Текст книги "Золото хищников"

Автор книги: Филип Рив

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Глава 15. ЭСТЕР ОСТАЕТСЯ ОДНА

Буря все бушевала, пронзительные голоса ветра завывали все громче и громче. В верхнем городе снесло несколько пустующих зданий, у многих домов были сорваны крыши, выбиты окна. Двое рабочих мистера Скабиоза, отважившись выйти на носовую часть палубы, чтобы закрепить расшатавшийся стальной лист обшивки, были подхвачены ветром и улетели во тьму, волоча за собой обрывки каната, словно два неуклюжих воздушных змея.

Эстер работала в ангаре у «Дженни» с мистером Аакъюком, когда его племянник прибежал рассказать о погоне. В первый момент она инстинктивно кинулась в Зимний дворец, к Тому, но на улице ветер сразу ударил ей в лицо, словно в нее швырнули туго набитым матрасом, прижав к стене ангара. Одного взгляда на мечущиеся по безлюдным докам снежные вихри хватило, чтобы понять: дальше дома начальника порта ей не добраться. Эстер пересидела буран на кухне. Аакъюки кормили ее тушеными водорослями и рассказывали о других снежных бурях, еще похуже этой, которые славный старина Анкоридж пережил без единой царапинки.

Эстер была им благодарна за эти старания утешить ее и подбодрить, но она отнюдь не была ребенком и ясно видела, что за их улыбками скрывается страх. Дело было не только в непривычном, противоестественном путешествии через ураган – всех пугала мысль о хищнике, который подкарауливает их и в любой момент может наброситься. «Только не сейчас! – думала Эстер, обгрызая ногти до мяса. – Нельзя, чтобы нас съели теперь! Еще только одну неделю, еще хоть несколько дней…»

Ведь «Дженни Ганивер» уже почти готова вновь подняться в воздух. Рули и двигатели отремонтированы, на оболочку баллона поставлены заплаты, газовые аккумуляторы заправлены. Осталось только заново покрасить корабль, да закончить кое-какую мелкую починку по части электроники. Какая ужасная шутка судьбы, если их съедят, прежде чем «Дженни» успеет улететь!

Наконец затрезвонил телефон. Миссис Аакъюк бросилась к аппарату и вскоре вернулась, вся сияя.

– Это звонила миссис Умиак! У нее новости из Рулевой Рубки! Говорят, мы удрали от Росомаха-тауна. Теперь проедем еще совсем немножко и встанем на якорь, а ветер пусть себе бушует. Как я поняла, это милый профессор Пеннироял посоветовал ее сиятельству продолжать движение, несмотря на буран. Такой симпатичный джентльмен! Мы все должны благодарить ледяных богов за то, что они послали его нам. Эстер, дорогая, меня просили тебе передать, что твой молодой человек жив и здоров. Он вернулся в Зимний дворец.

Чуть позже позвонил и сам Том. Он рассказал приблизительно то же, что и миссис Умиак. Его голос в трубке казался каким-то металлическим, неестественным, пройдя через путаницу проводов, тянувшихся от самого дворца. Он говорил как будто из другого измерения. Они с Эстер обменялись скудными, ничего не значащими новостями.

– Мне так хочется быть сейчас с тобой, – тихо сказала Эстер, поднеся трубку к самому лицу, чтобы миссис Аакъюк не услышала.

– Что? Что ты говоришь? Нет, лучше пока не выходить на улицу. Фрейя говорит, в такую погоду можно замерзнуть насмерть. Когда Смью вез нас сюда из Рулевой Рубки, «жука» чуть не сдуло!

– Фрейя, вот оно теперь как?

– Что?

– «Дженни» уже почти готова. К концу недели можно будет улететь.

– A-а… Хорошо.

Эстер уловила нерешительность в его голосе. Было слышно, что рядом разговаривают еще какие-то люди, у них были счастливые голоса, словно во дворце вовсю праздновали.

– Может, задержимся еще немного, – сказал Том с надеждой. – Мне хотелось бы остаться здесь, пока не доберемся до Америки, а там… Ну, там посмотрим…

Эстер улыбнулась, шмыгнула носом, попыталась что-то сказать в ответ, но не смогла выговорить ни слова. Он такой хороший и так очарован этим городом, было бы просто нечестно на него сердиться или напоминать, что она предпочла бы отправиться куда угодно, только не на Мертвый континент.

– Эстер? – позвал он.

– Я люблю тебя, Том.

– Я тебя очень плохо слышу!

– Все нормально. Скоро увидимся. Как только утихнет буря.

Но буря вовсе не собиралась утихать. Еще несколько часов Анкоридж медленно полз на запад, стремясь по возможности увеличить расстояние между собой и Росомаха-тауном, но осторожности ради постепенно начал замедлять ход. Теперь им грозили не только полыньи и ледяные круги. Анкоридж приближался к северо-восточной оконечности Гренландии, где из-подо льда проступали вершины гор, которые могут пропороть брюхо неосторожному городу. Мистер Скабиоз убавил мощность двигателя вдвое, потом еще вдвое. Лучи прожекторов шарили по льду, словно длинные белые пальцы пытались раздвинуть снеговую завесу. Время от времени высылали разведывательную команду на мотосанях для проверки прочности льда. Мисс Пай без конца сверялась с картами и молила богов, чтобы хоть на минуту выглянули звезды, по которым можно было бы точно установить местонахождение города. Но молитвы женщины-навигатора остались без ответа, и в конце концов Анкоридж был вынужден сделать остановку.

Сумеречный день тянулся еле-еле. Эстер, сидя у печки, рассматривала фотографии умерших детей Аакъюков, прислоненные к домашнему алтарю, и коллекцию сувенирных тарелочек на стене, посвященных дням рождения, свадьбам и юбилеям Дома Расмуссен. Все лица походили на Фрейю, которой сейчас было, должно быть, очень уютно рядышком с Томом в Зимнем дворце. Наверное, они потягивают подогретое вино и беседуют об истории и о своих любимых книжках.

Единственный глаз Эстер наполнился слезами. Она поскорее извинилась, пока Аакъюки не начали расспрашивать, что случилось, и убежала на второй этаж, в тесную комнатку, где для нее устроили постель. Зачем так мучиться, когда можно очень легко все оборвать? Нужно только дождаться, пока стихнет буран, пойти к Тому и сказать: «Все кончено, оставайся здесь, если хочешь, со своей Снежной королевой, мне-то что…»

Но она этого не сделает. Кроме Тома, у нее ничего хорошего не было в жизни. Для Фрейи и Тома все совсем иначе, они милые, славные, симпатичные, у них еще будет масса возможностей найти любовь. А у Эстер больше никого не будет. Такие, как она, если уж встретят любовь, должны держаться за нее изо всех сил.

«Лучше бы нас съел Росомаха-таун», – подумала Эстер, проваливаясь в тяжелый сон, от которого потом болит голова. По крайней мере, в бараках для рабов она снова стала бы нужна Тому.

Когда она проснулась, была полночь. Буря кончилась.

Эстер натянула варежки, маску и верхнюю одежду и быстро спустилась по лестнице. На цыпочках прокралась мимо спальни Аакъюков – оттуда доносился тихий храп. Эстер открыла тепловой шлюз в кухне и вышла на мороз. Луна уже взошла и лежала на южном краю горизонта, словно оброненная кем-то монета. В ее свете Эстер увидела, что все здания верхней палубы покрыты тонким слоем льда, как будто глазурью, которую ветер закрутил немыслимыми спиралями и завитками. С проводов, пешеходных мостиков и подъемных кранов в порту свисали сосульки. Они тихонько позванивали на ветру, наполняя город причудливой музыкой. Больше ничто не нарушало глухую снежную тишину.

Эстер хотелось, чтобы Том тоже был здесь. Хотелось разделить с ним эту красоту. Наедине с ним, на этой пустынной улице, она смогла бы сказать ему о том, что чувствует. Эстер бросилась бежать, на каждом шагу проваливаясь в сугробы, которые кое-где были ей по плечо, даже с подветренной стороны зданий. Холод пробирался под маску, залезал за шиворот. С нижней палубы доносился смех, обрывки музыки – в машинном отделении праздновали избавление Анкориджа. От холода кружилась голова. Эстер с трудом одолела подъем по длинному пандусу к Зимнему дворцу.

Она минут пять дергала ручку звонка, пока Смью наконец открыл дверь.

– Извините меня, – сказала Эстер, решительно протиснувшись через тепловой шлюз и напустив в вестибюль морозного воздуха. – Я понимаю, что сейчас довольно поздно. Мне нужно повидать Тома. Вы, пожалуйста, не беспокойтесь, я знаю, где его комната…

– Он сейчас не у себя, – проворчал Смью, плотнее запахнув халат и возясь с запорами теплового шлюза. – Он в Вундеркамере, вместе с ее сиятельством.

– В такой час?

Смью, насупившись, кивнул. Это совершенно неслыханно, но когда он попытался остаться, ее сиятельство грозным шепотом приказала ему уйти и оставить ее с молодым джентльменом. Смью, разумеется, этого не одобрил, однако не собирался делиться своими чувствами с этой воздушной бродяжкой.

– Ее сиятельство велела не беспокоить, – сообщил он.

– Что поделать, сейчас ее побеспокоят, нравится ей это или нет, – пробормотала Эстер, отпихнула преданного слугу в сторону и помчалась по дворцовому коридору.

На бегу она уговаривала себя, что тут, возможно, ничего такого и нет. Том и барышня Расмуссен, скорее всего, просто отправились полюбоваться на ее несравненную коллекцию никому не нужной рухляди, увлеклись и забыли о времени. Она застанет их погруженными в увлекательную беседу о керамике сорок третьего века или о рунных камнях эры соломенных шляпок…

Из приоткрытой двери Вундеркамеры падала полоска света, и Эстер замедлила шаг. Лучше всего было бы ворваться в комнату с радостным криком: «Привет!» Но это было совсем не в характере Эстер; она была из тех, кто предпочитает забиться в темный уголок. Она нашла себе темный уголок за спиной одного из скелетов-Сталкеров и забилась туда. Слышно было, что Том и Фрейя разговаривают, но не получалось разобрать о чем. Том засмеялся, и у Эстер сжалось сердце. Было время, после гибели Лондона, когда она одна умела рассмешить Тома.

Она выбралась из своего укрытия и неслышно шагнула в комнату. Том и Фрейя стояли в дальнем конце Вундеркамеры, ее отделяло от них с полдюжины пыльных витрин. Она видела их неясно, сквозь несколько слоев неровного стекла, искаженно, словно в кривом зеркале. Они стояли очень близко друг к другу и разговаривали теперь совсем тихо. Эстер уже раскрыла рот, чтобы что-нибудь произнести, все равно что, лишь бы отвлечь их друг от друга, но ничего не сумела выговорить, только стояла и смотрела. Вот Фрейя потянулась к Тому, и вдруг они оказались друг у друга в объятиях и начали целоваться. А Эстер все не могла вымолвить ни звука, не могла отвести взгляд. Белые пальцы Фрейи запутались в темных волосах Тома, его руки легли ей на плечи.

Эстер давно уже не испытывала такого жгучего желания убить кого-нибудь – с тех самых пор, как охотилась на Валентина. Она вся напряглась, она уже была готова сорвать со стены какое-нибудь старинное оружие и рубить, кромсать этих двоих, этих двоих, и Тома… и Тома! Ужаснувшись, она повернулась и, ничего не видя перед собой, бросилась прочь из музея. В галерее имелся тепловой шлюз, Эстер проскочила через него и выбежала в морозную ночь.

Она кинулась ничком в сугроб и осталась лежать, беспомощно всхлипывая. Еще страшнее, чем поцелуй, была та чудовищная ярость, что так внезапно проснулась в ней. Как могла она хотя бы мысленно причинить вред Тому? Он же не виноват! Во всем виновата эта девчонка, эта девчонка, она его околдовала! Он ни разу даже не посмотрел на других девушек, пока не появилась эта жирная маркграфиня! Эстер вообразила, как она убивает Фрейю. Но что толку? Тогда Том ее возненавидит, да к тому же тут ведь не только Фрейя. Том отдал свое сердце этому городу. Все кончено. Он для нее потерян. Она умрет здесь, в сугробе, а он утром увидит ее окоченевший труп, вот тогда он пожалеет…

Но Эстер слишком привыкла бороться за жизнь, чтобы умереть так легко. Через несколько минут она поднялась на четвереньки и попыталась выровнять рваное, болезненное дыхание. Холод царапал ей горло, кусал за уши, дергал губы, а в голове свернулась некая мысль, словно багровая змея.

Это была настолько страшная мысль, что Эстер поначалу даже не верилось – неужели она действительно могла такое подумать? Она протерла заиндевевшее окно и уставилась на собственное неясное отражение в стекле. Получится ли у нее? Хватит ли духу? Но ведь выбора нет. Придется попытаться; это ее единственная надежда. Эстер натянула капюшон, поправила защитную маску и побрела по освещенному луной снегу в сторону воздушной гавани.

Для Тома это был странный день. Он сидел в Зимнем дворце и не мог выйти: снаружи бушевала буря, снег колотился в окна – а Эстер затерялась где-то там, на другом краю города. Странный день и странный вечер. Том устроился в библиотеке и пытался сосредоточиться над одной из книг профессора Пеннирояла, но тут перед ним появился Смью в полном камергерском облачении и объявил, что маркграфиня ждет Тома к обеду.

Судя по выражению лица Смью, это была огромная честь. Для Тома отыскали парадное одеяние, свежевыстиранное и аккуратно отглаженное.

– Эти вещи принадлежали прежнему камергеру, – пояснил Смью, помогая Тому одеться. – Я думаю, по размеру они вам как раз подойдут.

Том никогда еще не носил подобной одежды и, посмотрев в зеркало, увидел совершенно незнакомого молодого человека, красивого, утонченного, нисколько не похожего на него самого. Сильно волнуясь, он пошел следом за Смью в обеденный зал маркграфини. Ветер как будто уже не так яростно рвал ставни – может быть, буря заканчивается? Он поест как можно скорее и пойдет к Эстер.

Но поскорее поесть не удалось. Формальный обед тянулся размеренно и неторопливо. Смью в костюме лакея вносил очередное блюдо, после чего мчался на кухню, нахлобучивал поварской колпак и принимался готовить следующее или спускался в винный погреб за бутылкой отменного красного вина из города виноградников Бордо-Мобиль. Отведав несколько блюд, Том вдруг обнаружил, что ему совсем не хочется придумывать какие-то предлоги и брести в метель. Фрейя была такая приветливая, с нею было очень приятно. Сегодня она вся как будто светилась, словно, пригласив Тома к обеду, совершила нечто невероятно дерзкое и смелое. Сегодня она более непринужденно, чем обычно, рассказывала о своей семье, об истории Анкориджа, вплоть до ее древней прародительницы Долли Расмуссен, девчонки-старшеклассницы, которая увидела в пророческом видении начало Шестидесятиминутной войны и успела вывести небольшую группу своих последователей из первого Анкориджа прежде, чем город превратился в пар.

Пока Фрейя рассказывала, Том смотрел на нее и заметил, что она попыталась покрасивее причесать волосы и надела самое блестящее из своих платьев, наименее пострадавшее от моли. Неужели она так старалась ради него? Эта мысль взволновала Тома. Он почувствовал себя виноватым, отвел глаза и натолкнулся на неодобрительный взгляд Смью, убиравшего посуду после десерта и разливавшего кофе.

– Что-нибудь еще, ваше сиятельство?

Фрейя отпила кофе, глядя на Тома поверх своей чашки.

– Нет, спасибо, Смью. Можешь закончить работу на сегодня. Мы с Томом, пожалуй, заглянем в Вундеркамеру.

– Как будет угодно вашему сиятельству. Я буду вас сопровождать.

Фрейя гневно глянула на него:

– В этом нет необходимости, Смью. Ты можешь идти.

Том почувствовал, что слуга встревожен. Ему и самому было немного не по себе, но, возможно, это от вина? Он сказал:

– Ну, может быть, в другой раз…

– Нет, Том. – Фрейя протянула руку, коснулась его руки кончиками пальцев. – Сегодня. Сейчас. Слышишь, буря кончилась. В Вундеркамере будет так красиво при лунном свете…

Вундеркамера была действительно красива в лунном свете, но Фрейя была еще красивее. Когда они вошли в маленький музей, Том вдруг понял, почему жители Анкориджа любят свою маркграфиню и следуют за нею. Если бы Эстер была хоть немножко на нее похожа! В последнее время Том постоянно ловил себя на том, что ищет оправдания для Эстер, пытается доказать, что она такая только из-за того страшного, что ей пришлось пережить. Но ведь в жизни Фрейи тоже было много страшного, и все-таки она не озлобилась, не ожесточилась.

Луна заглядывала в комнату сквозь заснеженное стекло, и в ее свете знакомые экспонаты волшебно преображались. Лист фольги мерцал в витрине, словно окошко в другой мир, а когда Фрейя в бледном отраженном свете повернулась к нему лицом, Том понял – она хочет, чтобы он ее поцеловал. Словно какая-то неизвестная сила потянула их друг к другу, и, когда губы их встретились, Фрейя издала тихий, довольный звук. Она теснее прижалась к нему, и его руки сами собой обняли ее, независимо от его воли. От нее шел слабый запах пота, немытого тела. Поначалу это казалось странным, а потом – очень приятным. Ее платье зашуршало под руками Тома, вкус ее губ напоминал корицу.

И вдруг что-то ее отвлекло – какой-то тихий звук у двери, дуновение холодного воздуха из коридора… Фрейя оглянулась, и Том, сделав над собой усилие, очень мягко отодвинул ее от себя.

– Что это было? – прошептала Фрейя. – Мне показалось, что там кто-то есть…

Радуясь предлогу отойти от ее тепла, от ее манящего запаха, Том попятился к двери.

– Никого. Наверное, это просто отопление. В трубах постоянно что-то скребется.

– Да, я знаю, это ужасно неприятно. Никогда такого не было, пока мы не вышли на Высокий лед… – Она снова подошла ближе, протягивая руки. – Том…

– Мне надо идти, – сказал он. – Уже поздно. Извини. Спасибо.

Он бегом взлетел по лестнице в свою комнату, стараясь думать об Эстер и не вспоминать теплый коричный вкус Фрейи на своих губах. Бедная Эт! У нее был такой грустный голос, когда они говорили по телефону. Надо пойти к ней. Он только совсем чуть-чуть полежит, соберется с мыслями, а потом натянет теплую одежду и пойдет в гавань. Постель такая мягкая! Он закрыл глаза и почувствовал, что комната вращается вокруг него. Слишком много вина. Только из-за вина он поцеловал Фрейю. Ведь он любит Эстер. Так почему же он не может не думать о Фрейе?

– Дурак! – сказал он вслух.

Над головой, в трубе отопления что-то задребезжало, как будто соглашаясь с ним, но Том ничего не заметил – он уже крепко спал.

Поцелуй Тома и Фрейи видела не только Эстер. Пока Вертел и Гаргл занимались грабежами, Коул сидел один в носовой каюте своей пиявки и рассеянно переключал каналы шпионской телесети, как вдруг зрелище обнявшейся парочки заставило его остановиться.

– Том, вот дурень-то, – прошептал Коул.

Том нравился Коулу главным образом своей добротой. В Гримсби доброту не ставили ни во что. Там только приветствовалось, когда старшие мальчики издевались над младшими, а те, в свою очередь, подрастали и начинали издеваться над новым пополнением.

– Это им пригодится в жизни, – говорил Дядюшка. – В этом мире их ждут одни только колотушки!

Может быть, Дядюшка просто не встречал таких людей, как Том, который всегда был добр к другим и не ожидал в ответ ничего, кроме доброты. Только очень добрый человек мог выбрать себе в подружки Эстер Шоу, сделать так, чтобы эта некрасивая, никому не нужная девушка почувствовала себя любимой и желанной. Коулу Том казался почти святым. Было ужасно видеть, как он целует Фрейю, предает Эстер, предает самого себя, видеть, что он вот-вот все погубит.

А может, Коул еще и чуточку ревновал.

Вдруг он заметил бледное размытое пятно лица возле открытой двери, торопливо увеличил изображение и только успел узнать Эстер, как она повернулась и убежала. Когда изображение вернулось в прежнее состояние, те двое уже отступили друг от друга. Они неуверенно смотрели в сторону двери, их голоса звучали тихо и смущенно. «Уже поздно. Я должен идти».

– Ах, Эстер!

Коул начал лихорадочно переключать каналы, отыскивая ее. Он сам не знал, почему так расстроился из-за того, что ей больно. Может быть, и тут отчасти была ревность, сознание, что, если она сделает какую-нибудь глупость, Том и Фрейя в конце концов будут вместе. Что бы там ни было, руки у него дрожали, пока он возился с переключателями.

На других телекамерах дворца ее не было видно. Коул вывел запасную камеру на крышу, повернул объектив, осматривая прилегающие к дворцу улицы. Торопливые ноги Эстер оставили след – длинную неразборчивую строку на белой странице Расмуссен-проспекта. Коул подался вперед к экрану и, потея, принялся манипулировать телекамерами, расставляя их в разных точках гавани. Да где же она?!

Глава 16. НОЧНОЙ ПОЛЕТ

Аакъюки еще спали. Эстер тихонько пробралась к себе в комнату, вытащила из тайника под матрасом деньги, которые Пеннироял дал ей на борту Воздушной Гавани, и направилась прямо в ангар, где стояла «Дженни». Разгребла снег, который намело во время бурана, и с трудом открыла дверь. Зажгла рабочие фонари. Красный корпус «Дженни Ганивер» возвышался у нее над головой. У наполовину окрашенных цилиндров двигателей стояли стремянки. Заплаты, прикрывающие пробоины гондолы, были похожи на едва затянувшиеся раны. Эстер поднялась на борт и включила горелки. Оставив корабль прогреваться, она снова вышла наружу, пробираясь через сугробы к топливным бакам.

Высоко вверху, под куполом ангара, что-то мелко дребезжало и звякало.

Нетрудно было догадаться, что она задумала. Коул стукнул кулаком по приборной доске и застонал:

– Эстер, не надо! Он был пьяный! Это ничего не значит!

Он скорчился на краешке сиденья, словно бессильный бог, который все видит, но ничего не может изменить.

Только вот… Кое-что изменить он все-таки может! Если бы Том знал, что происходит, наверняка он сразу побежал бы в гавань, поговорил бы с Эстер, объяснил ей все, попросил прощения. Коул уже видел раньше, как мирятся влюбленные, и был уверен, что это дурацкое недоразумение еще можно поправить… Если бы только Том знал!

Но рассказать ему об этом не может никто, кроме Коула.

– Не дури, – сказал он сам себе очень сердито, отдернув руки от переключателей. – Что тебе эти двое сухопутников? Тебе до них и дела нет! Незачем рисковать из-за них «Винтовым червем». Нельзя нарушать Дядюшкины приказы.

Он снова потянулся к переключателям. Ничего не поделаешь. У него есть долг.

Он вывел на экран изображение с телекамеры, установленной в спальне Тома во дворце. Дал команду камере, заставляя ее потопать своими металлическими ногами по внутренней поверхности трубы, в которой она пряталась. Но Том лежал себе и спал, глупо разинув рот и понятия не имея, что его жизнь рушится.

«Ну и пусть его, – подумал Коул. – Ты попробовал его разбудить, не вышло, вот и закончим на этом. Все это не имеет значения».

Он проверил, чем занимается Эстер, потом отправил камеру рысью по трубам в заброшенную виллу верхнего города, где работали Вертел и Гаргл. Заглянул во все комнаты по очереди и в конце концов нашел их в кухне, они рассовывали по сумкам серебряную посуду. Камера постучала по трубе: три удара, перерыв, еще три удара. НЕМЕДЛЕННО ВОЗВРАЩАЙТЕСЬ. Размытые фигуры на экране встрепенулись, узнав условный сигнал, и заметались, будто клоуны, в попытках запихнуть в сумки остатки добычи и успеть вернуться на пиявку.

Коул колебался еще целую минуту, проклиная свое мягкосердечие и напоминая себе, что сделает с ним Дядюшка, если узнает. Потом он вскочил, вскарабкался по трапу, вылез из люка и бросился бежать по сонному городу.

Эстер боялась, что резервуары с горючим замерзли, но она упустила из виду восьмисотлетний опыт портовых начальников Анкориджа, которые сумели приспособиться к арктическому холоду. В топливо добавляли антифриз, а насосы управлялись из отапливаемого зданьица рядом с главной цистерной. Эстер сняла с крюка топливный шланг, закинула тяжелый наконечник на плечо и побрела назад, в ангар, волоча за собой постепенно разматывающийся рукав. В ангаре она прикрутила наконечник шланга к вентилю под брюхом воздушного корабля, затем вернулась в насосную и включила помпу. Шланг начал ритмично вздрагивать: топливо пошло. Пока наполнялись баки, Эстер поднялась на борт и занялась подготовкой к взлету. Лампы в гондоле все еще не работали, но девушке хватало света от фонарей снаружи. По мере того как она переключала рубильники на панели управления, приборы оживали один за другим, их светящиеся циферблаты озаряли полетную палубу, мерцая, словно светлячки.

Проснувшись, Том удивился, что спал. Голова казалась мутной и тяжелой, а рядом с ним в комнате кто-то был. Кто-то наклонился над кроватью, коснулся лица Тома холодными пальцами.

– Фрейя? – спросил Том.

Нет, это была не маркграфиня. Голубоватым светом вспыхнул фонарик, осветив бледное, абсолютно незнакомое лицо. Том думал, что повидал уже всех обитателей Анкориджа, но он не узнавал это белое лицо, светлое пламя белокурых волос. И голос тоже был незнакомый, с легким акцентом, не таким, как у жителей Анкориджа:

– Некогда объяснять, Том! Идем со мной. Эстер в гавани. Она хочет улететь без тебя!

– Что?

Том потряс головой, пытаясь стряхнуть остатки сна, слабо надеясь, что и это ему тоже снится. Кто этот мальчик, о чем он говорит?

– С чего ей улетать?

– Из-за тебя, дубина! – закричал незнакомый мальчик. Он сорвал с Тома одеяло, швырнул ему верхнюю одежду. – Как ты думаешь, каково ей было смотреть, как ты милуешься с Фрейей Расмуссен?

– Я не миловался! – в ужасе воскликнул Том. – Мы просто… Эстер не могла… И вообще, откуда ты знаешь?..

Но тревога незнакомца уже передалась ему. Он стащил чужое парадное платье, кое-как натянул сапоги и защитную маску, накинул свое старое летное пальто и выбежал вслед за таинственным мальчишкой в коридор, потом на улицу через боковой вход, которого никогда раньше не замечал. Холод пробирал до костей, уснувший город был похож на зимнюю сказку. На западе выступали из-подо льда горы Гренландии, казавшиеся в лунном свете очень четкими и близкими, как будто их можно коснуться рукой. Над крышами пылало северное сияние, и Тому померещилось, что оно гудит и потрескивает в тишине, как высоковольтная линия электропередач морозным утром.

Незнакомец повел его вниз по лестнице на Расмуссен-проспект, затем по узкому мостику для технического персонала под самым брюхом верхнего яруса и снова вверх по лестнице, прямо к воздушной гавани. Когда они опять оказались на открытой палубе, Том понял, что неправильно определил источник звуков. Потрескивание издавал лед, который осыпался с медленно открывающейся крыши ангара, где стояла «Дженни», а гудели ее моторы, разогреваясь перед стартом.

– Эстер! – заорал Том, барахтаясь в снегу.

В открытом ангаре зажглись ходовые огни «Дженни», полосы отраженного света протянулись через сугробы. Послышался стук – это упала лестница, прислоненная к боку судна. Три щелчка – отсоединились швартовочные магниты. Этого не может быть! Неужели это действительно Эстер ходит там, за темными иллюминаторами полетной палубы? Том рвался вперед, разгребая снег руками, словно пловец.

– Эстер! Эстер! – кричал он, все еще не веря, что она на самом деле сейчас улетит.

Она же не могла знать про этот нелепый поцелуй, правда? Она расстроилась из-за того, что он предлагал остаться здесь, и решила проучить его, вот и все. Том быстрее заковылял через сугробы, но до ангара оставалось еще около двадцати метров, когда «Дженни Ганивер» взмыла в небо, выполнила разворот и, взяв курс на юго-восток, пронеслась над крышами и быстро начала удаляться в бесконечные ледяные просторы.

– Эстер! – заорал Том с внезапной яростью.

Почему она не могла просто поговорить с ним по-человечески? Нет, обязательно надо было сорваться невесть куда! Поднялся западный ветер, он стремительно уносил прочь воздушный корабль, он бросил Тому пригоршню снега в лицо, когда тот обернулся посмотреть на своего загадочного спутника. Мальчишка исчез! Том был совсем один, если не считать мистера Аакъюка, который торопился к нему, крича:

– Том? Что случилось?

– Эстер… – жалким голосом ответил Том и сел прямо в снег. Он чувствовал, что его защитная маска из овечьей шерсти намокла от слез. Кормовой фонарь «Дженни», крошечный теплый огонек посреди бесконечного холода, становился все меньше и меньше, пока совсем не слился с северным сиянием.