355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Филиппа Грегори » Хозяйка Дома Риверсов » Текст книги (страница 1)
Хозяйка Дома Риверсов
  • Текст добавлен: 6 октября 2016, 22:33

Текст книги "Хозяйка Дома Риверсов"


Автор книги: Филиппа Грегори



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 37 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

Филиппа Грегори
Хозяйка Дома Риверсов

Посвящается Виктории



Замок Боревуар близ Арраса, Франция, лето – зима 1430 года

Она – вот уж странный военный трофей! – аккуратненько, точно послушный ребенок, сидела на маленькой скамеечке в углу темницы. У ее ног, прямо на соломе – оловянный поднос с остатками обеда. Мой дядя прислал ей со своего стола весьма неплохую еду: сочные ломти мяса и даже белый хлеб; только ела она совсем мало. Я просто глаз от нее не могла отвести; я рассмотрела ее с головы до ног – ее маленькие, как у мальчика, сапожки для верховой езды, ее мужскую, лихо заломленную шапку поверх коротко остриженных каштановых волос; я изучала ее, словно экзотическое животное вроде детеныша льва, которого прислали нам из далекой Эфиопии, желая развлечь знатное семейство Люксембургов и пополнить нашу коллекцию. Одна из фрейлин у меня за спиной перекрестилась и прошептала:

– Так она ведьма?

Этого я не знала. Да и кто мог бы утверждать наверняка?

– Глупости какие! – немедленно заявила моя двоюродная бабушка. – Кто приказал заковать бедную девочку в цепи? Немедленно откройте дверь.

Слуги смущенно забормотали что-то в свое оправдание, пытаясь переложить ответственность друг на друга. Затем принесли огромный ключ, вставили в замок, и тяжелая дверь темницы отворилась. Моя бабушка вошла туда, и эта девушка – ей, наверное, было лет семнадцать-восемнадцать, всего на два-три года больше, чем мне, – подняла голову и взглянула из-под неровно подстриженной челки. Бабушка стояла молча, и пленница медленно поднялась, стянула с головы шапчонку и довольно неловко склонилась в реверансе.

– Я леди Жеанна, демуазель[1]1
  Титул старшей и главной женщины в семье великих герцогов Люксембургов – династии императоров Священной Римской империи в 1308–1437 гг., вплоть до 1437 г. занимавшей также чешский и венгерский престолы.


[Закрыть]
де Люксембург, – представилась бабушка. – Это замок милорда Жана Люксембургского. Это его жена, хозяйка замка, Жеанна де Бетюн, – указала она на мою тетю. – А вот и моя внучатная племянница Жакетта.

Девушка спокойно и внимательно посмотрела на каждую из нас и каждой поклонилась. Когда я встретилась с ней глазами, меня словно толкнули и кто-то, как будто даже она сама, слегка коснулся пальцем ямки у меня на затылке; я действительно почувствовала это физически и, как мне показалось, услышала слова некоего магического языка. Конечно, мне тут же захотелось убедиться, действительно ли у нее за спиной стоят два ангела, как она утверждала. Уж не их ли присутствие я столь отчетливо ощутила?

– Ты говорить-то умеешь, девушка? – насмешливо спросила моя бабушка, поскольку пленница продолжала молчать.

– О да, госпожа моя, – наконец промолвила та; в ее речи слышался сильный акцент, свойственный уроженцам Шампани.

И я как-то сразу поняла, что все истории о ней – чистая правда: она действительно всего лишь крестьянка, хоть и сумела не только возглавить армию, но и короновать правителя.[2]2
  Французский дофин из династии Валуа стал благодаря Жанне д'Арк королем Карлом VII (1403–1461) и был коронован в Реймсе в 1429 г.


[Закрыть]

– Можешь дать мне слово, что не сбежишь, если я прикажу снять с твоих ног цепи?

Пленница колебалась, словно у нее и впрямь было право выбора.

– Нет, дать слово не могу.

Бабушка улыбнулась.

– Тебе известно, что это значит – освободить пленника под честное слово? Так вот: я могу освободить тебя; ты станешь жить вместе с нами здесь, в замке моего племянника; но ты должна пообещать, что не убежишь.

