Текст книги "Свободное радио Альбемута"

Автор книги: Филип Киндред Дик

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– Кош звонил в аптеку в Анахайм, – перебил Николас. – Я никогда там не был и в жизни ничего оттуда не получал. Моя аптека в Фуллертоне.

Наступила тишина.

– Ну, значит, я не прав, – признал я. – Но твоя фиксация на этой девушке вызвана болью, стрессом и побочным действием пентотала. Золотая рыбка сыграла роль фиксирующего гипнотического объекта, как качающиеся наподобие маятника часы. Или как пламя свечки. Ты был очень внушаем, почти в гипнотическом трансе с тех пор, как тебя прооперировали.

– Ты так думаешь?

– По-моему, логично.

– Знаешь, Фил, когда я увидел ее знак, я словно перенесся в Древний Рим, в первый век нашей эры. Да поможет мне Бог. Этот мир – округ Орандж, США – на несколько минут исчез. А потом вернулся.

– Гипнотическое внушение, – кивнул я.

– Если я умираю… – начал Николас.

– Ты не умираешь.

– Если я умираю, кто или что завладеет моим телом на следующие сорок лет? Умирает мой мозг, Фил, а не тело. Я ухожу. Что-то должно занять мое место. И наверняка займет.

В спальню вразвалку вошел раскормленный кот Николаса – Пинки, вспрыгнул на постель, потянулся и заурчал, влюбленно глядя на хозяина.

– Странный у тебя кот, – произнес я.

– Ты заметил, да? Пинки меняется. Не знаю почему и в какую сторону.

Я нагнулся и погладил кота. Он казался менее диким, чем обычно, больше похожим на овцу, словно хищное начало в нем уступало место другим качествам.

– Чарли, – промолвил я, имея в виду сон Николаса.

– Чарли нет, – сказал Николас и тут же поправился: – Чарли никогда не существовал. Чарли был совсем другим. Но оба служили мне поводырями – по-разному. – Обращаясь скорее к себе, Николас тихо добавил: – Не пойму, что с Пинки происходит. Отказывается есть мясо. Когда мы даем ему мясо, он начинает дрожать, будто мясо есть нехорошо.

– Он ведь вроде у тебя уходил?

– Недавно вернулся, – ответил Николас, явно не желая вдаваться в детали. – Фил, этот кот начал меняться в тот самый день, когда я впервые увидел огненные круги и тебе пришлось вести меня домой. Я лежал в постели, прикрыв глаза полотенцем, а Пинки вдруг встал, словно сообразил, что со мной что-то не в порядке. И начал искать причину этого «не в порядке». Он хотел исцелить меня, привести меня в норму. Ходил и по мне, и вокруг меня – все искал и искал. Я чувствовал его заботу и любовь… Пинки так ничего и не нашел. В конце концов свернулся калачиком у меня на животе и лежал, пока я не поднялся. Даже с закрытыми глазами я чувствовал, как он старается определить причину беды. Но с таким маленьким мозгом… У кошек ведь знаешь какие маленькие мозги?

Пинки улегся на постель рядом с плечом Николаса и заурчал, не сводя с него пристального взгляда.

– Если бы они могли говорить… – пробормотал Николас.

– Он словно пытается установить с тобой контакт, – сказал я.

– Ну? – обратился Николас к Пинки. – Что ты хочешь сообщить мне?

Кот продолжал смотреть ему в лицо тем же исполненным силой и напряженностью взглядом.

– Раньше он таким не был, – пробормотал Николас. – До начала перемен. До того дня с огненными кругами.

– Странного дня, – произнес я. Тогда все для Николаса изменилось, сделав его слабым и пассивным – как сейчас: готовым принять все. – Говорят, в последние дни перед пришествием в зверях произойдет перемена. Они станут ручными.

– Говорят? Кто говорит?

– Свидетели Иеговы. Мне показали книгу, которой они торгуют; все самые разные звери лежат себе в обнимку, больше не дикие. Словно твой кот.

– «Больше не дикие», – повторил Николас.

– Ты и сам такой. Словно у тебя выдрали клыки… Хотя так оно и есть. – Я рассмеялся.

– Сегодня утром я задремал, – промолвил Николас, – и мне снилось, будто я в прошлом, на греческом острове Лемнос. Там была черно-золотая ваза на трехногом столике и очаровательный диван… Год примерно 842 до нашей эры. Что произошло в 842 году? Микенский период…

– Восемь сорок два ты заплатил за болеутоляющее, – сказал я. – Это сумма, а не дата. Деньги.

Он мигнул.

– Да, там еще были золотые монеты…

– Девушка тебе сказала «Восемь сорок два». – Я пытался вывести его из стопора, вернуть на землю. Давай, Николас, очнись, приди в себя, в настоящее, в наш грешный мир – уж где ты там витаешь, куда бежал от страха – страха перед властями, перед тем будущим, которое ждало всех нас в этой стране. – Ник, ты не должен сдаваться.

– Со мной не происходит ничего страшного. Странное – да, и начиналось плохо, однако теперь все в порядке. Наверное, иначе и нельзя было. Что мы знаем о подобных процессах? Думаю, когда-то они происходили, очень давно. А сейчас – только со мной.

Я ушел с тяжелым сердцем. Николас уступал. Словно лодка, без весел брошенная на волю течения, он слепо двигался в опасную тьму, куда влекла его невидимая сила.

Наверное, это был некий способ бегства от присутствия Ферриса Ф. Фримонта и всего того, что представлял собой наш президент. Жаль, что я не мог поступить так же; тогда развеялись бы мои вечные тревоги о «дановцах», врывающихся в дом, – в дом, где спрятаны наркотики, и о Вивиан Каплан, обратившейся к окружному прокурору с жалобой на совращение несовершеннолетней.

* * *

Сон, как всегда, не шел. Мысли вертелись все быстрее, а вместе с ними – цветовые пятна перед глазами. В конце концов Николас встал и босиком прошлепал на кухню за витамином С.

И именно тогда сделал очень важное открытие. Он-то предполагал, что таблетки в новой большой бутылке, как и в прежней, по сто миллиграммов, а на самом деле они оказались пятисотмиллиграммовые. Таким образом, Николас принимал в пять раз больше витамина С, чем думал. Быстро произведя необходимые расчеты, он понял, что в день перебирал по семь граммов. Сперва это его испугало, но затем Николас успокоился: ведь витамин С растворяется в воде и не накапливается в организме, а выходит вместе с жидкостью. И все же семь лишних граммов в день – дело нешуточное. Семь тысяч миллиграммов!

Николас вернулся в постель, лег на спину и натянул на себя покрывало. Справа на столике горела свеча. По мере того как глаза привыкали к темноте, он стал видеть плавающие цветовые пятна, только сейчас они словно удалялись от него, причем быстро, а вместе с ними будто бы уплывали мысли… «Они бегут, – подумал Николас, – а с ними и мой разум».

В комнате царила тишина. Рэйчел, лежавшая слева…

Часть вторая
Николас

Глава 15

…спокойно спала, не догадываясь о происходящем. Пинки дремал где-то в гостиной, и у себя в детской безмятежно сопел Джонни – в новой кроватке, которой мы недавно заменили его колыбель. В квартире стояла полная тишина, нарушаемая лишь тихим жужжанием холодильника на кухне.

«Бог мой, – подумал я, – цвета удаляются все быстрее и быстрее, словно стремятся набрать скорость убегания, словно их высасывает из вселенной. Вот они достигли границы и исчезают за ней. И мои мысли вместе с ними?..»

Я понял, что вселенную выворачивает наизнанку. Это было странное чувство, и мною завладел страх. Что-то происходило, а рядом никого, даже не поделиться.

Почему-то мне и в голову не пришло будить жену. Я продолжал лежать, глядя на клочья неопределенного цвета.

И вдруг прямо перед глазами возник яркий квадрат. Я понял, что мои оптические нервы раздражены до предела – должно быть, все это вызвано чудовищной передозировкой витамина С. Я сам во всем виноват, виноваты мои попытки исцелиться.

Пестрый, слегка мерцающий квадрат напоминал современную абстрактную картину; казалось, я вот-вот вспомню имя художника. Потом картины стали мелькать с огромной скоростью; за несколько секунд я увидел не меньше двадцати. «Поль Клее – восторженно крикнул я про себя. – Я вижу выставку репродукций Поля Клее! Да не репродукций, а подлинников!»

Во многих отношениях ничего более чудесного и удивительного я не видел в жизни. Как бы ни был я озадачен – и испуган, – я решил лежать и получать удовольствие.

Ослепительный показ современной абстрактной графики продолжался всю ночь. После Поля Клее пошли работы Марка Шагала, затем выставлялся Кандинский, затем художник, которого я не узнал. Десятки тысяч полотен великих мастеров… После двух часов непрерывного показа странная мысль пришла мне в голову. Эти художники не написали такого количества картин, просто физически не могли написать. Одного только Клее я насчитал около пятидесяти тысяч, хотя кадры менялись так быстро, что деталей было не разглядеть.

Во мне зрела уверенность, что со мной вступили в телепатический контакт из какой-то удаленной точки, что выставку экспонатов большого музея показывает бешено вращающаяся телекамера. Говорят, в ленинградском музее собрана богатая коллекция французских абстракционистов; наверное, советские телевизионщики закольцевали снимки картин и в режиме ускоренного воспроизведения посылают их через шесть тысяч миль прямо ко мне.

Впрочем, я не мог принять такую абсурдную идею. Скорее Советы проводят некий телепатический эксперимент, используя экспонаты музея современного абстракционизма просто как материал для передачи некоему подопытному субъекту, а я по неизвестной причине «подслушал» – уж и не знаю, как подобрать более точное слово. Передача предназначалась не мне, я лишь совершенно случайно увидел экспозицию современной графики из ленинградского музея.

Всю ночь я наслаждался великолепным советским шоу; когда взошло солнце, я по-прежнему лежал на спине, без страха или беспокойства, свежий и полный сил после восьмичасового купания в ослепительных красках. Встала Рэйчел и с ворчанием пошла кормить Джонни. Все вроде бы было в порядке; но стоило закрыть глаза, как я видел совершенно четкое изображение того, на что я недавно смотрел: спальня, затем гостиная с книжными полками и пластинками, лампой, телевизором и мебелью; даже Пинки, окрашенный с точностью до наоборот, дремал, как обычно, на кушетке рядом с вывернутым наизнанку по цветовым тонам журналом «Нью-Йоркер».

Похоже, у меня открылось какое-то новое зрение; я бы даже сказал, новое видение. Словно до сих пор я был слеп.

Обычно я звал жену и подробно рассказывал ей свои ночные переживания. Однако сейчас я так не сделал. Они были слишком… странными. Откуда велась эта телепатическая передача? Следовало ли мне как-то на нее отреагировать – к примеру, написать в Ленинград?

После серьезных размышлений я пришел к выводу, что витамин С воздействовал на метаболизм моего головного мозга. В конце концов это кислота, а умственные процессы – связи между нейронами – в кислотной среде активизируются. Не исключено, что яркая разноцветная графика, возникшая у меня перед глазами, есть следствие синхронного срабатывания нейронов по ранее неиспользовавшимся маршрутам. Тогда Ленинград тут совершенно ни при чем; причина и следствие всех явлений – мой головной мозг.

Внезапно я понял – ГАМК![2]2
  ГАМК – гамма-аминомасляная кислота, белое кристаллическое вещество, хорошо растворимое в воде. В больших количествах ГАМК находят в мозге высших млекопитающих, преимущественно в сером веществе и в гипоталамусе. – Примеч. пер.


[Закрыть] То, что я видел – следствие резкого падения уровня ГАМК. Значит, новая цепочка срабатывания нейронов действительно существует!.. Хорошо, что я не успел написать в Ленинград.

В тот день на работу я не пошел, остался дома. Около полудня принесли почту. Нетвердо держась на ногах, я вышел за ней наружу к ряду металлических почтовых ящиков и вернулся в гостиную. А когда разложил корреспонденцию и рекламные листки на кофейном столике, меня озарило совершенно достоверное чувство, и я сказал Рэйчел:

– Послезавтра из Нью-Йорка придет письмо, в высшей степени опасное. Я хочу быть на месте, когда оно придет, чтобы оно не лежало ни одной лишней минуты.

Необычная уверенность меня буквально переполняла.

– Письмо от кого? – спросила Рэйчел.

– Не знаю.

– А ты… его определишь?

– Безусловно.

Назавтра вообще не было никакой почты. Зато следующим днем пришло сразу семь писем, большей частью от молодых начинающих исполнителей. Мельком взглянув на конверты и даже не открыв их, я повернулся к последнему письму – без обратного адреса.

– Вот оно, – сказал я Рэйчел.

– Ты его не откроешь?

– Нет. – Я пытался сообразить, что мне следует с ними сделать.

– Тогда его открою я, – заявила Рэйчел. И открыла. – Обычная реклама, – добавила она, кладя листок из конверта на кофейный столик; инстинктивно, сам не зная почему, я отвернул голову, чтобы на него не смотреть. – Заказ обуви по почте, с особыми подметками, чтобы…

– Это не реклама, – оборвал ее я. – Переверни.

Рэйчел перевернула листок.

– Тут кто-то написал имя и адрес. Женщина. Ее зовут…

– Вслух не читай! – воскликнул я. – Я не хочу знать ее имя – оно загрузится в мой банк памяти.

– Она, наверное, дистрибьютор, – рассудительно заметила Рэйчел. – Ник, это самый обычный рекламный листок.

– Принеси ручку и бумагу, я тебе покажу.

Тем временем я пытался прислушаться к себе и понять, что со всем этим делать. Чувство смертельной опасности только усилилось, когда Рэйчел принесла ручку и бумагу и я сел за стол.

Мне пришлось прочитать рекламу, чтобы расшифровать ее. На черную типографскую краску были наложены ярко-красные слова. Я быстро записал их на отдельном листке бумаги и протянул листок Рэйчел.

– Прочти. Только про себя, не вслух.

– Это тебе, тут твое имя, – проговорила Рэйчел.

– Чего они хотят?

– Речь идет о какой-то определенной звукозаписи – что-то связанное с твоей работой, Ник. Члены партии… Я не могу разобрать, почерк совсем…

– Так или иначе, оно адресовано мне и касается моей работы.

– Как такое может быть? – удивилась Рэйчел. – В заурядном рекламном листке, предлагающем обувь? На моих глазах ты сам составил это послание, выдергивая отдельные слова из текста… Эти слова действительно здесь есть, но откуда ты знал, какие брать?

– Они другого цвета, – объяснил я. – Красные, а остальные – обычные черные.

– Вся реклама напечатана черным! – возразила Рэйчел.

– Не для меня. – Я по-прежнему находился в тягостном раздумье. – Партийная шифровка. Инструкции и имя босса, написанные ее собственной рукой на обороте. Мой связник.

– Ужасно, – прошептала Рэйчел. – Ты…

– Я не коммунист, – искренне заявил я.

– Но ты знаешь, как расшифровать послание. Ты его ждал.

Я взял рекламный листок и впервые перевернул его. И тут у меня в голове раздался голос, который словно бы подвел итог моей собственной умственной деятельности:

– Власти.

Одно слово, относящееся к листку у меня в руке. Не от резидента КГБ, обосновавшегося в Нью-Йорке, как показалось вначале. Не инструкции от Партии. Нет, это фальшивка, подделка, работающая на трех уровнях сразу. На взгляд Рэйчел, обыкновенный рекламный листок. По какой-то необъяснимой причине – сейчас не важно почему – я был способен прочитать его истинное содержание. И на третьем, самом глубоком уровне, это полицейская провокация. В результате я сижу у себя в гостиной, держа в руке неопровержимое доказательство собственной преступной деятельности – достаточно, чтобы на всю жизнь отправить меня за решетку и уничтожить будущее семьи.

Внезапно я понял: от листка надо избавиться. Сжечь. Но что толку? По почте будут приходить все новые и новые шифровки. Пока они не добьются своего.

И снова у меня в голове раздался голос. Теперь я вспомнил: голос сивиллы, я слышал его во снах.

– Позвони в ДАН. Я буду говорить за тебя.

Взяв телефонную книгу, я нашел контактный телефон штаб-квартиры ДАНа в Южной Калифорнии.

– Ты что делаешь? – настороженно спросила Рэйчел. – Ты собираешься позвонить… в ДАН? Но зачем? Боже милостивый, Ник, ты себя погубишь! Сожги эту бумажку!

Я набрал номер.

– Друзья американского народа.

Прорицательница у меня в голове зашевелилась, и я утратил контроль за голосовыми связками; меня поразила немота. А затем начала говорить сивилла.

– Я желаю сообщить, – произнес мой собственный голос, правда, с несвойственными мне интонациями, – что меня преследует угрозами коммунистическая партия. Несколько месяцев они пытались добиться от меня сотрудничества в деле, связанном с моей работой, но я отказывался. Теперь они пытаются добиться своего угрозами и насилием. Сегодня я получил по почте зашифрованное послание. Я не собираюсь выполнять их требования и хочу передать это послание вам.

– Одну минутку, – после некоторой паузы сказал агент ДАНа. В трубке наступила тишина, затем послышались щелчки соединений.

– Важно действовать без промедления, – объяснил я Рэйчел.

– Добрый день, – раздался в трубке голос человека постарше. – Вы не могли бы повторить то же самое, что только что сказали оператору?

– Путем шантажа и угроз коммунистическая партия пытается склонить меня к сотрудничеству в одном деловом вопросе.

– В каком именно?

– Я занимаю ответственный пост в фирме звукозаписи, специализирующейся на народной музыке. Компартия заставляет меня записывать прокоммунистических исполнителей, чтобы их песни, несущие закодированные послания, звучали на радиостанциях Америки.

– Назовите, пожалуйста, ваше имя.

Я назвал свое имя, адрес и номер телефона.

Рэйчел не сводила с меня ошеломленного взгляда, не в силах поверить в происходящее. Да я и сам не мог в это поверить.

– Как именно вас шантажируют, мистер Брейди?

– Я получаю корреспонденцию угрожающего характера.

– Угрожающего характера?

– Меня вынуждают действовать, угрожая расправой.

– Мы кого-нибудь к вам пришлем. Улики не выбрасывайте.

– Там еще есть имя человека, с которым мне надлежит связаться.

– Ничего не предпринимайте. Из дома не выходите. Ждите наших представителей – вас проинструктируют, как себя вести. И спасибо за сообщение, это очень патриотично, мистер Брейди. – Человек на другом конце провода повесил трубку.

– Дело сделано, – сказал я Рэйчел, почувствовав волну облегчения. – Я уже не на крючке. Полагаю, что в течение ближайшего часа в наш дом ворвалась бы полиция.

Теперь же это не имело никакого смысла – я сообщил кому следует. Кризис миновал, хотя и благодаря не мне, а сивилле.

– Но предположим, – пробормотала Рэйчел, – что послание действительно от партии?

– Не может быть. Я никого там не знаю. Я даже не уверен, что партия вообще существует. Стали бы они писать мне, тем более шифровки!

– Может, это какая-то ошибка, и письмо предназначалось другому.

– Тогда пошли они к черту, – отрезал я. Хотя я знал точно, что это провокация. Вернее, знала сивилла. Знал ВАЛИС, в критический момент пришедший мне на помощь.

– Они могут принять тебя за коммуниста, – сказала Рэйчел.

– Ничего подобного. Ни один коммунист не стал бы им звонить. Меня примут за того, кем я и являюсь – за простого американца-патриота. А вообще, ну их к дьяволу, по мне что власть, что коммунисты – одно и то же. Кто безжалостно расправляется со своими политическими соперниками? Кто, борясь за власть, убил Кеннеди, доктора Кинга и Джима Пайка? Враг у нас один – товарищ Феррис Фримонт.

Жена потрясенно смотрела на меня, не в силах вымолвить ни слова.

– Прости, – тихо добавил я, – однако такова правда. Люди не должны это знать. Но я знаю. Мне сказали.

– Феррис не коммунист, – пробормотала Рэйчел, бледная как полотно. – Он фашист.

– Весь Советский Союз во времена Сталина превратился в фашистское государство. Америка была последним оплотом свободы. Нас захватили – изнутри, тихой сапой. Фримонт – первый президент от коммунистической партии. И я собираюсь с ним покончить.

– Боже всемогущий! – прошептала Рэйчел.

– Именно, – кивнул я.

– Ты ни к кому не проявлял раньше такой враждебности, Ник, ни к кому!

– Сегодняшнее письмо, – едва сдерживая ярость, произнес я, – якобы безобидный рекламный листок – это попытка убийства. Меня хотели убить. И до своего последнего вздоха я буду мстить ублюдкам.

– Но раньше ты не питал ненависти к Партии! В Беркли…

– А раньше меня и не пытались убить.

– Думаешь, многие… – Рэйчел не могла говорить. Дрожа, она опустилась на диван возле Пинки. Кот продолжал дремать. – Думаешь, многие знают правду? Ну, про президента?

– Взгляни на его внешнюю политику: торговые сделки с Россией, продажа зерна нам в убыток… Он дает им то, чего они хотят. Соединенные Штаты снабжают Советы, пляшут под их дудку. Нет зерна? Пожалуйста, вот вам зерно. Кончился…

– А наша огромная армия?

– Чтобы держать в узде собственный народ.

– Вчера ты этого не знал, – заметила Рэйчел.

– Все стало ясно, когда я увидел рекламный листок. Когда получил послание от Коммунистической партии – и одновременно от ДАНа. Они работают не против КГБ, а вместе с ним, они заодно; единый разведывательный и карательный орган, и мы все его жертвы, где бы мы ни жили.

– Мне надо выпить, – пробормотала Рэйчел.

– Не расстраивайся. Перемены начались. Достигнута поворотная точка. Мы их разоблачим, и они ответят перед судом за все свои преступления.

– Благодаря тебе?

– Благодаря ВАЛИСу.

– Ты какой-то другой, Ник, – сказала Рэйчел. – Тебя словно подменили.

– Верно.

– Кто же ты?

– Их враг. Который проследит, чтобы они не остались безнаказанными.

– Ты не в силах один…

– Мне назовут имена других.

– Таких же как ты?

Я кивнул.

– Значит, это письмо, – сказала Рэйчел, – не пришло бы без ведома американских властей?

– Именно.

– А как же Арампров?

Я промолчал.

– ВАЛИС и есть Арампров? – неуверенно предположила Рэйчел. – Или ты не имеешь права говорить? Наверное, мне не положено знать?

– Я скажу тебе…

Тут две невидимые руки схватили меня за плечи, причем так сильно, что я охнул от боли. Рэйчел испуганно на меня смотрела, а я не мог выговорить ни слова. Наконец руки меня отпустили, я был снова свободен.

– Что случилось? – спросила Рэйчел.

– Ничего, – произнес я, глубоко вздохнув.

– У тебя на лице было такое выражение… Тебя остановили, да? Ты начал говорить то, что говорить не полагалось… – Она нежно погладила меня по руке. – Ну и ладно, Ник, я ничего не хочу знать.

– Может, как-нибудь в другой раз, – пробормотал я.