, пусть так растет. Правда, сотни младенцев от подобной диеты попросту умирают, но такой исход во многих отношениях был бы, возможно, наилучшим для крикливой девчонки. Заставить Селию всю жизнь хранить тайну – задача достаточно сложная, она потребует от меня использования всех моих способностей и всей моей доброжелательности. Я не пожалела бы никаких усилий, чтобы увидеть моего сына в роли наследника Широкого Дола, но отдавать все свои силы ради какой-то жалкой девчонки, которая в лучшем случае займет одно из второстепенных мест, – нет, эта цена слишком высока, и никакой выгоды мне подобное самопожертвование не принесет. Дочка была мне совершенно ни к чему; девочки вообще никому не нужны. Разочарование было столь велико, что я закрыла глаза и постаралась снова уснуть.
Когда я проснулась, моя подушка была мокра от слез; по-моему, мне ничего не снилось, но, тем не менее, слезы так и лились у меня из глаз. Вот и сейчас, едва я ощутила под щекой влажное полотно, как к глазам моим вновь подступили слезы. Широкий Дол был так далеко, а я находилась в этой жарко натопленной комнате, в чужом городе, и между мной и родным домой лежало бескрайнее море с серыми волнами. Да, Широкий Дол был столь же далек от меня сейчас, как и моя заветная цель владеть им. Стремление к этой цели преследовало меня даже во сне, словно я ищу Священный Грааль, который никак не могу найти, и, возможно, потрачу на эти поиски всю жизнь, так и не обретя желаемого. Я слегка повернула голову, удобнее улеглась на подушке и прошептала одно лишь печальное слово – имя того, кто мог бы завоевать для меня Широкий Дол: Ральф.
И опять заснула.
Когда наступило время обедать, Селия принесла мне целую груду изысканных яств: артишоки, грудку цыпленка, овощное рагу, сладкие пирожки, бисквит, пропитанный вином и залитый взбитыми сливками, сыр. Я попробовала все и ела с таким отменным аппетитом, словно целый день ходила по полям Широкого Дола. Селия выждала, когда я покончу с обедом, а затем нала мне стакан ратафии. Я удивленно подняла брови, но все же сделала глоток, а она пояснила:
– Акушерка говорит, что тебе обязательно нужно каждый день выпивать стакан этой наливки, а вечером еще и бокал некрепкого пива.
– Господи, да зачем? – лениво сказала я, откидываясь на подушки и наслаждаясь сладким послевкусием ратафии.
– Чтобы было молоко, – храбро заявила Селия.
И я впервые заметила, что глаза у нее напряженно прищурены, так что в уголках даже появились морщинки, а на лице такое решительное выражение, какого я никогда не видела прежде. От этого ее нежное, как цветок, личико не утратило своего неяркого очарования, но бархатные карие глаза, всегда такие мягкие, смотрели по-иному. Я даже развеселилась невольно. Мне пришлось даже потупиться, чтобы Селия не заметила той насмешливой искры, что блеснула в моих зеленых глазах. Похоже, она как-то чересчур серьезно отнеслась к роли матери; если так пойдет и дальше, то к возвращению домой она совсем отощает и утратит всю свою привлекательность, а я рядом с ней буду выглядеть отдохнувшей и откормленной, точно избалованный хозяевами котенок.
– Видишь ли, – сказала Селия, – мы так и не сумели отыскать поблизости замену прежней кормилице, и мне пришлось послать записку священнику, возглавляющему приют Святой Магдалины. Бедные девушки приходят туда, чтобы родить там ребенка, но детей у них отбирают сразу после рождения. Я попросила мальчика с конюшни отнести в приют мое письмо с просьбой подыскать нам кормилицу, но не очень-то похоже, чтобы нам удалось кого-то найти. Между тем девочка все плачет, требуя материнского молока. Ничего другого она пить не желает – ни коровье молоко, ни козье, ни воду с мукой, ни просто чистую воду!
Я украдкой глянула на Селию. Меня эти известия по-прежнему совершенно не трогали. А вот выражение лица Селии меня встревожило, даже, пожалуй, потрясло: я поняла, что в некоторых ситуациях она может оказаться сильнее меня. Она так защищала эту никому не нужную девчонку, словно та и впрямь была ее родной дочерью! И тому, видимо, было несколько причин – месяцы подготовки и ожидания родов, волнение, желание угодить Гарри тем, как быстро у них появился первый ребенок и, наконец, сама нежная и любящая душа Селии с ее вечной потребностью о ком-то заботиться. Все это вместе и заставило ее так горячо полюбить малышку, едва та появилась на свет. Это она первой взяла новорожденную на руки. Это ее голос первым услышала девочка, и голос этот был полон любви. Ее руки впервые баюкали малышку, ее губы первыми коснулись нежной, чуть влажной, младенческой головенки. Селия испытывала все те чувства, какие женщина, впервые ставшая матерью, и должна испытывать по отношению к своему ребенку. И, естественно, теперь она своего ребенка защищала, сражалась за его жизнь и готова была растоптать любого, кто посмел бы ему угрожать. Я смотрела на нее с откровенным любопытством. В ней уже не чувствовалось прежнего абсолютного послушания и покорности забитой девицы, которой легко можно было внушить что угодно, которую я учила жизни, как учат породистого щенка. Передо мной была взрослая женщина, всецело преданная другому живому существу, пусть и очень маленькому, – и это делало ее невероятно сильной.
В данном случае Селия была, пожалуй, даже сильнее меня.
– Беатрис, – твердо заявила она, – тебе все-таки придется покормить малышку. Она не причинит тебе никакого беспокойства. Я сама ее принесу и унесу сразу же, как только ты ее покормишь. Я больше ни о чем тебя не попрошу – только корми ее, пожалуйста, каждые несколько часов, пока не будет найдена кормилица.
Она помолчала, ожидая ответа, но я по-прежнему не говорила ни слова. Хоть и была уже готова согласиться. Собственно, почему бы и нет? Вряд ли это так уж сильно испортит мою фигуру. Я была уверена, что вскоре сумею привести себя в порядок и стать столь же очаровательной, как и прежде. Зато, проявив чувствительность, я сильно выиграю в глазах Селии. И все же я колебалась: мне страшно хотелось узнать, на что еще способна эта новая, сильная Селия.
– Это ведь не более, чем на несколько дней, – продолжала она убеждать меня. – Хотя даже если бы это был год, я все равно непременно попросила бы тебя, Беатрис, чтобы ты ее кормила; я бы стала настаивать! Раз теперь этот ребенок мой, раз я приняла на себя всю ответственность за него, я во что бы то ни стало должна обеспечить его всем необходимым. А сейчас только ты одна можешь дать то, что ей, нашей девочке, более всего нужно.
Я нежно улыбнулась и с легкостью проявила великодушие:
– Конечно же, я ее покормлю, раз ты так этого хочешь, моя дорогая! Просто я даже не предполагала, что должна буду это делать. Мне казалось, что вы с мадам все прекрасно устроили. – Я чуть не расхохоталась, такое невероятное облегчение было написано у Селии на лице. – Можешь хоть сейчас ее принести, – милостиво разрешила я, – только не уходи и потом сразу же опять ее унеси. Мне наверняка снова захочется спать.
Селия стрелой вылетела из комнаты и тут же вернулась с маленьким плачущим свертком на руках. Каштановые волосики девочки оказались очаровательно мягкими и сами собой собирались в торчащий кудрявый хохол на макушке; впрочем, волосы ее еще, разумеется, могли измениться, как и темно-синие глаза. Она с такой серьезностью смотрела мне в лицо, словно хотела заглянуть прямо в душу, и я развлекалась тем, что пыталась играть с ней «в гляделки». Обычно я в эту игру побеждала всех – и кошек, и собак, и мужчин. Но синие-пресиние глаза этой малышки были совершенно невозможными; она так прямо, не мигая, смотрела на меня, что мне в ее взгляде чудилось даже некое безумие, и я испытывала не просто беспокойство, но даже, пожалуй, страх. Ее ручки были похожи на крошечные, съежившиеся морские звезды; из-под свивальника выглядывали ее маленькие ступни, напоминавшие не развернувшиеся еще молодые листочки; и от нее исходил тот самый запах, который я постоянно чувствовала и на себе – сладкий сильный запах родов и материнского молока. Я подавила в своей душе – без особых усилий, к счастью, – мимолетное ощущение своей неразделимой общности с этой крошкой. Увы, это был не сын. А девочка мне была ни к чему. Я в любом случае не желала ощущать свое родство с нею и испытывать к ней те чувства, которые уже успели начертить на лице Селии морщинки заботы и беспокойства, а под глазами у нее проложить темные круги.
Я довольно неловко прижала этот маленький сверток к груди, и руки Селии тут же взметнулись, желая помочь мне, но, как я заметила, она подавила это желание и решила подождать. Впрочем, ни она, ни я не знали, что и как нужно делать, но эта малышка явно отличалась бойцовским характером и, едва почувствовав запах молока, тут же ринулась в бой и потянулась своим смешным, каким-то треугольным ротиком к моей груди. На соске сразу выступила белая капля молока, и я почувствовала в груди странную тянущую боль, а потом огромное облегчение, когда девочка начала сосать. Она фыркала и сопела своим маленьким носиком, иногда сердито вскрикивая и протестуя против задержки, и тут же снова торопливо принималась за дело, смешно тараща глазенки и поглядывая в разные стороны. Потом смежила веки и принялась ровно и ритмично сосать. Я чуть подняла глаза над ее головенкой, прильнувшей к моей груди, и тут же встретилась с глазами Селии; мы обе улыбнулись, и я как ни в чем не бывало спросила:
– Как ты назовешь ее?
Селия наклонилась, слегка коснулась пальцем родничка, где сильно и решительно бился маленький пульс, и сказала со спокойной уверенностью:
– Это моя маленькая Джулия. И скоро мы вместе с ней поедем домой.
Я выждала еще пару недель, а потом написала письмо, которое давно уже составила в уме:
Мой дорогой Гарри!
С превеликой радостью и гордостью сообщаю тебе, что ты стал отцом! Ребенок родился чуть раньше срока, но вполне благополучно и совершенно здоровым. У тебя дочка, Гарри! Селия хочет назвать ее Джулия. Хрупкое здоровье твоей жены, правда, заставило нас немного поволноваться, особенно когда схватки начались на две недели раньше срока. Я даже немного испугалась, но у нас была очень хорошая акушерка, да и наша квартирная хозяйка очень нам помогла, так что роды продолжались менее одного дня. Ребенок был, конечно, маленький, но уже набрал вес благодаря отличной кормилице. А к тому времени, как мы приедем домой, девочка уже ничем не будет отличаться от тех детей, что родились в положенный срок.
Почти все выглядело вполне правдоподобно, и я осторожно добавила к нарисованной мной картине еще кое-какие весьма убедительные детали, а затем продиктовала Селии несколько слов, которые она неровным почерком приписала в конце письма, якобы только еще поправляясь после родов.
Я довольно мало знала о новорожденных, но была вполне уверена, что никто не сможет с уверенностью определить возраст Джулии, если мы задержимся здесь, пока ей не исполнится хотя бы месяц. И потом, правда о ее рождении была настолько убийственной, что вряд ли кто-то позволит себе о ней хотя бы догадываться. А если кому-то и покажется, что девочка слишком упитанная и крупная для недоношенной, то подозрения падут на Селию и Гарри – все попросту сочтут, что у них еще до брака была любовная связь, – я же, естественно, буду в стороне от каких бы то ни было подозрений. Да и Гарри – ибо только он один знает, что они с Селией не поддерживали супружеских отношений, кроме той злополучной ночи в Париже, – вряд ли сумеет по виду младенца определить его возраст. На случай возможных подозрений я сразу предложила Селии все даты привязать к той единственной и не принесшей им ни малейшего удовольствия брачной ночи. В спешке, в чужой стране, под давлением обстоятельств, да еще и будучи уверенной, что мое будущее дитя – мальчик, наследник Широкого Дола, я хитрила как могла.
Запечатав конверт, я положила его на свой прикроватный столик, чтобы Селия отнесла его на почту. Теперь я больше ничего уже сделать не могла и была вынуждена в остальном положиться на древних и весьма непостоянных богов Широкого Дола, которые так часто подталкивали ко мне удачу словно в благодарность за мою любовь и преданность их земле. Ну и, разумеется, я полностью доверилась Селии, которой еще предстояло сыграть свою главную роль, когда мы с ней благополучно прибудем домой.
И она все сделала отлично. С той же уверенностью, которую мне пока что довелось видеть в ней лишь однажды – когда мы пересекали этот ужасный Английский канал, – Селия спокойно организовала наш отъезд: нашла новую кормилицу, собрала в дорогу меня, пищащую крошку Джулию и себя самое, а потом всех нас погрузила на почтовое судно, отплывающее в Англию; причем управилась со всем этим прямо-таки невероятно быстро.
Я была очень рада, что все делается без моего участия. Как ни странно, я все еще чувствовала себя усталой, измученной, хоть и отдыхала, точно избалованная принцесса, и до, и после родов. Я хандрила в нашем маленьком французском pansion, слыша через стену, как по ночам плачет моя дочка; и хотя меня утешала мысль о том, что не мне приходится зажигать свечу в темноте, успокаивать малышку и часами носить ее на руках, пока она не уснет, тем не менее этот требовательный детский писк был способен вытащить меня из самого глубокого сна и мгновенно вызвать боль в полных молока грудях.
Я чувствовала себя раздвоенной. Ранее мое тело всегда пребывало в полной гармонии с душой и разумом. Но теперь, глядя на свою располневшую талию и все еще дряблый живот, на отвратительные бледно-розовые «растяжки» на бедрах, я думала: нет, это не я! Мои глаза сами собой открывались, а все мое тело невольно напрягалось, стоило мне ночью услышать детский плач. А мои туго перебинтованные груди ныли, желая покормить младенца. Все это было неправильно, все так на меня не похоже! Все это казалось мне частью вечных, утомительно скучных синих небес Франции, ее неправильно пахнущей земли, ее странного, непривычного хлеба, ее вонючих сыров – всей той весны, которую я должна была бы провести в Широком Доле, но проводила здесь, так далеко от родного дома.
Море оказалось обнадеживающе спокойным, и большую часть пути я наслаждалась запахом соленой морской воды и теплым южным ветром; я даже научилась переносить постоянное покачивание корабля. Тело мое постепенно избавлялось от излишней полноты и начинало обретать прежнюю стройность и гибкость, что помогало мне верить, что и сама я вскоре тоже вернусь к своему истинному «я». По утрам на ярком солнце мои каштановые волосы вновь стали отливать медью, как летом, а на щеках и на носу появилась россыпь едва заметных веснушек. Мне все еще казалось, что плечи мои несколько полноваты, да и груди налились и стали заметно тяжелее, но когда я, раздевшись догола у себя в каюте, смотрелась в небольшое зеркало, мне казалось, что вряд ли кто-нибудь сможет догадаться, что я выносила и родила ребенка, – даже Гарри, который так любит обследовать каждый дюйм моего тела и глазами, и руками, и языком.
Как только Селия нашла кормилицу, я сразу же перестала кормить сама и перетянула себе груди. Селии я сказала, что молоко у меня пропало, доказательством чему служила моя постройневшая фигура. Я действительно похудела, но стоило мне услышать голодный плач девочки, и груди мои начинали ныть от прилившего молока, а тесные, ужасно тесные бинты сразу промокали насквозь, ибо молоко так и сочилось из набухших сосков. Если бы Селия хотя бы случайно заметила, что у меня по-прежнему полно молока, она наверняка заставила бы меня снова кормить дочку, ведь для нее главное, чтобы ребенок был здоров и счастлив. Но я, даже чувствуя, как молоко теплыми ручейками сочится из моей груди, честно глядя Селии в глаза, клялась, что молоко у меня совершенно пропало.
Ужасные розовые «растяжки» у меня на бедрах постепенно сменялись едва заметными тонкими белыми линями, как и обещала мадам, а круги под глазами исчезли, как только я настояла на том, чтобы ребенок, кормилица и Селия перебрались в другие каюты, подальше от меня, чтобы я их совсем не слышала; я, кстати, занимала самую лучшую каюту на судне.
Я знала, что сами они почти не спят. И пока я прогуливалась по палубе или сидела на солнышке, любуясь голубыми волнами, расходящимися от носа корабля, или стояла на корме, опираясь о поручни и глядя на сверкающий белый след, тянущийся за судном и исчезающий на горизонте, точно проведенная мелом черта, Селия, укачивая ребенка, ходила взад-вперед по душной раскаленной каюте.
Очевидно, малышка просто плохо переносила плавание по морю, да и нанятая нами французская кормилица постоянно страдала от морской болезни, и у нее то и дело пропадало молоко. Молоко у нее, правда, вновь потом появлялось, но все же девочку кормили недостаточно часто, и она плакала от голода, упрямо отворачиваясь от предлагаемой бутылочки со смесью муки и воды. Когда я видела осунувшееся лицо Селии, вынужденной целый день возиться с изнемогающей от рвоты кормилицей, а потом всю ночь укачивать голодного беспокойного младенца, мне хотелось злорадно расхохотаться. Если бы у меня не было иной причины отказываться от материнства, мне бы хватило одного взгляда на мою измученную невестку, чтобы убедиться в правильности своего решения. Селия теперь выглядела существенно старше той застенчивой юной девушки, что девять месяцев назад покинула Англию. По ее виду вполне можно было предположить, что она действительно родила раньше срока, и притом, по крайней мере, тройню.
– Отдохни, Селия. Сядь и хотя бы минутку отдохни, – сказала я, подбирая юбки и освобождая ей место рядом с собой.
– Ладно, посижу немного, пока она спит. – Селия осторожно присела на краешек скамьи, прислушиваясь к каждому звуку, доносившемуся снизу.
– Интересно, отчего это девочка так беспокойна? – спросила я, словно сама не знала, в чем дело.
– Да все оттого же, – устало сказала Селия. – Во-первых, ей явно не нравится это постоянное движение судна. Кроме того, у кормилицы опять не хватает молока, и малышка часто остается голодной. Сегодня, правда, молока опять стало больше, так что Джулия и поела хорошо, и поспала спокойно.
Я ласково, но без особого интереса улыбнулась и сказала:
– Я думаю, воздух Широкого Дола подействует на нее целительно и она вскоре совсем перестанет плакать. – При этом думала я в основном о себе.
– Да, я тоже так думаю, – радостно подхватила Селия. – И потом, она, наконец, встретится со своим отцом, увидит свой дом! Я просто дождаться этого не могу, а ты, Беатрис?
У меня екнуло сердце при одной лишь мысли о Гарри и о доме.
– Я тоже, – сказала я. – Как давно мы не были дома! Как хочется узнать, что там творится!
И я невольно наклонилась вперед, глядя на линию горизонта, словно пытаясь усилием собственной воли создать там некую пурпурную кочку, обозначающую долгожданную сушу. Мысли мои крутились вокруг тех проблем и людей, которых я оставила где-то там, за той гранью, где небо встречается с землей. Разумеется, самой главной проблемой был Широкий Дол, хотя из подробных писем Гарри я уже знала, что весенний сев прошел хорошо, что зима была мягкая, что запасов кормов на зиму вполне хватило, так что никого из животных не пришлось прирезать. Фермеры-арендаторы теперь окончательно убедились в том, что зимой животных вполне можно кормить турнепсом – мы с Гарри доказали им это, используя турнепс на своей «Домашней ферме». Французские виноградные лозы, которые Гарри привез из Бордо, он посадил на южных склонах холмов, и они, по его словам, выглядели вполне живыми и не более кривыми, чем во Франции, так что, возможно, они все же принялись.
Что же касается непредвиденных расходов, то, поскольку в поместье не было меня и некому было сдерживать Гарри, он перенес два приступа «экспериментального безумия». Один не слишком значительный: Гарри велел распахать некоторые старые поля, но их при желании можно было вскоре опять превратить в пастбища. Тут самой большой потерей было недовольство крестьян, которые пользовались тропой, проложенной по этим полям, а также соседнего фермера, поскольку дорога, ведущая к его дому, после вспашки попросту исчезла. Гарри, не желая слушать советы наших стариков, решил посадить на бывшем лугу Гринлейн сад. Но вскоре обнаружил, что роскошная зеленая трава так хорошо росла там из-за необычайно мощного плодоносного слоя глины, в которой напрочь увязали плуги; казалось, он возделывает землю где-нибудь в Девоншире. Посаженные на новом месте деревья вяли и засыхали, ибо вывороченная наружу липкая глина под солнцем превращалась в камень. Весь луг, целая сотня акров, на целый год, по крайней мере, был испорчен, а покупку саженцев и прочие немалые расходы придется списать на не-опытность Гарри. Жаль, конечно, что меня там не было, что я не смогла этого предотвратить, но я радовалась уже тому, что стоимость этого поступка оказалась не слишком высока. Мудрые старики да и молодые крестьяне наверняка станут качать головой, видя безумные выходки молодого сквайра, и шепотом говорить друг другу: «Хоть бы поскорей мисс Беатрис домой возвращалась!»
А вот вторая дурацкая затея Гарри могла многим людям стоить жизни, и этого я ему никак простить не могла. Начитавшись своих книжек, он пришел к «гениальному» выводу о том, что способен управлять течением нашей реки Фенни, которая всегда по весне разливалась, становясь широкой и быстрой, а летом замедляла свой бег, и луга по ее берегам весьма напоминали болото. Поскольку всем (кроме Гарри, разумеется) это было известно, фермеры, чьи земли непосредственно соприкасались с Фенни, заранее готовились и к весенним разливам, и к возможности высокой воды зимой. На плоских участках полей они специально оставляли нераспаханными высохшие старицы, куда стекали паводковые воды и с ревом, но постепенно утрачивая скорость и мощь, устремлялись в основное русло реки. Обычно в теплый сезон во время разливов Фенни мы теряли несколько животных – овцу или глупого теленка, – а однажды, помнится, в реке погиб чей-то ребенок, оставленный без присмотра. И все же это был далеко не горный поток. Это была наша привычная милая Фенни, и, если вести себя правильно, за ней вполне можно было следить с помощью старых, надежных способов.
Но для Гарри эти способы оказались недостаточно хороши. Он подсчитал, что если бы уровень воды удалось регулировать, перегородив небольшую низину с довольно крутыми склонами плотиной, позволяющей удерживать напор разлившейся реки, тогда все те земли, которые мы до сих пор во время паводка оставляли затопленными, можно будет распахать и засеять. Таким образом, все пустующие берега в излучинах реки, все заливные луга, которые полностью затопляло дважды в год, можно было бы пустить под плуг и выращивать на них все больше и больше столь любимой Гарри пшеницы. В общем, он вполне любезно выслушал деревенских стариков и вежливо с ними распрощался, не обратив ни малейшего внимания на их мудрые советы и предостережения. Мои письма, полные негодующих протестов, он также проигнорировал, считая себя слишком умным и не желая ни с кем считаться. По просьбе Гарри наши старые арендаторы послали своих сыновей на строительство этой плотины, и те стали строить нелепые маленькие шлюзы и копать маленькие отводные каналы, посмеиваясь в кулак надо всеми этими напрасными и немалыми затратами. И я без ложной скромности предполагала, как они веселились, угадывая, что именно скажет мисс Беатрис, когда вернется домой, и в какую ярость ее приведет нелепая затея брата.
То, что случилось весной, легко мог бы предсказать любой дурак – но, увы, не тот дурак, что ныне хозяйничал в Широком Доле. Вода, которой преградила путь построенная Гарри плотина, отступила назад и залила эту небольшую низину куда быстрее, чем он предполагал. Ведь он, измеряя скорость течения Фенни, отчего-то не принял во внимание тот факт, что в период весеннего таяния снегов в нашей местности обычно еще и вовсю льют дожди, так что земля буквально насквозь пропитывается влагой и ручьи порой образуются в самых неожиданных местах. Короче говоря, образовавшееся в низине озеро разлилось настолько, что затопило ореховую рощу, которая была даже старше самого имения, и превратила в болото хорошие сухие луга, находившиеся значительно выше, уже на склонах холмов. Поскольку напор воды все усиливался, маленькие шлюзы тщетно сражались с ним, пытаясь как-то его удержать, но раствор, которым были скреплены камни в плотине, растаял, как весенний ледок, стена рухнула, и огромная масса скопившейся воды обрушилась в долину и ринулась к деревне.
В первой же атаке вода легко смела мост, и Гарри следовало благодарить Бога и свою удачу дурака, что на перилах в это время не сидели рыболовы – детишки или старики с их вечными трубками. Смертоносная стена воды в щепки разнесла крепкий деревянный мост и ринулась дальше, широко разливаясь по долине, всюду сея разрушения и смывая посевы с той же легкостью, с какой щетка-сметка смахивает крошки с резного обеденного стола. Ягодные кусты, живые изгороди и даже огромные ели с неглубокой корневой системой оказались вырваны из земли и образовали вал шириной футов в двадцать по обе стороны реки. Естественно, и новый сорт пшеницы, которым Гарри так гордился, посеянный на бывших заливных лугах, был начисто смыт еще до того, как зерно успело прорасти и пустить корни; да и все так называемые новые поля были теперь залиты жидкой грязью и завалены всяким мусором и обломками деревьев.