Девушка нахмурила брови и отвернулась. Казалось, она прислушивается к чьим-то голосам, ищет совета. Затем она снова отрицательно покачала головой и произнесла:

– Я знаю, что такое освобождение под честное слово. Это когда один рыцарь дает обещание другому. Они соблюдают свои особые правила, и на войне, и во время турниров. Но я не такая. И слова мои настоящие, а вовсе не те, какими пользуются трубадуры, сочиняя свои поэмы. И для меня это не рыцарский турнир и не игра.

– Девушка, опомнись! – вмешалась моя тетка Жеанна. – Освобождение под честное слово – это совсем не игра!

Строго на нее посмотрев, пленница сказала:

– О да, госпожа моя! Это совсем не игра! Хотя благородные господа не слишком-то серьезно относятся к таким вещам. Во всяком случае, менее серьезно, чем я. Они как бы играют в войну и придумывают для этого разные хитрые правила. Или возьмут и выедут верхом на конях, вытопчут посевы у добрых людей, подожгут тростниковые крыши в их домах, а после смеются. И потом, я просто не могу больше никому ничего обещать. Все обещания мною уже даны.

– Тому, кто неправедно именует себя королем Франции?

– Нет, Господу нашему, Царю Небесному.

Обдумывая ее слова, бабушка помолчала, затем заключила:

– Все-таки я прикажу снять с тебя цепи, но тебя будут сторожить, чтобы ты не убежала. Можешь потом прийти в мои покои и посидеть вместе с нами. На мой взгляд, то, что ты сделала для своей страны и французского дофина, это великий подвиг, Жанна, хоть и зря ты так поступила. В общем, я не желаю, чтобы тебя держали в моем доме в цепях как пленницу!

– Значит, ты, госпожа моя, прикажешь своему племяннику меня освободить?

Бабушка ответила не сразу:

– Ну, приказать ему я не могу, но непременно сделаю все, что в моих силах, чтобы ты могла вернуться домой. Во всяком случае, я уж точно не позволю ему передать тебя англичанам.

При одном лишь упоминании об англичанах девушка задрожала с головы до ног и стала истово креститься, смешно стуча себя пальцами по лбу и по груди – так обычно крестятся темные крестьяне, если их припугнуть чертом. Я тихо фыркнула, с трудом сдерживая смех, и сумрачный взгляд девушки уперся в меня.

– Они ведь всего лишь обычные люди, – попыталась я объяснить ей. – И могущества у англичан не больше, чем у всех прочих смертных. Тебе не стоит так сильно их бояться. Чего ты каждый раз крестишься, стоит о них упомянуть?

– Я вовсе не боюсь их, – возразила пленница. – И я не настолько глупа, чтобы думать, будто они обладают каким-то сверхъестественным могуществом. Дело не в этом. Но они-то знают, каким могуществом обладаю я, – вот почему они так опасны для меня. Они до смерти меня боятся. Их так беспокоит мое «невероятное могущество», что они готовы уничтожить меня в ту же секунду, как только я окажусь у них в руках. Я внушаю им ужас. Я – тот страх, что подкрадывается к ним по ночам.

– Ничего, пока я жива, они не получат тебя, – заверила моя бабушка.

Но Жанна д'Арк смотрела при этом не на нее, а на меня – это совершенно точно! Она просто не сводила с меня своих мрачных глаз, словно желая убедиться, что и мне тоже послышался в словах Жеанны де Люксембург, прозвучавших вполне искренне, отзвук пустого обещания.

Моя двоюродная бабушка полагала, что если ей удастся ввести Жанну в наше общество, разговорить ее, охладить ее религиозный пыл и, возможно, даже дать ей какое-то образование, то она со временем тоже начнет и вести себя, и одеваться как подобает приличной девушке; и тот юноша-воин, которого стащили с белого коня во время битвы при Компьене, превратится в юную фрейлину, подобно тому, как в Кане Галилейской благодаря Иисусу вода превратилась в вино; и эта новая фрейлина станет подчиняться приказам своей госпожи, а не звону церковных колоколов. Бабушка надеялась, что англичане тогда попросту не распознают Жанну среди других наших фрейлин – ведь они требуют, чтобы мы отдали им это двуполое чудовище, убийцу, а мы сможем показать им лишь невинную и покорную юную придворную даму. Возможно, тогда они успокоятся и уйдут творить насилие на чужую землю.

Чувствовалось, что сама Жанна до предела измучена недавними поражениями и мучительным пониманием того, что ею же коронованный правитель не стоит даже священного мира, потраченного на его помазание; что враг, которого она так много раз заставляла отступать, вновь наступает, но теперь миссия, возложенная на нее самим Господом, стала для нее невыполнимой. Все то, из-за чего обожавшие Жанну воины прозвали ее Орлеанской Девственницей, вдруг расплылось, подобно зыбкой пелене тумана, и она, пользуясь неизменно добрым отношением моей двоюродной бабушки, вновь стала превращаться в обычную, довольно неотесанную деревенскую девчонку, в существо, не имеющее абсолютно никакого значения.

Разумеется, бабушкиным фрейлинам не терпелось побольше узнать о том, чем все-таки закончилась череда поражений, выпавших на долю Жанны д'Арк, и поскольку она теперь все дни проводила в нашем обществе, учась быть обыкновенной девушкой, а не Той Самой Девственницей, фрейлины набрались смелости и стали ее расспрашивать.

– Откуда в тебе столько храбрости? – поинтересовалась как-то одна из них. – Как ты сумела так мужественно вести себя в бою?

Жанна улыбнулась, услышав этот вопрос, но ответила не сразу. В тот день мы вчетвером сидели на заросшем травой берегу у крепостного рва, заполненного водой, и предавались безделью, точно беспечные дети. Июльское солнце безжалостно пекло, обширные пастбища вокруг замка затянуло жарким дрожащим маревом; даже пчелы стали какими-то ленивыми и еле жужжали, перелетая с цветка на цветок, а то вдруг и вовсе замолкали, точно опьянев от цветочного нектара. Мы выбрали местечко в глубокой тени, которую отбрасывала самая высокая из крепостных башен; иногда во рву слышался всплеск, и по зеркальной поверхности воды расплывались круги – это кормились водившиеся там карпы.

Надвинув на глаза свою шапчонку, Жанна растянулась на траве и, как мальчишка, время от времени шлепала рукой по воде. Рядом с нами стояла большая корзина с наполовину готовыми рубашками для бедных детишек из ближайшего к нам селения Камбре; эти рубашки нам полагалось подшить, однако фрейлины, как правило, вообще избегали любой работы, а Жанна шить и вовсе не умела. Я же, прихватив с собой колоду драгоценных игральных карт, принадлежавших моей двоюродной бабушке, лениво перемешивала их, то рассыпая, то снова собирая и рассматривая картинки. Наконец Жанна очень просто произнесла:

– Я знала, что призвана Господом. И знала, что Он защитит меня, потому и не ведала страха. Даже во время самых жестоких сражений. Он предупреждал меня, что я буду ранена, но не почувствую боли, а потому я была уверена, что так или иначе смогу продолжить бой. Я ведь в тот день заранее, еще до начала битвы сообщила своим людям, что буду ранена. Я просто знала и все.

– И ты действительно слышишь голоса? – не удержалась я.

– А ты?

Ее встречный выпад прозвучал настолько неожиданно и резко, что обе фрейлины тут же обернулись и уставились на меня. И я почувствовала, что краснею под их взглядами, словно испытывая некий стыд.

– Я – нет!

– А что же ты тогда слышишь?

– Не понимаю, что ты имеешь в виду!

– Что же ты тогда слышишь? – спокойно повторила Жанна; она явно не сомневалась: каждый человек способен слышать что-нибудь этакое.

– Ну, это не совсем голоса… – нехотя промямлила я.

– А что?

Я огляделась: мне казалось, что даже рыбы поднялись на поверхность и теперь нас подслушивают.

– Перед смертью кого-нибудь из членов семьи порой я слышу какие-то звуки, – сказала я. – Особые звуки.

– Правда? – удивилась Элизабет, одна из бабушкиных фрейлин. – И что же это за звуки? А я и не догадывалась! Может, и я могу эти звуки услышать?

– Ты не из моего Дома! – с раздражением бросила я. – И разумеется, ты их слышать не можешь! Для этого нужно быть потомком… В общем, это не для твоих ушей! Если честно, ты и слушать-то меня сейчас не должна. Да и мне не следовало бы при тебе это обсуждать.

– Так что же это за звуки? – прервала меня Жанна.

– Похожи на пение, – отозвалась я и заметила, что она понимающе кивнула, словно знала, о чем речь, словно и сама тоже слышала некое «пение».

– Говорят, это пение Мелюзины, первой хозяйки Дома Люксембургов, – шепотом прибавила я. – Она была водной богиней, но вышла из вод и обвенчалась с самим первым герцогом Люксембургским, однако обычной смертной женщиной стать так и не сумела. Говорят, она всегда возвращается и оплакивает смерть своих детей.

– А когда ты впервые ее услышала?

– Ночью, когда умерла моя маленькая сестренка. Я услышала что-то непонятное и отчего-то сразу догадалась: это она, Мелюзина!

– А как ты догадалась об этом? – не выдержала Элизабет, хоть и боялась, что я могу вообще запретить ей участвовать в этой беседе.

– Просто поняла, и все, – пожала я плечами. – Словно мне давно был знаком ее голос. Словно я всегда знала, что так может петь только она.

– Да, это правда, – кивнула Жанна; она улыбнулась, будто подтверждая, что есть такие истины, объяснить которые невозможно. – Все само собой сразу становится понятно. Но почему ты была уверена, что это пение от Бога, а не от дьявола?

Ответила я не сразу. Любые вопросы религиозного содержания полагалось задавать либо своему духовнику, либо, в крайнем случае, матери или бабушке. Но пение Мелюзины, та непонятная дрожь, что охватывала меня при звуках ее голоса и ознобом пробегала по спине, моя способность видеть порой невидимое, некий промельк, тут же исчезающий в пространстве, зыбкое светло-серое пятно в сумеречном полумраке, фантом, сон, который запоминался так отчетливо, что забыть его было невозможно, как, впрочем, невозможно и объяснить – все это было настолько тонкой материей, что обозначить ее словами я была просто не способна. Как я могла спрашивать, если даже нужных фраз для выражения чувств подобрать не могла? Еще страшнее были бы для меня чьи-то неуклюжие попытки не только облечь в слова эти загадочные явления, но и заняться их толкованием. С тем же успехом я могла бы попытаться навечно удержать в сложенных лодочкой ладонях зеленоватую воду из крепостного рва.

– Я никогда никого не спрашивала об этом, – наконец вымолвила я. – Ведь я не знаю даже, как это назвать. Это сродни тому чувству, которое возникает иногда, когда войдешь в комнату, совершенно тихую и пустую, и тобой сразу овладеет полная уверенность, что там кто-то есть. Ты не можешь этого ни услышать, ни увидеть, ни понять; тебе просто известно, что это так. Лучше я, пожалуй, не опишу. Но я никогда не считала эту свою особенность ни даром Господним, ни происками дьявола. Просто со мной это порой случается.

– А те голоса, что слышу я, исходят от Бога! – уверенно заявила Жанна. – Мне это точно известно. И если бы было иначе, я бы совсем запуталась.

– А будущее ты умеешь предсказывать? – обратилась ко мне Элизабет с каким-то детским восхищением в глазах.

Мои пальцы невольно стиснули карточную колоду.

– Нет, – помотала я головой. – Кстати, эти карты никакого будущего не предсказывают, они только для игры. Это самые обыкновенные игральные карты. Да и я ничего такого не умею. Бабушка никогда бы не позволила мне заниматься подобными вещами.

– Ой, а попробуй мне что-нибудь предсказать!

– Но это же игральные карты! – возразила я. – Да и я не гадалка.

– А ты просто вытащи одну карту и скажи мне, что она означает, – настаивала Элизабет. – И для Жанны то же самое. Может, мы узнаем, что с ней будет дальше? Тебе ведь и самой интересно, правда?

– Только учти, эти карты ничего не значат, – заметила я, поворачиваясь к Жанне. – Я принесла их, только чтобы поиграть.

– Они очень красивые! – восхитилась она. – Меня при дворе учили играть в карты. Те тоже были яркие, вроде этих.

Передавая ей колоду, я предупредила:

– Аккуратно, они очень дорогие.

Пока она тасовала карты своими мозолистыми руками, я довольно ревниво следила за этим и продолжала:

– Демуазель показала мне эти карты, когда я была еще совсем маленькой, объяснила, как называется та или иная картинка, и научила разным играм. Она и теперь позволяет мне иногда брать их, ведь я очень люблю в них играть. Но я дала ей честное слово, что буду обращаться с ними очень бережно.

Жанна тут же вернула мне колоду, и я с готовностью протянула за ней руку, но при всей нашей осторожности одна из плотных тяжелых карт все-таки выпала из колоды на траву рубашкой вверх.

– Ох, извини! – воскликнула Жанна и быстро подхватила карту.

И вдруг по спине у меня пробежал холодок, а в ушах раздался тихий шепот. Луг передо мной, на котором коровы в тени дерева махали хвостами, прогоняя надоедливых мух – все это как бы отодвинулось от меня, и я вместе с Жанной оказалась отгороженной от реальной жизни некими тонкими стенками, точно угодив внутрь стеклянного сосуда, а может, и в иной мир.

– Ты бы все-таки взглянула, что там, на этой карте, – услышала я собственный голос и с изумлением поняла, что обращаюсь к Жанне.

Она посмотрела на карту, и глаза ее слегка расширились от удивления. Показав мне яркую картинку, она спросила:

– И что это значит?

На карте был изображен человек в голубой ливрее, подвешенный вниз головой за одну ногу; вторая нога была слегка согнута, и ее большой палец касался второй, вытянутой ноги; было такое ощущение, словно человек танцует в воздухе, повиснув вверх тормашками. Руки его были соединены за спиной, как во время поклона. Мы обе обратили внимание на то, как весело разлетаются его синие волосы, как радостно он улыбается, болтаясь вот так, вниз головой.

– «Le Pendu»,[3]3
  «Повешенный» (фр.).


[Закрыть]
– прочла Элизабет. – Какой ужас! Что это означает, Жакетта? Ведь это же не значит, что…

Она осеклась.

– Это вовсе не значит, что тебя повесят, – быстро сказала я Жанне. – Даже не думай об этом. Повторяю: это просто игральные карты, не стоит обращать внимание на подобные глупости.

– Но все-таки что-то она, наверное, значит? – снова встряла Элизабет, хотя сама Жанна молчала, будто это вовсе не она вытащила карту, будто это была не ее судьба, будто она и не стремилась выяснить свое будущее, которое теперь я пыталась загладить.

– Посмотри, вместо виселицы здесь два живых деревца, – не сдавалась я, тщетно пытаясь изобразить беспечность под пытливым взглядом серьезных карих глаз Жанны. – Живые деревья – это символ весны, обновления, жизни, но только не смерти! И потом, это именно два дерева, человек между ними обретает равновесие, пребывает словно в центре воскресения из мертвых…

Жанна молча кивнула, а я все говорила:

– Деревья ласково склоняются к нему, и вид у него совершенно счастливый. И взгляни: он повешен не за шею, чтобы наверняка погибнуть, а всего лишь за ногу. Если б он захотел, то легко дотянулся бы до узла и развязал его. Понимаешь? Он мог бы освободиться, стоило только пожелать.

– То есть он не желает? – вставила Элизабет. – Болтается на веревке, как какой-то циркач-акробат. Что же это все-таки значит?

– То, что он по своей воле принял такую позу, сам разрешил, чтобы его вот так подвесили за ногу.

– Жертва живая, – медленно промолвила Жанна, имея в виду жертву Христову за грехи человеческие и во имя спасения людей.

– Он же не распят, – быстро возразила я, борясь с ощущением, что каждое мое слово может привести к описанию еще одной формы смерти. – Это ничего не значит!

– Да, ничего не значит, – подтвердила Жанна. – Это всего лишь игральные карты, мы просто в них играем. И карта очень красивая; Повешенный кажется счастливым. Наверное, он выглядит так потому, что его повесили вверх тормашками весной. Хочешь, я научу тебя играть в подкидного дурака? У нас в Шампани часто в это играют.

– Конечно, хочу, – согласилась я и протянула руку, чтобы взять у нее колоду, однако она не отдавала, продолжая смотреть на карту.

– Честное слово, это ничего не значит! – снова попыталась убедить я.

Улыбнувшись мне своей ясной честной улыбкой, она ответила:

– Мне достаточно хорошо известно, что это значит.

– Ну что, поиграем?

Выхватив колоду, я принялась тасовать карты, и вдруг одна из них перевернулась картинкой вверх прямо у меня в руках.

– Вот теперь выпала хорошая карта, – заметила Жанна. – «Колесо Фортуны».

– Да, это «Колесо Фортуны», – подтвердила я, подавая ей карту. – Оно может либо поднять человека невероятно высоко, либо сбросить в глубокую яму. А стало быть, следует равнодушно принимать и победы, и поражения, ибо все это следствия поворота колеса Фортуны.

– У меня на родине крестьяне используют особый знак, изображая это колесо, – усмехнулась Жанна. – Когда в их жизни случается что-то или очень хорошее, или очень плохое – ну там, кто-то богатое наследство получит или, допустим, дорогую корову потеряет, – они указательным пальцем рисуют в воздухе круг. – Жанна изобразила круг в воздухе и прибавила: – А потом еще кое-что говорят.

– Заклинание произносят? – спросила я.

– Не то чтобы заклинание… – коварно улыбнулась она.

– А что же?

Она захихикала.

– Они произносят только одно слово: merde.[4]4
  Дерьмо (фр.).


[Закрыть]

Это было так неожиданно и так смешно, что я чуть не упала навзничь от смеха.

– Что? Что она сказала? – засуетилась молоденькая Элизабет.

– Да так, ничего особенного, – успокоила я, хотя Жанна все еще хохотала. – Просто на родине у Жанны люди справедливо считают, что все на свете рано или поздно превращается в прах и, поскольку с этим ничего не поделаешь, единственное, что остается человеку, – это научиться равнодушию.

Будущее Жанны буквально висело на волоске, впрочем, как и ее жизнь. И я все чаще вспоминала ту карту с «Повешенным». Все мои ближайшие родственники – мой отец граф Пьер де Сен-Поль, мой дядя Луи де Люксембург и второй мой дядя, более всех мною любимый, Жан де Люксембург – были союзниками англичан. Отец писал из нашего замка Сен-Поль своему брату Жану, приказывая ему как глава семьи незамедлительно выдать Жанну англичанам. Но моя двоюродная бабушка, демуазель де Люксембург, воспротивилась этому и настояла на том, чтобы мы обеспечили нашей гостье безопасность. Дядя Жан колебался.

Англичане настойчиво требовали выдать «ведьму и преступницу», а поскольку в тот момент именно англичане распоряжались почти на всей территории Франции, тогда как остальной ее частью правил их союзник герцог Бургундский, то обычно все происходило в полном соответствии с их чаяниями. Надо заметить, английские солдаты прямо на поле боя падали на колени и со слезами радости благодарили Господа за то, что Орлеанская Девственница наконец-то попала в плен. Они не сомневались: теперь французская армия мгновенно превратится в испуганную толпу, и ее разрозненные отряды разбредутся в разные стороны, как, собственно, и было, пока эту армию не возглавила Жанна д'Арк.

Герцог Бедфорд, английский регент во Франции, правивший почти всем севером страны, каждый день слал письма моему дяде, призывая его хранить верность английской короне, взывая к их давней дружбе и даже предлагая денег. Мне нравилось наблюдать за английскими гонцами, которые являлись к нам верхом на отличных лошадях, одетые в роскошные ливреи герцога, этого знатнейшего представителя королевского семейства.[5]5
  Джон Ланкастер, герцог Бедфорд, был родным дядей английского короля Генриха VI и организатором его коронации в качестве также и французского монарха, в результате чего в декабре 1431 г. на несколько месяцев Англия и Франция объединились под началом единого правителя.


[Закрыть]
Все говорили, что герцог – великий человек и любим народом, что во Франции он занимает высочайшее положение и может оказаться весьма опасным врагом для тех, кто с ним не согласен. Однако пока что мой дядя слушался своей тетки, демуазель де Люксембург, и нашу пленницу англичанам не отдавал.

Мой дядя ждал, что Жанну затребует французский двор – в конце концов, именно ей король был обязан своим восхождением на престол, – но Карл VII и его придворные хранили странное молчание даже после того, как мой дядя письменно сообщил им, что Орлеанская Девственница у него и готова вернуться ко двору, чтобы вновь служить в королевской армии. Было очевидно: если Жанна д'Арк опять возглавит армию и выступит против англичан, то французы легко смогут одержать над ними победу. Дяде казалось, что король уплатит целое состояние, лишь бы заполучить ее обратно.

– Она не нужна им, – втолковывала ему моя двоюродная бабушка, когда они вместе ужинали в ее покоях.

Перед этим был торжественный обед, устроенный в парадном зале, где присутствовали все придворные и слуги. Там они оба, бабушка и дядя, сидели во главе стола в окружении дядиных приближенных, пробовали различные блюда, а затем отсылали их тем, кому хотели выразить свое особое расположение. Теперь они решили поужинать спокойно и удобно устроились в гостиной бабушки за маленьким столиком у камина. Прислуживали им бабушкины личные слуги, я же вместе с еще одной фрейлиной присматривала за действиями слуг, по мере надобности подзывала их к столу, а в промежутках стояла поодаль, скромно сложив руки и делая вид, что ничего не слышу. Разумеется, все это время я только и делала, что слушала.

– Благодаря Жанне этот мальчишка Шарль[6]6
  Имеется в виду король Франции Карл VII.


[Закрыть]
превратился в мужчину! – воскликнула бабушка. – Ведь он был полным ничтожеством, пока она не явилась к нему со своими видениями и пророчествами, а после сделала его королем. Это ведь она доказала дофину, что необходимо отстаивать свои права на наследство. Это она создала армию из жалкой кучки его сторонников, поистине победоносную армию. Если бы французы следовали ее советам так же, как она – своим «голосам», они бы давно уже изгнали англичан со своей земли на их туманные острова и мы навсегда бы от них избавились.

– По-моему, ты не права, дорогая тетушка, – возразил ей дядя с улыбкой. – Эта война продолжается уже почти столетие.[7]7
  Война 1337–1453 гг., так называемая Столетняя война, велась между Францией и Англией за Гиень, Нормандию, Анжу и Фландрию.


[Закрыть]
Неужели ты действительно думаешь, что она может закончиться из-за того, что одна девушка из богом забытых мест вняла каким-то «голосам»? Нет, прогнать англичан ей не под силу. Да они бы никогда отсюда и не ушли; и, полагаю, никогда не уйдут. Эти земли принадлежат им по праву – и по праву наследования, и по праву победителя. Им нужно всего лишь достаточно мужества и силы, чтобы удержать их, и уж герцог Джон Бедфорд сумеет об этом позаботиться.

Дядя бросил взгляд на пустой бокал, и я, слегка щелкнув пальцами, велела слуге налить ему еще красного вина. Для этого я на шаг приблизилась к столу и осторожно держала бокал, пока слуга наполнял его вином, затем аккуратно поставила на стол. Это были драгоценные хрустальные бокалы; денег у моего дяди всегда хватало, а бабушка признавала все только самое лучшее.

– Английский король, – продолжал дядя, – возможно, еще толком не вышел из детского возраста,[8]8
  Генрих VI в возрасте семи лет, в 1429 г., был коронован в Вестминстерском аббатстве, а затем в возрасте десяти лет, в 1431 г., коронован еще и в Париже, в соборе Нотр-Дам, в качестве короля Франции Генриха II.


[Закрыть]
но это не имеет никакого значения для безопасности его страны, ведь его дядя, Джон Бедфорд, верен ему и твердой рукой распоряжается здесь, а другой его дядя, герцог Глостер, который также хранит ему верность, отлично правит в Англии. У Бедфорда хватает и мужества, и союзников,[9]9
  В частности, мощным союзником англичан был герцог Бургундский.


[Закрыть]
чтобы успешно руководить большей частью французской территории, и я считаю, что англичане будут оттеснять дофина все дальше на юг, к самому побережью, пока не загонят его в воду. Для этой Девственницы ее лучшие времена позади, хотя одержанные ею победы и впрямь замечательны; и все-таки именно англичане в конце концов выиграют эту войну и сумеют удержать завоеванные земли; те же, кто некогда присягнул их противникам, будут вынуждены преклонить перед английским королем колено и поклясться верно ему служить.

– А я не согласна с тобой, – твердо произнесла моя бабушка. – Англичане смертельно боятся ее. Они говорят, что она непобедима.

– Больше уже нет, – заявил дядя. – Ты ведь и сама видишь: она в плену, и двери ее тюрьмы что-то не собираются распахиваться сами собой. Теперь все знают, что она смертна. Англичане наблюдали, как у стен Парижа стрела пронзила ей бедро, а французское войско тут же отступило, бросив ее на произвол судьбы. Французы, оставив ее в полном одиночестве, сами дали англичанам понять, что Жанну можно низвергнуть.

– И все-таки ты не отдашь ее англичанам! – отрезала бабушка. – Для нас это стало бы вечным бесчестьем и в глазах Господа, и в глазах людей.

И дядя, склонившись к ней, как-то особенно задушевно спросил:

– Неужели ты так близко к сердцу принимаешь эту историю? Ты действительно считаешь ее кем-то значительным, а не простой шарлатанкой? Не обычной деревенской девчонкой, болтающей всякую чепуху о «голосах»? Да я легко найду тебе еще с полдюжины таких, как она!

– Ты легко найдешь даже дюжину тех, кто с пеной у рта доказывает, что они такие же, как Жанна, – кивнула бабушка. – Только ни одной такой, как она, среди них не будет. Я не сомневаюсь: эта девушка особенная. Я действительно в этом уверена, дорогой племянничек. Я всем своим нутром это чую.

Дядя помолчал немного, понимая, что с мнением и необычайной интуицией моей бабушки стоит считаться, хоть она и всего-навсего женщина.

– У тебя что, было видение? – поинтересовался он. – Ты предчувствуешь, что удача будет на ее стороне? Ты что-то знаешь?

Бабушка ответила не сразу, она явно колебалась. Наконец, тряхнув головой, быстро сказала:

– Пожалуй, ничего особенного мне выяснить не удалось. И все же я требую, чтобы мы защитили ее!

Не желая ей перечить, дядя снова помолчал. Все-таки перед ним была демуазель де Люксембург, глава нашего семейства. Герцогский титул после ее смерти предстояло унаследовать моему отцу; но помимо титула у нее были также огромные земельные владения, и она могла завещать их любому, кого выберет сама. Мой дядя Жан был ее любимым племянником, а потому имел вполне определенные надежды на наследство, так что обижать тетку ему совсем не хотелось.

– Французам придется заплатить за нее немалую цену, – заметил он. – Но в мои намерения подобные траты не входят. Она, безусловно, стоит королевского выкупа. И при дворе это отлично понимают.

– Я непременно напишу дофину, – отозвалась бабушка. – Полагаю, что вскоре он выкупит ее. Что бы там ни говорили его советники, ко мне он пока прислушивается, хотя фавориты и гоняют его, точно сорванный с дерева листок. Но во-первых, я его крестная мать, а во-вторых, это вопрос чести. Всем, что у него теперь есть, он обязан этой девушке.

– Отлично. Только сделай это немедленно. Англичане проявляют нетерпение, а мне нежелательно обижать герцога Бедфорда. Он человек могущественный и справедливый. И он самый лучший правитель для Франции, на какого только можно было рассчитывать. По-моему, если б он еще и французом был, вся страна его бы попросту обожала.

– Да, – рассмеялась бабушка, – но он, к сожалению, не француз! Он английский регент, и лучше бы ему вернуться на свой болотистый остров, к своему маленькому племяннику, который, бедняжка, вынужден править тамошним королевством. Пусть бы Бедфорд навел порядок у себя на родине, а нас бы оставил в покое и позволил нам самим править Францией.

– Нам самим? – с изумлением повторил мой дядя, словно намереваясь выяснить, действительно ли бабушка считает, что нашему семейству, которое и без того правило полудюжиной графств и пребывало в родстве с императорами Священной Римской империи, неплохо бы также прибрать к рукам и французский трон.

Улыбнувшись, бабушка храбро подтвердила:

– Да, именно нам!

На следующий день мы с Жанной отправились в маленькую часовню на территории нашего замка, вместе преклонили колени перед алтарем, и она почти час истово молилась, низко опустив голову. Когда явился священник, Жанна приняла из его рук святое причастие. Я вышла и ждала за церковью. Из всех известных мне людей только Жанна каждый день ходила к причастию – точно к завтраку. Даже моя мать, строже многих исполнявшая церковные предписания, и то причащалась лишь раз в месяц. Затем мы вместе вернулись в покои моей бабушки; мы постоянно смеялись, поскольку за ноги нам то и дело цеплялись разбросанные по полу травы. Особенно веселило Жанну, когда в дверях я была вынуждена низко наклонять голову из-за моего высоченного головного убора, который не помещался в наши узкие и, главное, низкие дверные проемы.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю