355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Филипп Керр » Реквием по Германии » Текст книги (страница 20)
Реквием по Германии
  • Текст добавлен: 10 сентября 2016, 00:41

Текст книги "Реквием по Германии"


Автор книги: Филипп Керр



сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 22 страниц)

Помнишь, я говорил тебе, как много членов нашей Организации распустили слухи о своей смерти, придумали себе новые имена? Этим занимался Альберс – Макс Абс, который тебя интересовал. Это была его идея, но она имела недостаток: нужно было сменить имена так быстро, что не хватало времени придумать себе биографию. Представь, Берни: идет мировая война, все дееспособные немцы от двенадцати до шестидесяти пяти лет находятся в армии, а у меня, Альфреда Нольде, никакого послужного списка. Где я был? Что делал? Мы думали, что поступили очень умно, подбросив в руки американцев свидетельства о нашей смерти, но, выяснилось, что это только породило новые вопросы. Мы и не предполагали, в каком объеме будут собраны документы в Архивном центре. Стало возможным проверить все ответы в анкете, с помощью которой они выясняют, не был ли тот или иной человек нацистом.

Многие из нас к тому времени уже работали на американцев, и естественно, сейчас наши покровители заинтересованы в том, чтобы закрыть глаза на прошлое членов нашей Организации. Но что ждет нас в будущем? У политиков есть привычка менять свой образ действий. Пока мы союзники в нашей борьбе против коммунизма, но останемся ли мы ими через пять или десять лет?

Тогда Альберс придумал новое решение. Он сфабриковал документы, отражавшие послужной список наших самых высших чинов, но уже с указанием их новых, вымышленных имен. Себе он тоже состряпал такие документы. В прошлом, судя по этим бумагам, мы имели небольшие чины в СС и Абвере, и нас невозможно было признать опасными преступниками. Так, Альфред Нольде якобы служил сержантом в отделе кадров СС. В моей папке содержатся все необходимые документы, даже отпечатки моих зубов. Во время войны я был мелкой сошкой, меня и обвинить-то не в чем. Конечно, я был нацистом, но отнюдь не военным преступником. А то, что я случайно оказался похожим на человека, которого звали Небе, еще ни о чем не говорит.

Режим в Центре очень строгий, абсолютно невозможно вынести оттуда папку. Однако не составляет особого труда принести ее туда. Тебя обыскивают только при выходе из Центра, но не при входе. В этом и заключалась работа Линдена. Раз в месяц Беккер привозил в Берлин папки с документами, изготовленными Альберсом. А Линден проносил их в архив. Все шло прекрасно до тех пор, пока мы не обнаружили, что у Беккера есть русские друзья.

– А почему фальшивки изготовлялись здесь, а не в Берлине? – поинтересовался я. – Тогда бы вам не понадобился курьер.

– Потому что Альберс отказался жить в окрестностях Берлина. Ему нравилась Вена, и нравилась по одной простой причине: Австрия – это начало пути, по которому крысы бегут с корабля, потому что легко пересечь границу и очутиться в Италии, а затем добраться до Ближнего Востока и Южной Америки. Многие из нас отправились на юг, словно птицы на зимовку. Хе-хе.

– Ну и что же произошло?

– Линдена обуяла жадность, вот что произошло. Он знал: документы, которые мы ему передавали, поддельные, но не понимал, как можно подделать такое количество документов. Сначала, я думаю, им двигало обыкновенное любопытство. Он стал фотографировать материалы, а затем обратился к двум еврейским адвокатам, охотившимся за нацистами, чтобы они помогли установить происхождение этих новых папок с документами и выяснить, кем были прежде эти люди.

Эти евреи – Дрекслеры – работали в Группе объединенных армий союзников по расследованию военных преступлений. Возможно, они и понятия не имели о том, что Линден обратился к ним за помощью исключительно в своих собственных интересах, чтобы заработать на этом деньги. Да и почему бы им подозревать Линдена? Его документы были безупречны. Тем не менее, я думаю, они заметили, что со всеми этими новыми чинами СС и партийными записями не все ладно: мы ведь сохранили свои прежние инициалы, этот старый трюк часто применяют, придумывая человеку новую легенду. Так проще свыкнуться со своим новым именем, и к тому же возникает какое-то инстинктивное чувство, будто со своими инициалами находишься в большей безопасности. Я думаю, что Дрекслер сопоставил эти новые имена Семенами тех, кто считался пропавшим или мертвым, и предложил Линдену сравнить подробности, содержащиеся в папке Альфреда Нольде, с теми, которые содержались в папке Артура Небе, Генриха Мюллера сравнить с Генрихом Мольтке, Макса Абса с Мартином Альберсом и так далее.

– Так вот почему вам пришлось убить Дрекслеров!

– Да, именно поэтому, но это произошло уже после того, как Линден вернулся в Вену, надеясь содрать с нас крупную сумму за обещание держать свой рот на замке. Мюллер встретил его и убил. Мы знали: Линден уже виделся с Беккером, знали по той простой причине, что американец нам сам об этом рассказал. Тогда мы и решили убить одним выстрелом двух зайцев. Во-первых, мы оставили несколько коробок с сигаретами в складе, где был убит Линден, чтобы подозрение пало на Беккера. Потом Кениг встретился с Беккером и рассказал ему об исчезновении Линдена. По нашим замыслам, Беккер должен был начать расспрашивать людей о Линдене, разыскивать его в отеле и в конце концов обратить на себя внимание. В то же самое время Кениг заменил пистолет Беккера пистолетом Мюллера. После этого мы сообщили полиции, что Беккер стрелял в Линдена и убил его. А вот неожиданным подарком судьбы оказалась осведомленность Беккера о том, где находится тело Линдена. Мы не сомневались, что он непременно туда вернется, чтобы забрать сигареты. Конечно, американцы уже поджидали его и схватили на месте преступления. Дело не стоило выеденного яйца. И все-таки, если бы американцы немного покопали, они бы узнали о встречах Беккера и Линдена в Берлине. Но они не потрудились провести расследование где-нибудь за пределами Вены, они были вполне удовлетворены тем, что у них есть. Во всяком случае, мы так думали до сегодняшнего дня.

– Раз Линден так много знал, почему же он в целях предосторожности не оставил у кого-нибудь письмо, из которого полиции все стало бы известно в случае его смерти?

– Он оставил такое письмо, – подтвердил Небе. – Но только адвокат, которого 6н выбрал для этого в Берлине, тоже был членом нашей Организации. Узнав о смерти Линдена, он прочел это письмо и передал его руководству Берлинской секции. – Небе спокойно посмотрел на меня и кивнул с серьезным выражением лица. – Такие вот дела, Берни. Мюллер как раз и хочет выяснить, знаешь ли ты обо всем этом или нет. Расскажи ему обо всем, и тебе удастся избежать пытки. Естественно, я бы хотел, чтобы наш разговор остался в тайне.

– Можешь быть в этом уверен, Артур. И спасибо. – Голос у меня слегка дрогнул. – Я ценю твою помощь.

Небе понимающе кивнул и огляделся, явно чувствуя себя неуютно Вдруг его взгляд упал на нетронутый кусок слоеного пирога.

– Ты не хочешь есть?

– У меня совсем нет аппетита, – сказал я, закуривая третью сигарету. – Мой ум занят другими мыслями, наверное. Отдай это Райнису. – Я ошибся или он действительно облизнулся? На такое везение я и не надеялся. Но попробовать не мешало.

– Или съешь сам, если ты очень голоден.

Теперь Небе действительно облизнулся.

– Можно? – вежливо спросил он.

Я небрежно кивнул.

– Ну, если ты не хочешь... – сказал он, поднимая тарелку с подноса на полу. – Его испекла моя квартирная хозяйка. Она когда-то работала у Демеля, и у нее получаются самые вкусные слоеные пироги, которые я ел в своей жизни. Жаль было бы его выбрасывать, прав да? – Он откусил большой кусок.

– Никогда особенно не любил сладкого, – соврал я.

– Ну, тогда тебе нечего делать в Вене, Берни. Это же город, в котором пекут самые вкусные в мире торты. Тебе нужно было побывать здесь до войны: в кондитерских Герстнера, Лемана, Хайнера, Аида. Хаага, Слука, Бредендика подавали такие пирожные, каких больше нигде не попробуешь. – Он откусил еще один большой кусок. – Приехать в Вену, не будучи сладкоежкой? Да это все равно что слепому человеку прокатиться на чертовом колесе в Пратере. Ты сам не знаешь, что ты потерял. Почему бы тебе не попробовать кусочек?

Я решительно покачал головой. Мое сердце билось так громко, что казалось, Небе слышит его удары. А вдруг он не доест до конца?

– Правда, я не могу ничего есть.

Небе с сожалением покачал головой и откусил еще кусок. У него вставные челюсти, подумал я, глядя на ровный ряд ослепительно белых зубов. Раньше зубы Небе не были такими безупречными.

– И кроме того, – небрежно заметил я, – берегу свою талию. После приезда в Вену я поправился на несколько килограммов.

– Я тоже, – сказал он. – Знаешь, тебе действительно нужно...

Он не закончил фразу – кашлянул и одним глотком проглотил все, что было у него во рту. Неожиданно напрягшись, он издал ужасный гудящий звук, как будто пытался играть на трубе, и куски полупережеванного пирога посыпались у него изо рта. Тарелка с остатками пирога вслед за Небе со звоном упала на пол. Вскарабкавшись на него, я попытался выдернуть из его рук пистолет, прежде чем он начнет стрелять и на мою голову свалятся Мюллер и его головорезы. К своему ужасу, я увидел, что курок пистолета взведен, и в ту же самую секунду палец умирающего Небе нажал на него.

Но раздался только щелчок ударника. Предохранитель не был снят.

Ноги Небе слабо дернулись. Одни глаз, дрогнув, закрылся, а другой остался широко раскрытым. Когда он в последний раз выдохнул, в его горле долго что-то булькало, и я почувствовал сильный запах миндаля. Наконец он замер, и его лицо стало приобретать синеватый оттенок. Я с отвращением выплюнул изо рта смертоносную капсулу, почти не испытывая к нему жалости: через несколько часов он мог стать свидетелем, как то же самое происходит со мной.

Я высвободил пистолет из мертвых рук Небе, кожа которых стала серой от цианоза, и, безуспешно обшарив его карманы в поисках ключа от моих наручников, встал. Голова, плечи, ребро, даже, казалось, пенис невыносимо болели, но я почувствовал себя гораздо лучше, когда в моей руке очутился «Вальтер-П-38». Я установил курок на полуавтоматический режим, что сделал и Небе перед тем, как войти в мою камеру, снял с предохранителя, что он позабыл сделать, и осторожно вышел из своей темницы.

Я прошел по сырому проходу и, поднявшись по лестнице, очутился в помещении для выжимания сока из винограда и ферментации, где умерла Вероника. Оно освещалось одной лампочкой у входной двери, и я направился к ней, стараясь не глядеть на пресс для винограда. Стоило мне его увидеть – и я непременно загнал бы Мюллера в чан и содрал с него баварскую шкуру. Если бы мое тело не болело так сильно, я бы рискнул напасть на стражу, возможно, ворвался в дом и попытался захватить его или даже скорее – пристрелить. Клянусь, я бы это сделал. Но теперь мне не оставалось ничего другого, как спасать свою жизнь.

Включив свет, я открыл входную дверь. На мне не было куртки, и я поежился. Ночь стояла холодная. Я прокрался вдоль деревьев, где латыш пытался убить меня, и спрятался в кустах.

Виноградник заливал свет горелок. Несколько человек двигали высокие тележки вверх и вниз по склону вдоль рядов лоз, пока не находили место, где необходимо было поставить горелку. С того места, где я прятался, их длинное пламя напоминало гигантских светляков, медленно плывущих по воздуху. Похоже, мне придется искать другую дорогу, чтобы выбраться из поместья Небе.

Я вернулся к дому и осторожно прошел вдоль стены, миновав кухню и приблизившись к палисаднику. Во всех окнах первого этажа света не было. Только в верхнем этаже светилось одно окно, и свет из него падал на лужайку, образуя большой яркий квадрат, напоминавший бассейн. Я задержался возле угла дома и втянул воздух. Кто-то стоял на крыльце и курил сигарету.

Прождав, как мне показалось, целую вечность, я услышал удаляющиеся шаги по гравию и, быстро заглянув за угол, увидел, как по дорожке, ведущей к открытым воротам, у которых мотором к дороге стоял большой серый «БМВ», неуклюже идет Райнис, фигуру которого нельзя было ни с кем спутать.

Я вышел на лужайку перед домом, держась подальше от пятна света, падавшего из окна, и стал красться вслед за ним, пока он не дошел до машины. Латыш открыл багажник и принялся в нем рыться, похоже, что-то искал. К тому времени, когда он закрыл его, между нами оставалось меньше пяти метров. Он повернулся и окаменел, увидев «вальтер», направленный на его бесформенную голову.

– Вставь ключ зажигания в замок, – мягко сказал я.

Когда до латыша дошло, что я собираюсь удрать, его лицо приобрело еще более уродливый вид.

– Как тебе удалось выбраться? – усмехнулся он.

– В слоеном пироге был запрятан ключ, – сказал я и показал пистолетом на ключи от машины в его руке. – Ключ от машины, – повторил я. – Давай-ка вставляй его, и без глупостей.

Он сделал шаг назад и открыл дверцу со стороны сиденья шофера. Затем наклонился, и я услышал позвякивание ключей, вставляемых в прорезь. Выпрямившись, он с нарочитой небрежностью поставил ногу на подножку машины и, облокотившись на крышу, улыбнулся. Его улыбающийся рот напомнил мне ржавый кран.

– Хочешь, чтобы я ее помыл перед твоим отъездом?

– Не сейчас, Франкенштейн. Я хочу, чтобы ты дал мне ключи от этого. – Я показал ему мои руки, все еще закованные в наручники.

– Ключи от чего?

– Ключи от наручников.

Он пожал плечами, продолжая улыбаться.

– У меня нет ключей от наручников. Не веришь, обыскивай меня, сам убедишься.

Услышав его речь, я слегка поморщился. Райнис был не только латышом, но, по-видимому, еще и слегка придурковатым парнем и не имел никакого понятия о немецкой грамматике. Он, наверное, думал, что союз – это цыганка, гадающая по трем картам на углу.

– И все-таки ключи у тебя, Райнис. Это ведь ты надел на меня наручники, разве не помнишь? Я видел, как ты положил их в карман своего жилета.

Он молчал. Мне ужасно захотелось пристрелить его.

– Послушай, ты, латышский придурок! Если я говорю «прыгай», тебе не надо искать на земле скакалку. Это пистолет, а не расческа, черт возьми! – Я сделал шаг вперед и прорычал сквозь стиснутые зубы: – Если не найдешь их, я проделаю в твоей роже такую дыру, к которой точно не подойдет ни один ключ.

Райнис демонстративно похлопал себя по карманам и, достав маленький серебряный ключик из жилетного кармана, поднял его вверх, словно блесну.

– Брось его на сиденье шофера и отойди от машины.

Приблизившись ко мне, Райнис понял по выражению моего лица, какими чувствами я пылал к нему. В этот раз он подчинился без колебаний и бросил ключик на сиденье шофера. Но я ошибся, подумав, что он либо слишком глуп, либо неожиданно стал очень послушным. Наверное, всему виной была моя слабость.

Он показал кивком на одно из колес.

– Давай я подкачаю тебе шину.

Я глянул вниз и тут же поднял глаза, но в это самое мгновение латыш, словно разъяренный тигр, рванулся ко мне, пытаясь обхватить мою шею огромными ручищами. Секундой позже я нажал на курок. «Вальтер» выстрелил, и следующая пуля оказалась в патроннике быстрее, чем я успел моргнуть. Я снова выстрелил. Выстрелы эхом отозвались в саду и на небе, эти два звука словно призывали душу латыша на Страшный Суд. Я не сомневался, что ее очень быстро отправят на вечное поселение в ад. Огромное тело Райниса упало лицом вниз на гравий и окаменело.

Не теряя времени, я побежал к машине и прыгнул на сиденье, не обращая внимания на ключ от наручников, лежащий на нем. Нужно было поскорее завести машину. Я повернул ключ зажигания, и большая машина, судя по запаху еще совсем новая, мгновенно ожила. За спиной у меня послышались крики. Схватив пистолет с коленей, я высунулся из окна и дважды выстрелил в сторону дома, затем бросил его на соседнее пассажирское кресло, толкнул рычаг передачи, захлопнул дверцу и нажал на акселератор. «БМВ» занесло, и задние колеса оставили две глубокие борозды на дороге. Сейчас не имело никакого значения, что мои руки все еще оставались скованными: впереди был ровный спуск.

Но машину стало угрожающе бросать из стороны в сторону, когда я на мгновение выпустил рулевое колесо, чтобы переключить рычаг передачи на вторую скорость. Поспешно схватив рулевое колесо, я чудом избежал столкновения с машиной, стоящей на обочине, и чуть было не врезался в забор. Только бы мне удалось добраться до Штифтоказерне и Роя Шилдса! Я расскажу все об убийстве Вероники, и если американцы немного пошевелятся, то смогут арестовать всю эту нечисть по крайней мере за это. Потом уже можно будет сообщить все об Организации и Мюллере, и как только военная полиция запрет его в клетку, тут уж я постараюсь доставить максимум неприятностей Белински, организации КРОВКАСС, службе контрразведки – всей этой гнусной компании.

Я посмотрел в боковое зеркало и увидел огни машины. Я не был уверен, погоня ли это, но на всякий случай еще сильнее нажал на газ, несмотря на то что мотор уже и так ревел на пределе, и почти сразу же нажал на тормоз, резко вывернув руль вправо. Машина ударилась о каменный бордюр и отскочила назад на дорогу. Когда мои ноги снова почувствовали под собой пол, я услышал, как мотор, работавший ia первой передаче, громко выражает свое недовольство. Но я не мог рисковать, включив третью скорость, поскольку дорога теперь сильно извивалась.

У перекрестка Биллротштрассе с Гюртел мне пришлось почти лечь на руль, чтобы заставить машину двигаться строго по прямой, обгоняя автоцистерну, поливавшую улицу. Я слишком поздно заметил преграду, стоящую на дороге, и если бы перед импровизированным барьером, воздвигнутым на пути, не стоял грузовик, не думаю, что я потрудился бы свернуть и остановиться. Но, пытаясь свернуть, я слишком резко крутанул руль налево, и задние колеса моей машины заскользили по мокрому асфальту.

«БМВ» потерял управление, и перед глазами у меня все замелькало: барьер, американские военные полицейские, бегущие за мной и размахивающие руками, дорога, по которой я только что проехал, машина, следующая за мной, строй магазинов, зеркальное стекло витрины. Машина вертелась на дороге, встав на два колеса, словно механический Чарли Чаплин, и вдруг на нее обрушился стеклянный водопад. Дверцу с моей стороны прошило что-то твердое, меня швырнуло на сиденье пассажира, а затем я ударился о дверцу и едва успел почувствовать какой-то острый предмет под локтем, как моя голова пробила стекло дверцы. Я, должно быть, лишился чувств, но через мгновение в моем сознании снова возникли шум, движение, боль и хаос, а затем наступила тишина, и только звук медленно вращающегося колеса свидетельствовал о том, что я все еще был жив. Слава Богу, мотор заглох, поэтому моя тревога по поводу того, что машина может загореться, улеглась.

Услышав шаги по осколкам стекла и голоса американцев, которые кричали, что идут мне на помощь, я закричал им в ответ, но, к моему удивлению, изо рта у меня не вырвалось ничего, кроме шепота. А когда я попытался поднять руку, чтобы открыть дверную ручку, то снова потерял сознание.

Глава 37

– Ну, как ты чувствуешь себя сегодня? – Около моей кровати на стуле сидел Рой Шилдс. Наклонившись вперед, он постучал по гипсовой повязке на моей руке. Проволока, переброшенная через блок, поддерживала ее высоко в воздухе. – Должно быть, очень удобно, – сказал он. – Постоянное нацистское приветствие. Черт, вы, немцы, можете сделать так, что и сломанная рука выглядит патриотично.

Я быстро огляделся. Казалось, это была обыкновенная больничная палата, если бы не решетки на окнах и не татуировки на предплечьях медсестер.

– Что это за госпиталь?

– Ты в военном госпитале на Штифтсказерне, – сказал он. – Для твоей безопасности.

– Сколько я уже здесь?

– Почти три недели. Твоей квадратной голове здорово досталось: был проломлен череп. Ты, не переставая, бредил с тех пор, как поступил сюда. Да, в довершение того, сломанная ключица, сломанная рука и сломанные ребра.

– Наверное, надо винить в этом фен.

Шилдс засмеялся, но затем его лицо стало более серьезным.

– Постарайся и дальше сохранить чувство юмора, – сказал он. – У меня плохие новости для тебя.

Я стал перебирать картотеку у себя в голове. Большинство карточек были решительно сброшены на пол, остались несколько, относящихся к какому-то делу, над которым я работал. В памяти всплыло имя.

– Эмиль Беккер, – произнес я.

– Его повесили позавчера. – Шилдс пожал плечами, извиняясь. – Мне жаль, в самом деле, жаль.

– Ну, вы-то уж конечно время даром не теряли, – заметил я. – Так это и есть добрая старая американская эффективность? Или один из ваших людей скупил веревки на рынке?

– Я бы не стал волноваться по этому поводу, Гюнтер. Убил он Линдена или нет, но Беккер заслужил петлю.

– Не самая лучшая реклама для американского правосудия.

– Брось, ты же знаешь – это австрийский суд ударил по его шару.

– Но кий и мел передали им вы, не так ли?

Шилдс на мгновение отвел глаза, а затем с раздражением потер лицо.

– Ну какого черта! Ты – полицейский и прекрасно знаешь: подобное случается в любой системе. Только из-за того, что на туфли налипло немного дерьма, не станешь покупать новую пару.

– Конечно, но зато научишься ходить по тропинке, а не срезать через поле.

– Умница. Вот одного я не пойму: почему мы ведем этот разговор? Ты еще мне не представил ни единого доказательства. Почему я должен признать, что Беккер не убивал Линдена?

– Уж не собираешься ли ты организовать повторный суд?

– Дело никогда полностью не завершается, – сказал он, пожимая плечами. – Даже если все участники мертвы. Для меня кое-что осталось не совсем ясным.

– Я из-за этого очень мучаюсь, Шилдс.

– Да, тебе, пожалуй, следовало бы помучиться, герр Гюнтер. – Его тон стал более сухим. – Возможно, следует напомнить тебе, что это военный госпиталь, причем под американской юрисдикцией. Как-то у меня уже был случай предостеречь тебя против вмешательства в это дело. Но ты не последовал доброму совету, и теперь тебе придется еще кое-что объяснить. Ну, для начала владение огнестрельным оружием немцам или австрийцам запрещено постановлениями австрийского военного правительства по общественной безопасности. Только за это тебе причитается пять лет тюрьмы. Затем машина, которую ты вел. Мало того, что ты был в наручниках и, кажется, не имел действительных водительских прав, так еще возникает маленький вопрос о том, как это ты решился проехать военный пропускной пункт. – Он замолчал на минуту и закурил. – Так что же мы предпочтем, господин Гюнтер: дать информацию или отправиться в тюрьму?

– Весьма конкретно сказано.

– Такой уж я конкретный, как, впрочем, и все полицейские. Давай-ка лучше послушаем твой рассказ.

Я покорно откинулся на подушку.

– Хорошо, но предупреждаю вас, Шилдс, вряд ли я смогу доказать и половину из того, о чем вам поведаю.

Американец сложил на коленях сильные руки и прислонился к спинке стула.

– Доказательства нужны для суда, мой друг. Я детектив, если помнишь, и все, что от тебя услышу, для моей личной записной книжки.

Я рассказал ему почти все, а когда закончил, его лицо приняло печальное выражение, и он глубокомысленно кивнул:

– Ну, знаешь, из этого можно кое-что высосать.

– Хорошо, – вздохнул я, – но сейчас мои сиськи немного устали, малыш. Как насчет того, чтобы оставить кое-что на завтра? Я бы хотел немного поспать.

Шилдс встал.

– Я приду завтра, но только ответь еще на один вопрос: этот парень из КРОВКАССа...

– Белински?

– Да, Белински. Как получилось, что он вышел из игры в самый неподходящий момент?

– Вы знаете это так же, как и я.

– Может, и получше. – Он пожал плечами. – Я поспрашиваю. Видишь ли, наши отношения с мальчиками из разведки улучшились после этого берлинского дела. Американский военный губернатор считает, что нам следует выступать единым фронтом на тот случай, если Советы попытаются и здесь проделать то же самое.

– О каком берлинском деле идет речь? – спросил я. – Что они могут попытаться здесь сделать?

Шилдс нахмурился.

– Ты об этом не знаешь? Конечно же нет, откуда?

– Послушайте, моя жена в Берлине, и мне следует знать, что там случилось.

Он снова сел, но на сей раз на самый краешек стула, что усугубило его и без того очевидный дискомфорт.

– Советы установили полную военную блокаду Берлина, – сказал он. – Они никого не впускают и не выпускают из зоны, поэтому нам приходится снабжать своих по воздуху. Это случилось 24 июня. – Он сухо улыбнулся. – Там довольно напряженно, насколько я знаю. Многие думают, что мы с русскими вскоре выложим друг другу свои карты. Я бы совсем не удивился. Нам давно уже следовало дать им пинка под зад. Но мы не собираемся оставлять Берлин, можешь в этом не сомневаться. Если все будут держаться как надо, то мы обязательно пробьемся. – Шилдс закурил и вставил сигарету мне между губами. – Жаль, что у тебя там жена, – сказал он. – Вы давно женаты?

– Семь лет, – сказал я. – А вы? Вы женаты?

Он отрицательно покачал головой.

– Наверное, еще не встретил подходящую девушку. Извини за нескромный вопрос: ваши отношения складывались хорошо? Не влияло то, что ты был детективом и все такое?

Я немного подумал и сказал:

– Да, у нас все просто прекрасно.

Из всех многочисленных кроватей в госпитале моя была единственной занятой. В ту ночь баржа, спускавшаяся по каналу, разбудила меня зычным гудком, похожим на мычание быка, и уплыла, оставив без сна. Я глядел в темноту, а эхо гудка улетало в вечность, словно звук трубы в Судный день. И мое шуршащее дыхание служило только для того, чтобы напомнить мне о собственной бренности. Казалось, что, ничего не видя, я все же мог различить нечто осязаемое: саму смерть – худую, изъеденную молью фигуру, закутанную в тяжелый черный бархат, всегда готовую прижать молчаливую, пропитанную хлороформом подушку к носу и рту жертвы и отвезти ее в ожидающем черном седане в какую-нибудь ужасную зону или лагерь для перемещенных, где царит вечная тьма и никому нет спасения. Когда утренний свет коснулся решеток окна, ко мне вернулась храбрость, хотя я и знал, что иваны несли смерть, они мало ценили тех, кто встречал их без страха.

Готов ли человек умереть или нет – реквием по нему всегда звучит одинаково.

Шилдс вернулся в госпиталь только через несколько дней. На сей раз его сопровождали еще два человека, которых по их прическам и хорошо откормленным лицам я принял за американцев. Как и Шилдс, они были облачены в костюмы кричащих фасонов, но лица их выглядели старше и мудрее. Тип Бинга Кросби с портфелями, трубками и эмоциями, ограниченными надменными бровями. Адвокаты либо следователи. Или разведчики. Шилдс занялся представлением.

– Это – майор Брин, – сказал он, указывая на старшего из двоих мужчин. – А это – капитан Медлинскас.

– Значит, следователи. А от какой, интересно знать, организации?

– Кто вы, – спросил я, – студенты-медики?

Шилдс неуверенно улыбнулся.

– Они бы хотели задать тебе несколько вопросов. Я помогу с переводом.

– Скажите им, что я чувствую себя гораздо лучше, и поблагодарите за виноград. Да, кстати, не мог бы один из них принести мне горшок?

Шилдс не отреагировал на мое шутовство. Пододвинув стулья, троица уселась, как бригада судей на собачьей выставке, причем Шилдс расположился ко мне поближе. Они открыли портфели и достали записные книжки.

– Может, мне позвать сюда своего адвоката?

– Это необходимо? – спросил Шилдс.

– Как скажете. Но только когда я смотрю на этих двоих, то думаю, что это явно не пара американских туристов, которые хотят знать лучшие места в Вене, где можно подцепить хорошенькую девушку.

Шилдс перевел этим двоим о моем беспокойстве. Старший из них проворчал что-то про уголовников.

– Майор говорит, что это – не уголовное дело, – сообщил мне Шилдс. – Но если тебе нужен адвокат, то его приведут.

– Если это не уголовное дело, то как я очутился в военном госпитале?

– Послушай, на тебе же были наручники, когда тебя вытаскивали из машины, – вздохнул Шилдс. – На полу валялся пистолет, а в багажнике оказался автомат. Не в роддом же, согласись, им тебя везти?!

– Все равно мне это не нравится. Не думайте, что повязка на моей голове дает вам право обращаться со мной как с солдатом. Кто вообще эти люди? Они мне кажутся шпионами, прекрасно знаю этот тип, могу даже унюхать невидимые чернила на их пальцах. Скажите им это. Скажите также, что люди из службы контрразведки и КРОВКАССа вызывают у меня изжогу потому, что как-то раньше я по глупости доверился одному из них и здорово обжег себе руки. Скажите им, что я не лежал бы здесь, если бы не американский агент по фамилии Белински.

– Вот об этом они и хотят с тобой поговорить.

– Да-а? Ну, возможно. Но убери они свои записные книжки, я-почувствовал бы себя намного легче.

Кажется, они все поняли и, одновременно пожав плечами, убрали книжки в портфели.

– И вот еще что, – сказал я. – У меня богатый опыт допросов, запомните это. Если только у меня появится малейшее впечатление, что меня полощут и подводят под уголовное обвинение, интервью сразу же закончится.

Более пожилой, Брин, заерзал на стуле и сложил руки на коленях. От этого он, прямо скажем, не стал более красивым. Когда он заговорил, то его немецкий оказался вовсе не так уж плох, как я ожидал.

– Никаких возражений, – спокойно сказал он.

И тут началось. Пожилой майор задавал вопросы, а молодой капитан кивал и иногда на плохом немецком прерывал меня и просил пояснить ту или иную фразу. Больше двух часов я отвечал или парировал их вопросы. Решительно отмел я только пару из них, которые, как мне показалось, переступали оговоренную черту. Тем не менее я уяснил, что их основной интерес ко мне заключался в том факте, что ни в 970-м отряде корпуса контрразведки в Германии, ни в 430-м в Австрии ничего не знали о Джоне Белински. Не был Джон Белински даже в малейшей степени связан и с Центральным бюро США по военным преступлениям. И в военной полиции отсутствовали служащие с таким именем, и в армии тоже. Одного Джона Белински удалось, правда, обнаружить в воздушных силах, но ему было почти пятьдесят. И еще двоих на флоте, но они оказались в море. Я пребывал в полной растерянности.

Покончив с вопросами, американцы принялись поучать меня, как важно держать рот на замке относительно того, что я узнал об Организации и ее связях со службой контрразведки. Это предупреждение показалось мне верным намеком на то, что, как только я поправлюсь, мне позволят уйти. Но мои радужные надежды несколько потускнели от слишком уж горячего любопытства по поводу того, кто на самом деле этот Джон Белински и чего он хотел добиться. Офицеры, проводящие допрос, не поделились со мной соображениями на сей счет. Но у меня появились свои идеи.

На протяжении нескольких последующих недель Шилдс и двое американцев еще несколько раз приходили в госпиталь, чтобы продолжить свои расспросы. Они всегда были щепетильно, почти до смешного, вежливы и вопросы задавали исключительно о Белински. Как он выглядел? Не говорил ли, в каком районе Нью-Йорка жил? Не могу ли я вспомнить номер его машины?


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю